Глава XXXV «Между тьмой и светом» (Софи Сентвен)

Церковь Святого Георгия, Могошоая, окраины Бухареста, Румыния

1 января 1953 года

Когда Том исчез было ощущение, будто из комнаты вышел не человек, а сама ось равновесия. Его магия ушла из пространства, оставив после себя тишину, настолько сильную, что даже дыхание казалось нарушением порядка. Церковь вновь стала просто церковью, без его присутствия, без той силы, что наполняла каждый дюйм. Я потянулась ближе к камину, натянула ворот мантии до ушей. Под тканью было сыро, я потела и мне было холодно. Голова ныла, горло саднило, в теле жила тяжесть, какая бывает перед лихорадкой. Мой организм наконец напомнил о себе после трёх месяцев холодных поездок, недосыпа, магических скачков и бесконечных споров с Томом. Я закрыла глаза на мгновение. Вот тебе и Новый год. Чужая страна, церковь, температура и ни одного зелья под рукой. Метель всё ещё бушевала снаружи, ветер бился в стены и окна, словно зверь, ищущий вход. Если бы это был 1980-й, я бы просто вырубила телевизор, выпила кофе и пошла спать. А теперь придётся играть роль хрупкой паломницы и думать, как обмануть священника ради пары страниц в его приходской книге. Я вытянула ноги к камину, чувствуя, как тепло медленно возвращается, и почти задремала, когда раздался мягкий, вежливый стук. Дверь приоткрылась прежде, чем я успела ответить. Георге стоял в проёме вновь без рясы, в чёрном пальто с поднятым воротником, чуть влажным от снега. В свете камина его лицо казалось резче, под глазами легла тень, и у него были такие губы, которые не должны были принадлежать священнику. — Простите, — произнёс он тихо, делая шаг внутрь. — Я постучал, но вы не ответили. Как черт возьми он сумел пройти сквозь щит Тома? Я попыталась подняться, но ноги подкосились. Он успел подхватить меня и это движение было настолько естественным, будто он ждал этого. Его руки были сильные, но ледяные, как будто он не согревался вовсе. — У вас жар, — тихо сказал он, глядя прямо в лицо. — Вам нужно лечь. — Всё в порядке, — пробормотала я, чувствуя, как пульс стучит в висках. — Просто устала. Он чуть приподнял брови, не отпуская мою руку, и не отходя. — Я могу послать мальчика к знахарке. Он только что был здесь, разносил письма. — Не стоит, сэр. — Я подняла взгляд, поняв, что назвала его сэром, а не отцом, но он даже не заметил. — Муж скоро вернётся. Он пошёл за лекарствами. Он сжал мою руку чуть крепче, чем следовало. — Тогда я хотя бы предложу чай с мёдом. И я уже приготовил кашу. — Нет. — Голос прозвучал хрипло. — Спасибо, но я не хочу ни есть, ни пить. Он на секунду замолчал, изучая моё лицо, и я почувствовала, как в его взгляде появляется что-то чужое. Он опустил мою руку. — Простите мою настойчивость, — сказал он наконец. — Просто… сейчас вы не похожи на ту женщину, что вошла сюда вчера ночью. — День был тяжелый, — прошептала я. — И вчера я видела мужа. Это лечит лучше лекарств. Он улыбнулся, но улыбка была странная. — Ваш муж… человек необычный. — Это вы мягко выразились, — фыркнула я и, чувствуя, как кружится голова, прислонилась к спинке кресла. — Но и вы не слишком простой, Георге. Не каждый священник ночует в храме, да ещё и в пальто. — Здесь много сирот, — сказал тихо. — Иногда их приносят ночью. Кто-то должен быть рядом с ними. Эти слова почему-то ударили сильнее, чем следовало. Я представила, как его руки касаются больного ребёнка, как он зажигает свечу в пустом храме… Я на секунду подумала, а если бы Том в своём детстве встретил такого человека? Был бы он тогда тем, кем стал? — Тогда вам, наверное, и отдыхать некогда, — сказала я, стараясь говорить ровно. Он поднял взгляд, глаза были цвета тёмного шоколада, чуть с янтарным блеском, в них было что-то… слишком глубокое. — Иногда я думаю, что усталость — это грех, сродни унынию или любодеянию, — произнёс он, глядя на меня так, будто видел насквозь. — Но вам, София, стоит беречь себя. Ваше сердце бьётся слишком быстро. Я вздрогнула. Он не мог этого знать. — Я проведу вас в одну из комнат, — продолжил он, поднимая руку. — Там теплее. Камин я всё же растопил с ночи. — Благодарю, Георге, — ответила я, стараясь не выдать дрожь. — Но мне и здесь неплохо. Он сделал шаг ближе, и воздух вокруг будто стал плотнее. — Вы не боитесь холода? — Я уже не боюсь того, что обычно пугает женщин, — отрезала я. — Простуда — меньшее зло. — Ваша смелость граничит с безрассудством, — прошептал он, наклоняясь. — И всё же в вас есть нечто… редкое. Душа, пылающая огнём всегда на вес золота. Особенно в это время. Я почувствовала, как в висках пульсирует кровь, как будто температура поднялась ещё больше. Его голос был не голосом, а шёпотом в глубине сознания. Я моргнула, и в этот миг пространство будто дрогнуло, огонь в камине вспыхнул, а в воздухе запахло ладаном и чем-то металлическим. Я попыталась выпрямиться, но ноги отказались слушаться. Мир поплыл. Георге шагнул вперёд и поймал меня за талию осторожно, но с силой. Его пальцы всё ещё были ледяные. Я ощутила их через ткань, как прикосновение смерти. — Всё хорошо, — сказал он тихо, слишком тихо. — Просто закройте глаза. Я подняла взгляд. Его лицо были слишком близко, глаза темнее ночи, а дыхание пахло ладаном. И прежде чем я успела оттолкнуть его, сознание провалилось в густую чёрную тьму. Последнее, что я почувствовала был холод. Холод, такой же, как у него.

Неизвестное место

Дата не определена

Я проснулась от глухого звона в ушах. Такого сильного, что сперва решила, будто кто-то бьёт по колоколу прямо у моей головы. Но потом поняла, что это мой собственный бешеный пульс. Я открыла глаза и ничего не увидела. Тьма. Паника вспыхнула мгновенно. Рука дрогнула, но не двинулась. Сначала я подумала, что связана, но потом поняла, что тело просто не слушается. Словно я лежала в глубокой воде, а мышцы стали чужими и тяжелыми. Я попыталась поднять голову, и только после нескольких мучительных секунд шея послушно дернулась, больно ударившись о что-то твёрдое. Моё дыхание сбилось. Я судорожно втянула в себя воздух, но в нём не было жизни, только запах камня и чего-то… прелого. Где-то рядом капала вода. — Том… — выдохнула я, но голос сорвался. Слова не прозвучали, а просто растаяли в воздухе. Горло саднило, язык был словно обожжён, губы потрескались. Я собралась и попыталась пошевелиться. Пальцы нашли под собой холодную плиту. Я провела рукой вбок и наткнулась на влажную стену, обросшую мхом. Камень был ледяной. Всё вокруг пахло подземельем. Где я? Секунда и память ударила как ножом. Церковь. Комната. Георге. Его руки, холодные как лёд. Запах ладана и тьма, в которую я провалилась. Меня будто обдало кипятком изнутри. — Нет, нет, нет… — прошептала я, ощупывая камень подо мной. Я провела рукой и почувствовала что-то тёплое и липкое. Я судорожно отдёрнула пальцы. Сердце колотилось, горло сжалось. Я медленно опустила руку к поясу, где прятала нож, что достала в Бухаресте, но нащупала только пустоту. Паника нарастала, но вместе с ней и злость. На себя, на него, на это проклятое место. Я глубоко вдохнула, закрыла глаза. Если я не вижу, значит, придётся чувствовать. Я сосредоточилась, вспоминая то, чему учил Том: не паниковать, опираться на магию, на внутреннее ядро силы. Пальцы дрогнули, и в груди отозвалось слабое покалывание. Мой магический резерв был почти пуст, но искра осталась. Где-то в глубине темноты, в нескольких метрах от меня, что-то шевельнулось. Едва слышно, как шелест ткани. — София, — произнёс голос мягко, почти ласково. Я замерла. Голос был бархатный, слишком спокойный, слишком знакомый. Я судорожно обернулась на звук. И поняла, что он стоит рядом. Настолько близко, что я почувствовала на шее холод его дыхания. — Ты… меня отравил… — прошептала я, чувствуя, как язык едва ворочается во рту. Он склонился ближе и по коже побежали мурашки. — Нет, София. Я вас спас. Ваш спутник бросил вас, а я не мог позволить, чтобы такая душа угасла. Я попыталась оттолкнуть его, но мышцы не слушались. Тело ныло от слабости, а сознание то погружалось в вязкую тьму, то всплывало на поверхность, где был только он. — Чертов… фанатик, — выдавила я, чувствуя, как горло режет боль. Он не ответил. Только слегка наклонился и я почувствовала резкий, пронзительный укус в запястье. Кожа разорвалась мгновенно и меня ослепила боль. Я вскрикнула, но звук сорвался, утонул в рычании. Холодные пальцы прижимали мою руку, а губы жадно тянули кровь. Он начал медленно ложиться на меня. Его тело было тяжёлым, но не тёплым, наоборот, леденящим, как будто он высасывал из меня тепло и жизнь вместе с каждым глотком. — Отвали… — прошептала я, будто сквозь толщу воды. — Вы не понимаете, — произнёс он у самой шеи, голос стал почти ласковым, как у любовника. — Это очищение. Жизнь без боли, без холода, без страха. Разве вы не хотите покоя, София? Я слабо ударила его. У меня получилось, но ладонь встретила каменную грудь. Он даже не шелохнулся. Только отстранился чуть, глядя прямо в глаза. Вблизи я увидела, что они изменились: зрачки почти исчезли, радужка сияла мутным алым светом, словно в них горела кровь. — Ты… вампир, — прохрипела я, чувствуя, как из раны на запястье течёт кровь. — Я — священник, — сказал он мягко, как будто объясняя очевидное. — Но мир больше не различает свет и тьму. Иногда спасти можно лишь тем, что другие зовут проклятием. Его губы снова приблизились и почти коснулись моих. Я почувствовала запах своей крови и попыталась закричать, но из груди вырвался сдавленный звук, больше похожий на хрип. — Том! — проговорила я, уже не разбирая, слышит ли кто-то, где я вообще нахожусь, где он. — Том… Он сжал моё запястье крепче, как будто хотел вдавить пальцы под кожу. — В тебе есть огонь. Огонь, способный насытить… Я захлебнулась воздухом. — Уйди… прочь от меня, чудовище… Он провёл языком по ране на моей руке. — Разве ты не хочешь этого? — спросил он тихо, почти ласково. — Разве не устала от боли, от холода и власти? Я вырвала руку, тяжело дыша. Кровь капала из раны, мысли горели в голове, словно пожар. Мир плыл перед глазами, всё поплыло, в ушах шумело, но я всё ещё была жива. И в этот момент я увидела перед собой Тома вместо вампира. Они словно смешались в одно мрачное, хищное лицо с багряными радужками. Я вздрогнула, пытаясь понять, не галлюцинация ли это. — София… — услышала я отдалённо, будто сквозь сон, и закрыла глаза.

***

Меня пронзила резкая, яростная боль. Я закричала, а когда открыла глаза, всё было по-прежнему: та же плита, та же влажная от мха каменная кладка рядом, тот же вкус крови в воздухе и уже на языке. Я не умерла, но и не проснулась. Георге был рядом. — София, — услышала я знакомый голос, теперь без ласки, в нём было что-то холодное и торжествующее. — Всё кончится скоро. Скоро ты будешь спасена. Будет только чистота. Меня приподняли, и я почувствовала, как пальцы сдавливают моё запястье. Острая боль обожгла запястье, он вновь жадно вонзился зубами, как животное. Я попыталась вырваться, но сил не было. Я заорала, отчаяние захлестнуло, он приподнялся заглянул мне в глаза. — Ты не умерла, — прошептал он, и в голосе появилась хрипотца. — Судьба не сводит нас просто так. Он провёл пальцами по моему виску, по щеке, чуть задержался на губах. Его прикосновение обожгло сильнее укуса. — Ты чувствуешь? — спросил он тихо. — Мы уже связаны. Я вижу твой свет и твою тьму. Я могу дать тебе свободу. Отдай мне свою душу, и мы уйдём туда, где нет времени и смерти. Я попыталась вырваться, но он легко прижал меня к камню одним движением. — Отпусти меня, — прохрипела я, чувствуя, что сознание снова уходит. Он наклонился ближе, его губы почти касались моего уха. — Отпустить? Нет, София. Твоя душа та самая. Я узнаю её по запаху, по голосу, по свету в глазах. Ты не понимаешь, ты уже не уйдешь. Я зажмурилась, борясь с тошнотой, страхом и новой волной слабости, что накрыла, как прилив. Но где-то внутри, на самом дне, всё ещё пульсировала магия, тёмная и яркая, как обещание, как проклятие, как зов спасения, которое всегда приходит тогда, когда не ждёшь.

***

Я резко распахнула глаза, мозг словно ударила молния. Стены, камень, даже воздух показались ещё холоднее, чем до этого, и я не сразу поняла, что происходит. Первое, что я почувствовала была тёплая тяжесть на груди и бёдрах. Он вновь лежал на мне, а губы скользили по шее медленно, неторопливо, с каким-то пугающим мастерством. Его, теперь уже тёплое дыхание, щекотало ухо, касаясь кожи так близко, что меня передёрнуло. Я не сразу осознала, где нахожусь, сколько времени прошло, и когда я вообще потеряла сознание. Но тело помнило боль в руке и саднящую свежую рану от укуса. Кровь стучала в висках, сердце билось учащённо от беспомощности, от ярости, что смешались с отчаянием. Я вновь попала в ту Московскую ночь. Он целовал меня слишком легко, будто только что закончил пить кровь, и теперь пытался замаскировать следы. Касался губами кожи груди так, словно утешал, а не мучил. Я почувствовала, как в голове проносится волна спутанных и панических мыслей, но при этом болезненно чётких. Мерлин… неужели так оно и происходит? Так они и обращают, выпив всю кровь из тела? Но вдруг он меня убивает, а не обращает? Где-то в глубине оставалась трезвая часть сознания, которая судорожно цеплялась за мысли о Томе, о том, что он должен быть где-то рядом, что его магия не может меня отпустить, что связь между нами сильнее любой клыкастой одержимости. — Ты всё больше пахнешь мной. — Прошептал Георге мне на ухо, голос его стал не просто тёплым, а обволакивающим. Его рука сжала меня чуть крепче, как будто я уже принадлежала ему. Я попыталась пошевелиться, но каждый сустав будто был забит гвоздями, а рука горела от укуса так сильно, что казалось, вот-вот потеряю сознание вновь. В голове вертелись вопросы: сколько времени я здесь, сколько длилось это забвение? Сколько крови он выпил, что я так плохо себя чувствую? Слова комком застряли в горле, я зажмурилась, собираясь с силами, и прохрипела, почти не своим голосом: — Том… — я тянулась к нему всем своим существом, мысленно звала, надеясь, что он почувствует хоть что-то сквозь эту пропасть. Георге склонился ближе, и я ощутила на щеке его тёплое дыхание. Он ласково провёл пальцами по моим губам и всё тело отозвалось на этот жест глухим протестом. — Том? — переспросил он с неожиданной нежностью, словно пробуя это имя на вкус, — Ты всё ещё думаешь о нём? Даже теперь, когда твоя кровь поёт во мне? Я не могла выдавить ни слова, только посмотрела на него снизу вверх. В его лице не было ни страха, ни злости, лишь хищная уверенность и странная печаль. Он склонился ко мне ближе, коснулся носом щеки. — Скоро всё закончится, София. А он… — он замолчал, и в его голосе прозвучала почти жалость, — он тебя не спасёт. Я попыталась сжать кулак, чтобы почувствовать хоть что-то, но тело отказывалось слушаться. Стало невыносимо больно не только от укуса, но и от чувства полной беспомощности. Я выдохнула, с трудом набирая воздух, и, стиснув зубы, нашла в себе остаток сил. — Он… найдёт меня, — прошептала я сдавленно, но твёрдо. В ответ он только улыбнулся, склонился к моей шее и прошептал, как проклятие: — Жди… свою погибель. И в этот момент он вонзился в мою шею, в груди что-то хрустнуло то ли от отчаяния, то ли от остатка магии, что всё ещё тлела где-то внутри, едва-едва, как искра, что не даёт потухнуть огню в самый чёрный мороз. Я заорала так, что собственный крик будто разрезал не только глухую темноту, но и саму ткань пространства. Боль была нестерпимой, казалось, когти и клыки впились не в кожу, а в саму душу. И это вывело меня из остатка ступора. Магия внутри взорвалась чем-то древним и почти дикарским. С пальцев сорвался живой, плотный огонь, вырвавшийся не столько из ядра, сколько из самой глубины страха и ярости, что копились во мне. Пламя тут же обрело форму огромной змеи, сверкающей, как жидкое золото, в одно мгновение пронеслась по воздуху, впившись в грудь вампира. В тот же миг Георге попытался отпрянуть, но даже его сверхъестественная скорость не спасла. Огонь охватил его с головой. Я видела, как его кожа мгновенно вспухла, затем почернела и стала сыпаться, как старая пергаментная бумага. Он завыл, опускаясь на пол, но было уже поздно. Жар был такой силы, что даже каменные стены покрылись трещинами. Запах палёной плоти смешался с запахом ладана и крови, и стояла такая гарь, что в глазах потемнело, несмотря на источник света. Он сгорел почти беззвучно, так же, как проявляется за гранью человеческого опыта всё чудовищное. Я лежала на камне, вся в какой-то жидкости, то ли пот, то ли моча, горло хрипело от нечеловеческого напряжения. Огонь, вырвавшийся из меня, был первородным взрывом, вызванный не просто магией, а инстинктом выживания. Сродни тому, что я создала в 49-м. Я с трудом сообразила, что вырвалась на свободу только тогда, когда стальная дверь у выхода исчезла под натиском змеи, превратившаяся в лужу металла на земле. В пещеру хлынул лунный свет. Перед глазами плясали пятна, всё тело дрожало, руки и ноги не слушались, и только осознание того, что я жива, держало меня на грани. Я попыталась подняться, но тело было слишком тяжёлым, и я буквально скатилась с плиты, приземлившись на колени и ладони. Я с ужасом увидела, что на камне остались тёмные пятна крови, а вокруг валялись женские платья, старые сапоги, рваные чулки, и между ними кости, кости… слишком много костей, чтобы поверить в совпадение. Некоторые черепа были ещё с прядями волос, на других сохранились остатки украшений. Я поняла, что лежала на настоящем жертвенном алтаре. Меня захлестнула паника, и, на четвереньках, хватая ртом воздух, я поползла прочь из этого мрака, пока не оказалась на выходе под открытым ночным небом, где горы вздымались тёмными громадами, а небо светилось звёздами, которых я не видела так близко с самого детства. Дыхание сбилось, сердце выпрыгивало из груди, но я двигалась вперёд, как раненый зверь, задыхаясь от боли и ужаса. Змея, что вырвалась из меня, оставила после себя не только тропу в пещере. На земле была чёткая чёрная полоса, выжженная так, что даже подмёрзшая земля треснула. Я увидела, как эта огненная дорожка ведёт от пещеры дальше через лес, сопровождённая сожжёнными стволами, почерневшими кустами и даже несколькими обугленными тушками кроликов, застигнутых пламенем врасплох. По правде, если бы не эта огненная змея, я бы не нашла выхода, вокруг были только густые заросли, валуны и снег, который уже начал засыпать свежие следы побега. Я ползла по этой дорожке, цепляясь за каждый комок земли, за каждую ветку, и только одно держало меня на плаву — отчаянное желание выбраться и спастись любой ценой. Впереди виднелось озеро, до которого было не больше девяти ярдов, но и они показались мне вечностью. Каждый вдох отдавался болью в груди, каждая попытка подняться — вспышкой в глазах. Но я знала, что надо добраться до воды. В голове стучала только одна мысль. Том, Том, Том… В озере отражался лунный свет и я в какой-то момент увидела собственное отражение и не узнала себя. Лицо было белое как полотно, глаза расширены, губы в крови. Я встала на колени прямо у воды, жадно зачерпнула её руками и приложилась к ледяному озеру. Вода обожгла горло, вернула к жизни и я впервые с того момента, как меня укусили, поняла, что всё это не сон. Вокруг стояла такая тишина, будто сами горы не давали никому дышать рядом. Я сидела у воды, мокрая, грязная, но свободная. Впереди был только лес и звёзды, а за спиной, сожжённая пещера, где остались смерть, которую я чудом избежала, и моё первое убийство. Я закрыла глаза, дрожа всем телом и почувствовала, что вернулась. Теперь надо найти Тома.

***

Я очнулась от странного ощущения, словно мир качнулся, и меня подхватили на руки. Всё тело болело, но на груди было что-то мягкое, тёплое, знакомое. Ткань, в которую я была завернута, пахла воском, мёдом и тем особым ароматом, который мог принадлежать только одному человеку. Я вдохнула глубоко и на миг показалось, что я всё ещё сплю. Но потом осознание пришло волной. Я жива, но я вновь в чьих-то руках! Я дёрнулась и крик вырвался прежде, чем разум успел вмешаться: — Изыди! Изыди! — Голос был хриплым, сорванным, почти животным. Я начала слабо брыкаться, но яростно, пока руки, державшие меня, не прижали сильнее. — Сентвен, это я! Я! — Голос. Его голос. Я моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд. Свет был ослепительно белым, будто меня держали прямо под солнцем, и глаза не выдерживали. Мгновение, и передо мной проступило лицо. Угловатое, осунувшееся, почти измождённое, с чёрными тенями под глазами и сероватой кожей. Но это был он. Том. — О боже… Том, — прошептала я, чувствуя, как в груди что-то ломается. Он выглядел так, будто сам вернулся из преисподней. Скулы обострились до болезненности, губы сухие, взгляд мрачный и горящий. Его волосы, обычно аккуратно зачёсанные, теперь падали спутанными прядями на лицо. Одежда висела, будто стала велика. Он держал меня, но, казалось, сам едва стоял на ногах. — Ты… — начала я, но он склонился ближе, прижав лоб к моему виску. Его дыхание было горячим, как пламя. — Сорок дней, — прошептал он низко, почти не дыша. — Тебя не было сорок дней. Мир пошатнулся. Я не сразу поняла смысл. Сорок… дней? — Я не мог тебя найти, — продолжал он, его голос дрогнул и сорвался на хрип. — И если бы ты не вернулась… я бы спалил весь этот проклятый континент, пока не нашёл бы пепел, похожий на твой. — Его рука сжала моё плечо, как будто он и сейчас всё ещё чувствовал тот страх. По спине побежали мурашки. Я попыталась заговорить, но губы не слушались. И именно в этот момент за его спиной что-то выдохнуло. Гулкий, громкий звук, от которого земля под нами будто дрогнула. Я замерла. Воздух пахнул серой, дымом и чем-то древним, первобытным. Том поднял голову, и его глаза на миг сверкнули чем-то нечеловеческим, знакомым мне блеском той силы, что не нуждается в палочке. — Я сейчас умру, — выдохнула я едва слышно, чувствуя, как к горлу подступает паника. — Чёрта с два, Сентвен, — отрезал он глухо, и в голосе теперь зазвучала сталь. Он поднялся, не выпуская меня из рук, и я поняла, что он держит меня. Его движения были быстрыми, уверенными. Я повернула голову и тогда увидела. За его спиной, в нескольких ярдах, стояло существо, от которого кровь застыла в жилах. Дракон. Настоящий. Чёрный, как ночь, словно созданный из теней. Глаза как два огромных угольных озера, в которых отражался солнечный свет. Крылья сложены, но даже так он казался выше трёхэтажного дома. В воздухе клубился пар, исходивший из его ноздрей, и каждая искра в этом дыхании была живой, горячей, словно в нём дремало само пламя ада. Я не могла дышать. Мир сузился до этого зрелища: Тома, державшего меня на руках, и чудовища, послушно стоящего за ним, как сторожевой пёс. — Святая Моргана… — прошептала я, едва в силах говорить. — Ты сумел… — Да, — произнёс он быстро. Он посмотрел на меня сверху вниз, и в этом взгляде было что-то новое. Не просто гордость, не просто сила. Это была тишина после бури, уверенность после безумия. Он повернул нас к дракону. — Я нашёл его у заводчика, пришлось изощриться, чтобы забрать его, — сказал он ровно. Он шагнул вперёд, и дракон склонил голову, выпуская облако пара прямо в меня. От этого жара у меня пересохло во рту. Том осторожно поставил меня на землю, всё ещё придерживая, и я увидела, как его рука легла на шею зверя. Чешуя вспыхнула серебром. — Ты приручил его… — прошептала я, не веря глазам. — Нет, — ответил он тихо. — Я его убедил. Теперь, мы уходим отсюда. Лес за спиной оживал от ветра, снег осыпался с ветвей. Я стояла босиком, дрожа, но впервые за долгие месяцы не чувствовала холода в костях. Том обнял меня, коснувшись губами моего виска, и тихо добавил: — Будь проклят твой чёртов обет.

***

Когда мы вернулись в нашу комнату таверны в Бухаресте, Том занёс меня на руках, как будто я ничего не весила. Он прошёл через узкий коридор, толкнул дверь плечом и осторожно положил меня на кровать, где ещё сохранялось слабое тепло от камина. Ткань простыней пахла воском, пылью и сигаретами. Дракон остался на границе Карпат. Когда мы с него слезли, он взмахнул крыльями и взлетел вверх, уносясь туда, где я никогда не бывала ни до, ни после. Дальше нас ждал румын, молчаливый, крепкий мужчина в тёмной шапке. Его магловская машина стояла у дороги. Видимо, он ждал Тома. Я помню, как Том коротко сказал ему что-то и помог мне забраться внутрь на заднее сиденье. Помню, как дорога до таверны пронеслась сквозь снежную пустоту, будто во сне. Теперь я лежала, и тело было словно не моё. Каждая кость отзывалась гулом, мышцы дрожали. Том стоял рядом, всё ещё в пальто, тяжёлые ботинки оставили следы талого снега на полу. — Лежи, — сказал он тихо, почти беззвучно. Голос был с хрипотцой, уставший, но твёрдый. Я закрыла глаза, чтобы собраться, перевести дыхание. В висках стучало. За стеной раздавались голоса, глухие шаги, шарманка играла старую мелодию, и всё это сливалось в одно блеклое эхо, как из другого мира. Не засыпай. — Голос прозвучал прямо в голове. Он прошёл по сознанию, как ток, и я дёрнулась, резко распахнув глаза. Том стоял рядом. Пальто он уже снял, рукава рубашки были закатаны, и я увидела ожоги на его руках, они шли вдоль вен, как метки от работы с драконом. — Нужно всё проверить, — произнёс он спокойно, почти деловым тоном, хотя голос едва держался. Он поднял палочку и из неё вышел золотистый свет. Он держал руки в нескольких дюймах над телом, и пространство между нами начало уплотняться. Воздух стал густым, в нём чувствовалось его ядро. Магия Тома всегда была ощутимой. Потом он осторожно коснулся меня, с точностью врача, но я чувствовала, как под этой сдержанностью прорывается страх, злость, боль. Его пальцы останавливались на запястье. Он читал меня, слой за слоем, как книгу, и я знала, что он ищет. На секунду я подумала, что он выдохнет, что отпустит. Но потом его лицо изменилось. Он резко потянулся вперёд, схватил край платья и рывком разорвал ткань. Воздух в комнате словно взорвался. Я вскрикнула, но не от боли, а от звука. Он не смотрел на меня как мужчина — это был взгляд охотника, исследователя, мага, который видит угрозу. Его глаза стали узкими, зрачки вытянулись в вертикальные щели. На мгновение я увидела в них то, что видела в глазах змей. Потом он медленно выдохнул, словно сдерживая себя. — Салазар… — прошептал он, почти беззвучно. Я последовала за его взглядом и похолодела. На коже, на груди и плечах, на руках, под рёбрами были следы. Десятки укусов, тёмных, будто прожжённых. Некоторые кровоточили, другие поблёскивали следом от зубов, оставляя симметричный, почти ритуальный узор. Я машинально прикрыла грудь руками. Кожа горела от прикосновения. Том закрыл глаза, и тень прошла по его лицу. Он был спокоен, слишком спокоен, но воздух вокруг нас снова начал дрожать от сдерживаемой силы. Я смотрела, как он молча отходит к окну, сжимая в руке палочку. — Том, у тебя ведь есть сигареты? Дай мне, пожалуйста, — прохрипела я, пока он стоял у окна, спиной ко мне. Нужно было его отвлечь, да и себя тоже. Он не ответил сразу. Только слегка повёл плечом, будто проверяя, в состоянии ли говорить, и достал из внутреннего кармана серебристую сигаретницу, открыл её, достал сигарету. Пламя вспыхнуло на кончике палочки и он затянулся. Дым потянулся тонкой струёй, заполнив комнату. — Твоё ядро не тронуто, — произнёс он медленно, будто убеждая не только меня, но и себя. — Но тело обессилено. Он, вероятно… — Том замолчал, сделал затяжку, выдохнул и закончил: — Вероятно, кормил тебя своей кровью, чтобы ты не умерла. Я застыла, вглядываясь в него. Его профиль был резким, мраморным, будто выточенным из тени. Дым извивался вдоль его лица, и серо-чёрные глаза светились. — Я нихрена не помню, — выдавила я, чувствуя, как голос срывается, — но, кажется, говорил, что у меня особенная душа… что я сильная. Том медленно закрыл глаза, провёл пальцами по векам, вдавливая их, будто хотел стереть из памяти то, что слышит и видит. — Я видел его логово, — сказал он чуть громче. — София, это проклятые создания. Он кормился тобой сорок проклятых дней. Сорок. Это не поиск души — это жажда. Он высасывал жизнь, чтобы чувствовать себя живым. Если бы он хотел обратить тебя, он бы справился за трое суток. И ты была не первая. Я попыталась подняться. Кости ныли, но злость придавала сил. Я протянула руку, требовательно, почти по-детски: — Дай сигарету, Том. Он посмотрел на меня, не двигаясь, как будто решал, стоит ли вообще отвечать. Потом коротко мотнул головой. — Ты не выдержишь затяжку, — сказал он. — ты бросила больше двух лет назад. — Дай, — повторила я. — Мне плевать. Он закурил вторую, но не подал мне. Просто стоял, глядя в окно. Ветер колотил ставни и его отражение в стекле казалось чужим тёмным, истощённым, но несломленным. — Я голову поломал, — произнёс он наконец, выдыхая дым. — Неделю искал способ обойти обет. Семь ночей без сна. А потом ещё три, чтобы договориться с драконом. Я не спускался с него, не вылезал из его сознания. Ты даже не представляешь, что я почувствовал, когда сегодня утром случайно увидел след размером с поезд возле пещеры. Я думал, что там только пепел. Я слушала его, сжимая края одеяла. Внутри всё крутилось. — Том… — сказала я, тихо, но он обернулся и перебил меня: — Твои укусы омерзительны, — прошипел он, отбросив сигарету в камин, и она вспыхнула. — Мне искренне жаль, что тебе пришлось пройти через это, Реддл, — выдохнула я, голос дрожал от злости, — но это я, блять, была кровяной подушкой у проклятого вампира! Он дернулся, будто от удара. — Осторожнее, — сказал он, но было слишком поздно. Я встала, но тело не выдержало, ноги подкосились, и я рухнула на пол. Воздух вырвался из лёгких, удар пришёлся в плечо, и боль пронзила всё. Том был рядом мгновенно. Он опустился на колени, схватил меня за руку, другой обхватил под спину. — Не двигайся, — приказал он. Голос стал низким, хриплым. — Я сказал, не двигайся. Я уткнулась лбом в его грудь. От него пахло его запахом, но запах был концентрированный до невозможности. Он дышал ровно, и я уже знала, когда он дышит так ровно, внутри у него всё рвёт. Он отпустил меня, откинулся назад на пол и упёрся локтями в колени. Руки всё ещё едва дрожали, но я заметила. Его волосы свисали на лицо, и я увидела, что он не просто устал. Он был выжжен. — Ты уже пережила одно насилие, тебе хватит сил пережить и это, — проговорил он уже спокойнее. — Но я не собираюсь делать вид, что ничего не произошло. — К сатане твоих вампиров, — выдохнула я, чувствуя, как горло саднит и голос срывается. — К сатане эту проклятую религию. К сатане их страну. Он протянул руку и положил мне на голову, большим пальцем слегка провёл по виску. — Я попробую убрать следы бадьяном. Ложись, — произнёс он, уже переходя в свой деловой тон, когда он не мужчина, а тот самый Том Реддл, который лечит, слушает, правит, запрещает. Я легла на пол. Он был холодный, но крепкий, и после того камня этот пол казался почти родным. В голову тут же ударило воспоминание о грубой каменной плите, о том, как кожа липла к камню от крови, и я дёрнулась. — Контрацептивное тоже дай, — хрипло сказала я. — Он ничего не сделал, — проговорил Том. — Ничего. — Магией притянул сумку с зельями, бутылочки подпрыгнули и легли рядом с его коленками. — Он кормил тебя своей кровью и кормился сам. — Но нужно очиститься полностью, — не отступала я. Мне нужно было знать, что от него не осталось ни капли. — Всё, что тебе нужно — это бадьян и крововосполняющее, Сентвен, — сказал он и открыл флакон. Запах был резкий, травяной, знакомый после Лютного. Холодное зелье пролилось на плечо, на грудь, туда, где остались следы. Я закусила губу до крови, потому что бадьян щипал так, будто меня опять кусали. Том вёл пальцами точно, не пропуская ни одного укуса. Там, где зелье впитывалось, укусы темнели и будто расползались, растворяясь. Он работал тщательно. Я схватила его за колено и сжала. — Я пережила одно насилие, значит и ты переживёшь, — прошипела я, глядя ему в лицо. — Мы оба это переживём. Он замер на секунду, будто эти слова ударили по нему не хуже заклятия. Потом резко выдохнул, вытер руку об брюки и сказал уже другим голосом, более низким: — Я убью его. — Том, я сожгла его. Сожгла собственными руками. Адский огонь пожрал его на моих глазах. Его не осталось. Он посмотрел на меня, так, будто хотел проверить правду в моей голове. Потом опустил взгляд и закрыл лицо ладонями. Вены вздулись на его запястьях, плечи чуть дрогнули. Я посмотрела на его пальцы. — Где моё кольцо? — спросила я. Вспышка паники была такая резкая, что я сама удивилась. — Где моё кольцо? Он не убирая ладони, лишь покачал головой. — Том. Где моё кольцо?! — уже выкрикнула я, резко садясь и хватая его за руки, чтобы оторвать от лица. Когда я стянула его ладони, я чуть не отпрянула. В глазах у него стояли слёзы. Не текли, нет, стояли, делая взгляд влажным, хищным и беззащитным одновременно. Я на секунду подумала, что это снова кошмар, снова сон, но нет, это был он. — Когда я вернулся в эту чёртову церковь… — начал он быстро, почти срываясь, — спустя полчаса, как и обещал… тебя не было. Камин был погашен. И всё, что осталось — кольцо на твоей мантии в кресле, где ты провела последнюю ночь. — Он чуть подтянул меня к себе, и голос сорвался: — Я думал, ты сбежала с ним. Думал, что всё повторяется, как в прошлом году с теми маглами. Сентвен, ты понимаешь, что я не имею права проходить через такое?! Он говорил мне в лицо так близко, что я видела красную сетку капилляров в его глазах, слышала запах сигарет. — Он пришёл почти сразу, как ты ушёл, — выдавила я, — предложил… — я сморщилась, — предложил комнату, чай, чтобы я отогрелась. Я отказалась, как мы и договаривались. — Я сглотнула. — Но меня трясло. Он будто… в транс меня ввёл. А дальше… дальше была пещера. Его голос. Укусы. Слова про мою душу и свободу. Том отпустил меня и отвернулся, словно ему нужно было расстояние, чтобы не сорваться. Поднялся и подошёл к окну, упёрся ладонями в подоконник, опустил голову. — Мысль, что он тебя похитил, пришла только спустя несколько часов, — сказал он в сторону. — Когда злость отступила. Когда я понял, что ты бы не ушла, не после всего. — Он повернулся обратно. — Я пошёл в архив, открыл книги за 1700 годы. София… — он посмотрел прямо в меня, — эта церковь в честь святого Георгия. В честь него. Он был священнослужителем уже в том веке. Он был при дворе Валахского господаря Константина Брынковяну и у них были тесные связи. — Том сжал пальцы. — Потом пришли турки и его казнили. В первый раз. Я слушала, и мороз пробегал по коже сильнее, чем от снега. — Мы столько искали следы вампиров, — продолжил он, — а он был рядом. В моих руках, в нашем разговоре, в твоих смешках про атеизм. В его глазах, когда он на тебя смотрел. — Том щёлкнул пальцами. — И всё так складно! В самом конце наших поисков! Он сам говорил: «В нашу церковь часто приходят не искать, а чтобы их нашли». Я тогда не придал значения. Думал, это его пасторские словечки. А это была охота. Я нашёл четыре клана в Карпатах, — сказал он, глядя на меня так, будто оправдывался. — С двумя договорился, я ведь не мог искать тебя напрямую. Я просто летал над горами. Но кланы помогали искать. С аристократами было проще всего, они хоть держатся кодекса, но тебя не было нигде. Этот ублюдок скрывал свою пещеру и от своих, он не жил с ними, питался самостоятельно. Он был… — Том чуть помедлил, подбирая слово, — он был не только вампиром. Он был фанатиком, а это хуже. — Он говорил, что я огненная душа, — тихо произнесла я. — Что никто, кроме меня, не продержался так долго. — Монстры любят романтизировать голод, — отрезал Том. — Любой, кто живёт больше человеческой жизни, начинает придумывать себе мифы. Так проще убивать и проще оправдывать, что на полу у тебя десятки тел. — Он сжал кулаки. — Не смей думать, что он тебя выбрал, он тебя поймал. Плечи болели, рука жгла, но внутри становилось теплее, не из-за бадьяна, а от того, что он говорил об этом вслух, что не делал вид, будто ничего не случилось. Что злился и не только на меня. Он потянулся за ещё одной склянкой, я запрокинула голову. — Том, — сказала я уже тише. — Ты не виноват. Он на секунду застыл. Виноватый всегда замирает, когда слышит это. — Ещё хоть одно слово в эту сторону и я верну тебя в Англию, — произнёс он ровно. — Ты будешь жить в моём доме под присмотром домовиков, а я закончу всё один. Ты меня поняла? — Поняла, — сказала я, не споря, потому что видела, что если сейчас я начну вытаскивать из него вину, он сорвётся. Он кивнул, открыл крововосполняющее и поднёс к моим губам. — Выпей, а потом нужно уснуть.

***

Я проснулась и уставилась на него, пытаясь понять, это сон или правда он здесь, в этой румынской дыре, сидит у моей кровати и спит в одежде, вполоборота, с зажатой челюстью, будто даже во сне не позволял себе расслабиться. Он приоткрыл глаза, сначала один, потом второй. Мгновение смотрел не на меня, а куда-то мимо, словно проверял пространство на отсутствие угроз и наличие меня. И только потом перевёл взгляд на меня. — Тише, — сказал он сонно, но всё равно властно. — Без резких движений. — Я… — голос сразу сел. Горло саднило, как будто меня поили кислотой. — Я дома? — Настолько, насколько это возможно в Румынии, — ответил он и убрал ноги с кровати. Потянулся и я услышала, как его позвоночник хрустнул. Вид у него был… взрослый и уставший. Не тёмный лорд, не гениальный легилимент, а мужчина, который сорок дней нормально не спал и сегодня тоже не лёг. Я огляделась, мы были всё в той же комнате, только теперь она была почти вылизана. Мантии убраны, зелья стояли на столе аккуратно в ряд, окно было вымыто, ковёр очищен. На мне была моя чистая ночная сорочка, значит, он меня переодевал. Я посмотрела на него выразительно. — Ты выглядишь ужасно, — сказала я, чтобы сбросить комок в горле. — Как будто тебя самого сорок дней держали в подвале. — Почти так и было, — отрезал он. — Я летал над горами на звере, который в любой момент мог меня сбросить, нырял в сознание полудиких вампиров и разговаривал с румынами. Я хмыкнула и тут же закашлялась. Он протянул мне флягу с водой. Я отпила, осторожно и подняла глаза на него. — Ты закончил здесь? Он не ответил сразу, прикрыл глаза, как делал всегда, когда внутри у него шёл холодный расчёт. Было видно, что он думал об этом всю ночь по заломам у переносицы, по тому, как он двигал шеей, разминая её, будто сидел, не двигаясь, слишком долго. — Я не нашёл ответов на свои вопросы, — произнёс он наконец, очень ровно. — Вампиры оказались неподходящим источником информации для моих исследований. Он поднялся, потянулся. Я смотрела на него и пыталась собрать в голове всё, что мы пережили здесь за эти месяцы: церкви, архивы, монастыри, эти бесконечные имена и даты, попытки увидеть в магловской религии отражение магической природы смерти. Я знала только общую информацию о бессмертии, но что конкретно он хотел взять у румынских вампиров, я так и не поняла. Он не рассказывал и не собирался. Он подошёл к окну. За стеклом по-прежнему стоял серый румынский день. — И всё же я уйду из этой богом забытой страны не с пустыми руками, — сказал он. Я задержала дыхание, потому что была уверена, что сейчас скажет обо мне. Что уедет не с пустыми руками, потому что я жива. Но он развернулся и посмотрел прямо на меня. — Я хочу научиться летать, Софи. Самостоятельно. Без инструментов и живых существ. Я моргнула. Он говорил это так, будто объявлял новый этап войны. — Это уже не вопрос передвижения или страхов, — продолжил он, и голос стал глубже. — Это вопрос контроля. Единственная абсолютная власть над собственным телом и судьбой. Я хочу не зависеть ни от палочки, ни от метлы, ни от зверя, ни от погоды. Ты, возможно, не понимаешь, зачем мне так далеко заходить, но для меня это опыт, а не прихоть. Это условие всего, что будет дальше. Я хрипло усмехнулась: — Это ты вынес из Румынии? Я, значит, вынесла инфекцию, травму и жажду сжечь к чёрту всех священников, а ты — новую ступень эволюции? — Ты вынесла больше, — сказал он тихо. — Ты вызывала Адское пламя без палочки в состоянии боли и страха. Ты не просто выжила, ты создала Темнейшую магию. Ты сильна, София. Сильнее большинства. И дальше будешь только ценнее. Я с досадой дёрнула плечом: — Меня ведь покусали. Дважды. Два разных вида! — прошипела я, вспоминая, как он назвал мои укусы омерзительными. — Оборотень не кусал тебя, — ровно сказал он. — Он поцарапал. А насчёт этого… — его взгляд упал на моё запястье, где шрам всё ещё был розовым с неровными краями. — Я придумаю, что сделать. Ткань была разорвана многократно, поэтому бадьян ушёл в регенерацию, а не в стирание следа. Я выдохнула, прикрыла глаза ладонью. — Значит что… — протянула я. — Теперь будем искать буддистов? Или друидов? Или валькирий? — Буддисты меня не интересуют. Пока, — ответил он. — Либо старые европейские практики, либо восточно-балканские школы левитации, что были до прихода церкви. Румыния дала мне главное… — он посмотрел на меня снова, уже оценивающе, — пример того, как может проявиться моя магия. И не только в моём теле. Я посмотрела на него внимательно, уже без иронии. — Ты согласился, что дракон для тебя является подтверждением, что живое существо можно удерживать разумом. И что? Тебя это не устраивает? — Не устраивает, — кивнул он. — Дракон доказал, что я могу повлиять и держать сознание, пока мне нужно. Значит, могу повлиять и на своё, если заставлю тело слушаться, а магию подчиняться напрямую без метлы, дракона. Без вас. — Он сказал это почти мягко, но я всё равно услышала в конце это «вас» и усмехнулась. — Но это сложнее, потому что в этом случае противник — я сам. — Без нас, значит, — повторила я. — А у тебя, Реддл, прямо навязчивая идея не зависеть ни от кого. — Потому что зависимость — это путь к смерти, — ответил он просто. — Я видел это в Лондоне, в Египте, в России, и здесь. Каждый, кто верит в посредника, уязвим. А я хочу, чтобы посредников не было вообще. Даже живых и полезных. — Звучит как план, — буркнула я. — Только давай без святых мест. — Мы уезжаем, — сказал он. — Сразу, как только ты встанешь. Он снова посмотрел в окно, и я поняла, что этот этап для него действительно пройден. Не потому что он не нашёл то, что хотел, а потому что уже вытащил главное — идею. А с идеей он мог двигать куда угодно. И я вслед за ним.

Афины, Греция

3 марта 1953 года

Греция встретила нас тёплым воздухом и солёным морем. Начало марта было чересчур тёплым, почти неприлично тёплым для человека, который вырос на бостонских зимах и знал британские дожди. Трансгрессия через порт-ключи Тома прошла без осложнений, живот скрутила привычная волна, в ушах звякнуло, время на секунду поплыло, но дыхание уже не сбивалось, как раньше. Я так и стояла, уперевшись каблуком в выложенную камнем тропу, пока пространство окончательно не встало на место. Том уже восстановился, как всегда, на шаг быстрее. Стоял рядом со мной в своём сером, слишком английском для этих широт, костюме, с собранными назад в ленту волосами, и на секунду казалось, что он пришёл сюда не из Румынии, а вышел из какой-то центральной лондонской квартиры. Моё длинное зелёное платье цеплял ветер, подол ходил волнами, как море за нашей спиной. Я чуть придержала его рукой и огляделась. Мы были не в самом городе, а где-то у бухты, где магловские суда стояли на якоре, а чуть дальше виднелись белые дома, стоящие на склонах. Над всем этим было чистое небо. После румынского серого уныния, это было как выдох. — Магическая часть расположена чуть выше по холму, — произнёс он просто, будто отмечал на карте ещё одну точку. — Здесь сохранилось больше первоисточников по телесной магии, чем в любой из мировых библиотек. И они не уничтожались церквями. Нам это и нужно. Нам. Я услышала это, но улыбаться не стала, чтобы не портить момент, хотя эту речь я слышала уже дважды. Мы двинулись вверх по улочке. Люди говорили громко, на балконах сушилось бельё, где-то играли дети. Никто не оглядывался с тем настороженным интересом, как в Бухаресте или Москве. Том шёл чуть впереди, я на шаг позади. Он обернулся один раз, не потому что боялся потерять меня, а чтобы убедиться, что я в порядке после перехода. Я показательно расправила плечи. — Тепло, — сказала я. — Мне нравится. — Я рассчитывал на это, — ответил он. — Ты быстрее восстановишься. И тебе полезен тёплый воздух после… всего. Он сказал «всего» так, будто это было что-то вроде простуды. Но я видела, как он сжал пальцы, когда это произнёс. Прошло чуть меньше месяца с того дня, как он вытащил меня из карпатского ада, а у него всё ещё темнело в глазах, когда разговор касался произошедшего. Да и у меня тоже. Я только недавно перестала пить зелье «Сон без сновидений». Мы свернули к магической части, переход был почти незаметным: обычная узкая улочка с глиняными горшками по краям вдруг стала тише, в окнах перестали мелькать маглы, а вывески начали меняться на греческие и английские с характерными символами. Я уже знала, что это был портал. Но не в дереве, как на границе Польши и СССР, а просто в воздухе, сотканный из иллюзии продолжения улочки, где в воздухе запахло уже не только морем, но и благовониями, маслом, травами. Те самые запахи, что я когда-то чувствовала в лавках Каира. Только тут не было пустыни, тут было море, камень и ветер. — Ты уверен, что это не станет очередным провалом, как с вампирами? — спросила я, уже язвя чуть меньше, чем обычно. Всё-таки солнце делало меня добрее. Он остановился и посмотрел прямо: — В Румынии не было провала. Было подтверждение того, что мёртвая магия мне не подходит. Здесь другая магия, — сказал он. Я прищурилась: — О, так мы идём к грекам за полётами и полубогами? Может, сразу на Олимп? — Олимп — магловская гора. Но рядом с ним жили вполне себе маги, — отрезал он. — И часть их знаний ушла в храмы. И если уж какой-то румынский выродок мог прятать пещеру двести лет, то маги в горах Греции запросто могли пронести пару свитков через века. Он говорил спокойно, но я уже слышала эту нотку, что появлялась всегда, когда он находил новую ступень. Египет — ритуалы и некромантия. Россия — контроль и дисциплина. Румыния — доказательство выживаемости и ненависть к посредникам. Греция — будет про тело. Я вдохнула морской ветер и вдруг поймала себя на мысли, что мне… хорошо. Впервые за прошедшие дни мне было хорошо. Вот так стоять на каменной улице под солнцем рядом с Тёмным Лордом в сером костюме и зелёном платье, которое, между прочим, я сама себе выбила у него в Лондоне ещё в августе. Он посмотрел на меня мельком, оценивая, и пошёл дальше. Я выдохнула и пошла следом. Греция только начиналась.

***

Следующие три месяца пролетели чертовски быстро, так быстро, что мне иногда казалось, будто это не жизнь, а чья-то щедрая иллюзия, подаренная на восстановление после всех прошедших лет. Мы жили у моря. Настоящего моря, не того серо-зелёного английского уныния, а голубого, солёного, пахнущего солнцем и камнем. Домик стоял на скале, к нему вела узкая дорожка. И да, я понятия не имею, откуда он взял деньги на такое место. Но я заметила, что моей шубы больше нет. Совпадение? Конечно же нет. Честно, я бы продала не только шубу. Я бы продала и почку, только чтобы прожить там ещё три месяца. Потому что это было самое мирное, самое живое время с ним за все прошедшие годы. Мы договорились о расписании. Я сказала Тому прямо, что по библиотекам я буду ходить. Переписывать, сравнивать, систематизировать его древние мифы. Делать из его гениальных, но иногда сумасшедших заметок нормальные записи. Но вот эти его обходы храмов, «посмотреть ориентацию колонн», «сопоставить высоту с описанием у жрецов», я сразу забраковала. В Румынии я насмотрелась на эти культурные сооружения. В Греции я объявила забастовку. Он не обиделся, просто очень характерно посмотрел на меня и сказал, что я путаю исследования с туризмом. Греческий язык я учить отказалась. После румынского я официально признала, что я не он. Я не полиглот, не машина, не живая библиотека. Моя голова — это склад впечатлений и воспоминаний, а не словарь. Он вздохнул, но смирился. А потом… поделился заклинанием перевода. Да-да. Тот самый Том Реддл, который читал мне лекции про дисциплину, взял и показал мне довольно сложное, но удобное заклинание, которое позволяло читать текст на греческом. Чистый текст, без живой речи, но мне этого хватало. И это было его признание: «ладно, посмотрим, как ты справишься». Ему нужно было, чтобы я быстро разбирала магловские источники, и я это делала. После библиотек наступил период, когда он уходил в город, чаще всего к Акрополю или в сторону Плаки, а я ходила в магловские места. В Национальный археологический музей, что слушать экскурсоводов, которые не подозревают, что их богиня из мрамора в прошлом могла быть вполне себе волшебницей. В музей Бенаки, иногда в Византийский и христианский музей просто потому что там было прохладно, тихо и можно было сидеть и делать вид, что я изучаю искусство, а на самом деле сверяю в голове то, что Реддл рассказывал про преемственность культа. Я ходила, смотрела, впитывала. Это был Афинский мир 50-х. Ещё бедный, ещё не туристический, ещё настоящий. Том, разумеется, смотрел на это всё как на геополитику. — Греки проходят период стабилизации, — сказал он мне однажды вечером, когда мы сидели на веранде дома и ели запечённую рыбу. — Монархия удержалась, гражданская война закончилась, англичане и американцы вносят деньги. Это удобно. Ему было удобно, что тут не надо делать вид, будто мы русские или ещё Мерлин знает кто. Можно быть англичанином и американкой и никто за это глаз не выколет. Я вежливо кивала, хотя в голове у меня было одно: значит, я могу спокойно ходить по рынку и не строить из себя немую. И я ходила. В рынок я влюбилась с первого дня. Солнце, оливки в ведёрках, женщины с мощными руками, которые спорят громче, чем я ругаюсь на Тома, дешёвые сандалии, платья из хлопка. И это было забавно, как утром он уходил «исследовать высоту храмов, посвящённых тем, кто мог подниматься» и уже всерьёз говорил о том, что хочет научиться летать сам, без драконов, без метёл, без маглотранспорта, а я шла в город и смотрела на жизнь, которая шла вообще без магии. Дети с куском хлеба, моряки, какие-то девушки с платками, смех, кошки, солнце. Я иногда думала, что если бы я сюда попала не с ним, а как обычный сквиб из Штатов, я бы здесь и осталась. Но потом вспоминала его лицо в его доме в Литтл-Хэнглтоне, когда он приказывал говорить, что я люблю его; в таверне в Бухаресте, исхудавшее, злое, и понимала, что нет. Я должна быть именно здесь, в этом времени и с этим человеком. Даже если он опять будет утверждать, что наша связь — это магия, а не чувства. По вечерам мы возвращались в дом. Я раскладывала на столе то, что принесла из музеев, свои записи, наброски, иногда даже купленные открытки. Он клал рядом свои куда более прагматичные находки: списки храмов, высоты, упоминания о богах, о сказаниях, где тело поднималось само. И мы работали. Слышно было только море и его голос. Это были спокойные вечера. Редкие, когда в нас обоих не рвалась злость, ревность, не начинались игры. Греция и тепло его успокаивало, и меня тоже. Иногда я уходила к воде, сидела там, стягивая босоножки, бросая ноги в воду, и думала, что жизнь в 1953-м году может быть не только про погони и проклятые укрытия. Она может быть вот такой, где есть море, тёплый камень, мужчина в доме, вечерние записи, запах рыбы и овощей. Почти нормальная жизнь. Почти. Я всегда ждала, что он спустится ко мне и зайдёт в воду. Хоть по колено. Но он только смотрел сверху, с террасы, и говорил: — Осторожнее, там глубоко.

***

Весь июнь я жила как морская ведьма без обязанностей. Купальники здесь, конечно, были божьим наказанием, такие, будто ты должна выйти из кабинки и сразу пойти в холодную зиму. Но я брала эту ткань, шила сама и перекраивала под себя. Я жила на скале у моря, поэтому купаться я собиралась по принципу, что я здесь живу, значит, я буду. А вот Том нет. Он всё время откладывал. Сначала «вода холодная», потом «я занят», потом «я не вижу в этом смысла». И я знала его уже достаточно, чтобы понять, что дело не в воде. Дело в том, что море — это хаос, живой, непослушный, неуправляемый. В нём ты маленькое человеческое тело, а он терпеть не мог быть просто телом. Просыпалась я рано, ещё до того, как солнце становилось злым, хватала полотенце, книги, тонкую хлопковую рубашку и уходила вниз по тропинке, к пляжу, который мы условно считали своим. Там кроме меня бывали только двое местных мальчишек, которые ловили рыбу, и старик с лодкой. Летнее море было разным: утром прозрачным, к полудню тёмным, вечером цвета чернил. Я плавала долго, медленно, как будто мне нужно было заново вырастить тело после румынской зимы. Вода лечила и главное, в воде не было ни вампиров, ни церквей, ни людей, которые считают, что твоё тело им принадлежит. Только я и стихия. Солнце, конечно, жарило нещадно. К середине июня я потемнела так, что в зеркале смотрела на себя и думала, что всё больше превращаюсь в южанку. Кожа стала медовой, волосы выгорели до карамельных тонов. Мне нравилось. Шрамов практически не было видно. На фоне белёных стен и синего моря я сама себе казалась гречанкой из рекламы оливкового масла. Тома же всё это начинало раздражать. Он приходил к вечеру, когда воздух уже остывал и тень от скалы ложилась на дом. Сбрасывал пиджак, проходил внутрь и только глядел на меня, на мои обгоревшие плечи, на нос, который чуть краснел, на голые ноги и начинал читать лекцию. — Ты темнеешь, — говорил он с видом человека, который констатирует факт глобального регресса. — Это не твоё. Твой оттенок кожи рассчитан на умеренный климат. И от шрамов так не избавиться. — Моя кожа рассчитана на то, что мне приятно, — отвечала я, не глядя, нарезая помидоры. — Ты стареешь быстрее, — добавлял он, будто добивал. — Солнце сушит кожу. — Том, я в 70-х часто загорала и дело не в шрамах. Всё нормально с моей кожей. — Мы не в твоих 70-х, — отрезал он. — И ты сейчас не под защитой ваших идиотских магловских кремов. Греция жестче. При этом сам он не загорел ни на тон, словно жил в подземелье. В мае он получил большую посылку, я уверена, что это был Розье, потому что из Лондона и с таким видом упаковки присылал только он. И там было всё: запаси каких-то зелий, новые лосьоны для волос… и крема. Он потом невозмутимо этим мазался перед выходом. И самое смешное, что он не выходил без этого крема и шляпы. То есть я натурально превращалась в гречанку, а он ходил как английский археолог в Африке. Настоящий профессор чёрной магии на каникулах. Его принцип полёта к лету уже был не похож ни на что, что я видела раньше. Он не пытался сделать из себя птицу — это было бы слишком простым решением. Он уходил утром, пока я шлёпала по камням к воде, и поднимался выше по склонам, где ветер был сильнее. Потом возвращался и мог полчаса объяснять, что воздух — это такая же среда, как вода, просто плотность другая, и если научиться цепляться за неё, то можно держать тело в пространстве. — Это не левитация, — говорил он и рисовал в блокноте линии. — Это самоудержание. Если сделать так, чтобы магия не просто толкала тебя вверх, а встраивалась в поток, то ты не падаешь, а летишь. — А поток хочет тебя держать? — лениво спрашивала я, вытянувшись на стуле. — Если ты достаточно силён — поток делает то, что ты хочешь, — отвечал он, даже не глядя. В этом был весь Том. Я ни разу не видела, чтобы он прямо взлетел так, чтобы… ну вот взлетел. Но я видела другое, он стал легче. Он шёл по дому и доски под ним не скрипели. Он спрыгивал с каменного уступа и не грохался, а будто задерживался на мгновение. Иногда, когда думал и рассеянно проходил мимо меня, движение было почти не человеческое, как будто тело подстраивалось под ветер. Он был действительно близко. И я знала, когда он это сделает, он не будет кричать «смотри». Вот так мы и жили, он между воздухом, древними текстами и своими идеями о полёте, а я между морем, рынком и попытками вспомнить, что я не просто шестерёнка в механизме, а человек. И это был, наверное, единственный отрезок времени, когда я позволила себе быть женщиной на солнце. Не солдатом, не ученицей, не пленницей, а просто той, кто утром уходит плавать, а вечером возвращается к мужчине, который делает невозможное.

***

Я к своему дню рождения готовилась так, будто мне снова пятнадцать и я собираюсь на школьный бал, который что-то должен значит. Только теперь мне было не пятнадцать, а тридцать! И это была другая жизнь, другой год, другая страна, другая я. Но ощущение было то же, я хотела выглядеть собой. Началось всё в первую же неделю августа. Я, конечно, могла бы одним взмахом поменять цвет волос, чуть подтянуть кожу, осветлить лицо и вообще сотворить из себя греческую богиню. Но я хотела настоящего, как когда-то в прошлом. Хотела платье, которое нужно подбирать по цвету, а не колдовать. Хотела краску, что воняет аммиаком и пачкает полотенца. Хотела дотрагиваться до себя в зеркале и знать, что вот это я, а не жертва вампира, не беглянка, не временная переменная. Я обошла половину Афин и нашла платье не сразу. Греки, как выяснилось, обожали или белое, или цветастое, или что-то такое, что носится в жару и не мнётся. А я искала тёмное. Чтобы в нём был вечер и море, чтобы можно было выйти на террасу, и, чтобы Том, этот чёртов змееговорящий англичанин, увидел и понял, что я та, которой было предназначено родиться в Бостоне и влюбиться во тьму в его времени. И я его нашла. В маленькой лавке у старой женщины, что говорила быстрее, чем я успевала качать головой. Тёмно-синее, как наше море под скалой вечером. Не яркое, не блестящее, а именно глубокое. Чуть тяжёлое на подоле, с хорошей тканью, с вырезом на спине, который можно сделать приличным или нет, смотря кто тебя будет раздевать. К косметике я подошла с тем же упорством. Смотрела на местных женщин, на их подводку, на помады, на то, как они умеют красить лицо в эту влажную жару. Купила у них всё, что надо, и спрятала в своей шкатулке с мелочами, которую Том, подозреваю, считал маленьким филиалом шкатулки Пандоры. А потом были волосы. Это был отдельный аттракцион. Я стояла в ванной с миской, от которой воняло так, что глаза слезились. На плечах была его старая рубашка. Цвет краски был каштановый. Я намазывала на голову и думала: «вот это ты даёшь, Сентвен. При живом тёмном лорде и его магии, ты используешь краску из магловского магазина». Том вошёл как всегда тихо и замер в дверях. — Сентвен, — сказал он так, будто застал меня за убийством ребёнка. — Что это? — Волосы, — спокойно ответила я, не поднимая глаз. — Я крашусь. — Чем. — Краской. — Магловской? — Ага. Пауза. — Она пахнет… — он сморщился, —…как средство для мытья пола в приюте. — Это аммиак, Том. — Ты знаешь бытовые заклинания. Магия может поменять даже цвет твоих глаз. Зачем? Тон был такой, будто он сейчас будет вести со мной воспитательную беседу по теме «чистота крови и стандарты ухода», как когда-то делал мой отец. — Затем, что так нужно. — Это токсично. — Мерлинова борода, токсично жить! — парировала я и, не давая ему продолжить, прошмыгнула мимо в сторону комнаты, ждать когда схватится краска. Он ещё пару дней ходил, как будто я ему в лицо плюнула. Смотрел с лёгким отвращением, ворчал что-то про магловские излишества и «у тебя и так были нормальные волосы», но каждый раз, когда я проходила мимо, взгляд у него цеплялся. Потому что это была я. Моя версия Софи Сентвен.

***

И вот 11 августа. До дня рождения ещё пять дней, но у меня уже всё в голове лежало по полочкам: утром море, днём жарить морепродукты, вечером подкраивать платье по талии, чтобы сидело как влитое. Я сидела на кухне, босая, в лёгком платье, и ждала, пока он закончит с почтой в зале. Почта у нас была как отдельный ритуал. В Афинах в это время всё более-менее устаканилось после войны и Том, видимо, чувствовал, что можно не скрываться так жёстко, как в других странах. Он получал свои посылки из Англии, из Франции, иногда из Болгарии, разбирал письма, перечёркивал какие-то строки, иногда откладывал свитки в сторону, иногда сжигал тут же, не доходя до камина. В такие утренние часы лучше было не лезть, ведь он думал. А я завтракала и делала вид, что больше интересуюсь сыром, чем его делами. Сегодня он задерживался и я знала почему. Вчера мы много наговорили друг другу, впервые крупно поссорившись за всё время в Греции. Вечером, когда жара спала, я заплыла за скалы, вода там была холоднее и прозрачнее. Вернулась уже в сумерках, счастливая, солёная, с мокрыми волосами и увидела его на террасе с газетой. — Ты вновь далеко заплывала? — спросил он не глядя на меня. — Да. — Быстро ответила я, зная, что он строго-настрого запретила мне это, и быстро попыталась пройти мимо него. Но он схватил меня за руку, когда я проходила мимо. — После того как я сказал не плавать за скалы? — спросил он, сидя на стуле и крепко сжимая мою руку. — Том, я колдую руками, я могу устроить этой акуле Инферно. — Ответила я улыбаясь. — Ты не бессмертна, София. — Выпалил он и я резко вырвала руку из его хватки. Меня накатила волна воспоминаний румынского упыря и я выпалила, краснея и злясь: — И всё же я уже не овечка, которую так легко можно убить! Я уже и сама убийца! Мы перешли на крик быстро. Он был злой, не только из-за плаванья, я это чувствовала. В нём была накопленная раздражённость за последний месяц. Он всё чаще сердился, то ему не так, что я загораю, то не так, что я смеюсь с местными детьми, то, что я слишком долго плаваю, то, что косметика магловская… Я думала, что может, исследования где-то застопорились? Может, полёт не идёт так, как он рассчитывал? Может, ему стало тесно в этом райском домике? В конце концов я сказала, что если я такая безответственная идиотка, то я посплю на улице. Взяла одеяло с его кресла и пошла на террасу спать под звёздами. Я выспалась прекрасно. А он, судя по всему, нет. Потому что утром он уже был холодный. Такой, каким бывает Том, когда его что-то тревожит, но он ещё не решил, что с этим делать. Я слышала его шаги в зале, шорох бумаги, пары слов по-английски, он отвечал через камин. В доме пахло хлебом, я начала печь его сама под конец лета. На столе уже лежал инжир, сыр в рассоле, кружка горячего кофе, который Том любил почти также, как английский чай. Вот что значит дом, где два взрослых человека живут дольше полугода, всё идёт по накатанной. Только вот тёплого взгляда не было. Я сидела, намазав масло на хлеб, и смотрела в окно, вздохнула, откусила хлеб и решила, что если он сейчас выйдет и начнёт заново про мои волосы, то я отправлю его купаться. В одежде. Прямо со скалы. Но внезапно я почувствовала лёгкую вибрацию прежде, чем осознала, что происходит. Стол едва заметно подрагивал, стеклянная миска с сыром скользнула на пол дюйма, где-то в коридоре зазвенела ваза. И тут же, почти мгновенно, заиграло магловское радио. Что-то экстренное, тревожные сигналы, чужая быстрая речь, которую я не понимала. Реддл возник в дверях кухни внезапно, будто его вынесло порывом ветра с зала. В этот момент он выглядел не как холодный англичанин с самого утра, а как человек, который в считанные секунды просчитывает угрозу и готов к действиям. — Надо выходить, — скомандовал он, голос звучал резко и чуждо. Я подняла бровь, делая вид, что не слышу подспудной тревоги. — Опять на улицу гонишь? — буркнула я, ковыряя йогурт ложкой, не отрывая взгляда от стола. Реддл не рассмеялся и не отпустил колкости, как обычно. Он посмотрел на меня с таким выражением, что я отложила ложку. — Сентвен, ты не чувствуешь, как земля трясётся? Или ты решила, что сейчас самое время глупо шутить? — выпалил он, и в голосе звенела стальная нота. Он стоял на пороге, вцепившись в дверной косяк одной рукой, а вторую протянул мне. И впервые за эти месяцы я увидела, что у него дрожат пальцы. В этот момент дом тряхнуло сильнее, вибрация пошла снизу вверх, тарелка с инжиром чуть подскочила на столе. — Что по радио сказали? — спросила я, и только тогда почувствовала, что всё вокруг замирает, будто пространство сжалось. Он резко облизал губы, прикрыл глаза, на секунду как будто вслушался в шум вокруг. — Ко мне, немедленно, — произнёс он глухо. И уже в следующую секунду он притянул меня к себе магией, и я едва успела поправить платье, прежде чем оказалась в его руках, прижатая так крепко, что воздух вышибло из груди. — Надо выбираться отсюда, — его слова были быстрыми, почти нечленораздельными. — Это не разовый толчок, будет серия. Волна вибрации вновь прокатилась по полу с едва различимым глухим грохотом где-то внизу, словно что-то огромное двигалось под нами. Я услышала, как падают книги в зале, как скрипят балки над потолком, и внутри всё сжалось. — Трансгрессия? — выпалила я, цепляясь за его рубашку и чувствуя, что каждая мышца в теле сжалась от страха. — Прямо сейчас? Он покачал головой, взгляд его метнулся к окну. — В момент толчка слишком высок риск расщепления, — отрезал он. — Нас может разорвать между точками. Магия — не чудо, а физика, и я знала, что он прав, даже если мозг подсказывал бежать. С потолка посыпалась штукатурка прямо нам на головы. В следующий миг дом содрогнулся ещё раз, и я всерьёз подумала, что крыша рухнет. — Том, если дом обрушится… — начала я, судорожно оглядываясь на посуду, книги, его драгоценные записи. — Ты спала на улице, — отрезал он, не оглядываясь. — Значит, знаешь, где может быть безопаснее всего. Мы выбежали на террасу. Солнце било в глаза так ярко, что от реальности хотелось зажмуриться. Море на горизонте было не лазурным, как всегда, а тёмным, натянутым. В воздухе стоял неестественный гул, не похожий на шум прибоя, скорее как огромный зверь ворчал под скалой. Я едва успела сообразить, что делать, когда очередная волна пошла под ногами. Дом позади нас затрещал, стены задрожали, и я заорала. — Мерлин, Том, я ведь не бессмертная! Я умру и не вернусь! Он резко повернулся ко мне лицом, схватил за плечи. — Забирайся ко мне на спину, обхвати торс ногами, держись крепко. Без резких движений, София, слушай меня внимательно! — Всё таки трансгрессия? — выдавила я сквозь слёзы и дрожащий голос. Он сжал кулак так, что побелели костяшки пальцев, согнулся, и я, уже не думая, вскочила ему на спину, зацепилась ногами за его талию, руки сцепила на его шее. — Сейчас! — крикнул он, и я увидела, как он достал палочку прямо из брюк и взмахнул ей. Я крепко закрыла глаза, в ушах свистел ветер, в груди грохотало сердце, и я только прошептала: — Святая Моргана, я больше не буду злить тебя никогда!!! В этот миг нас подхватила пустота, а земля, казалось, ушла из-под ног навсегда. Я чувствовала, как воздух сжался вокруг нас и ощутила нечто совершенно новое. Его движения были медленными, плавными, и я всем телом ощущала напряжённые мышцы Тома, как будто он удерживал на себе не только меня, но и всю тяжесть мира. В какой-то момент его тело стало почти вертикальным, и я, вцепившись руками и ногами, скользила вдоль его спины, не в силах даже выдохнуть. Поток воздуха тянул нас неравномерно, где-то он рвался вверх, где-то проваливался, и каждое такое падение отзывалось в моём сердце скачком страха, а потом безумной радостью. Одна из его рук легла мне на бедро и я вдруг поняла, что впервые боюсь не умереть, а жить. Всё, что происходило, было на грани сна и реальности. Я открыла глаза и увидела, что мы парим. Скала уже осталась позади, и под нами располагалось море. Том держал нас в воздухе усилием воли, его волосы взлетели вверх, лента слетела и исчезла где-то за нашими спинами. Его лицо было сосредоточенным и невероятно живым. Вся эта хрупкая, опасная, невозможная конструкция держалась на одном только человеке. — Салазар всемогущий… — прошептала я, не в силах сдержать восторг и страх. Если я умру сейчас, то умру самой счастливой женщиной на земле. — Реддл! Ты самый великий волшебник из всех существующих! — зашептала я ему в затылок, и тут же почувствовала, как воздух дрогнул, перестал держать нас. Магия, которую он держал, ослабла, пошла рваными толчками. Я видела, как он пытается сосредоточиться, как напрягает плечи, как тянет руку с палочкой вперёд, чтобы вернуть контроль над потоком воздуха или, чтобы увести нас выше… но было поздно. Мы пошли вниз. Полетел он и я вместе с ним, всё ещё обхватывая его ногами и руками. Я могла создать щит. Могла. Но я смотрела на то, как он пытается удержать нас в воздухе, и любовалась этим моментом, вместо того чтобы спасать нас обоих. Вода встретила нас также, как земля, мы вошли в неё с гулким и большом хлопком и нас накрыло. Море было неспокойным, толчки дошли и до воды, и волна шла не по привычному ритму. Я вынырнула первой, вдохнула воздух и тут же начала оглядываться, не обращая внимание на боль от удара. Тома не было. Паника захлестнула сразу. Я набрала воздух в лёгкие и ушла вниз, в воду. И нашла его почти мгновенно, он был рядом, но уже тянулся вниз, судя по всему, потеряв ориентацию. Я схватила его за плечи и рывком вытащила наверх. Мы вынырнули вместе, он глотнул воздуха, но в глазах был ужас. Реальный, человеческий ужас. Он бил руками по воде, не в такт, не как пловец, а как человек, который не верит воде. Секунда и я поняла, что он не умеет плавать. Вообще. А этот идиот лез в подземный водоём в Гизе! — Держись! — заорала я, перехватывая его за рубашку. Он дёрнулся, сбил мне ритм, волна накрыла нас, я хлебнула солёной воды, закашлялась, но не отпустила. — Том, не дёргайся! Он пытался выговорить: — Асценд… — пробормотал он и тут же хлебнул воды, не сумев закончить заклинание. Я рывком забрала его палочку и сунула в бюстгальтер, чтобы не потерять. Колдовать я даже не подумала. Пришлось тащить его одной рукой, а второй работать в воде. Ноги горели от напряжения, грудь сжала паника, волны шли крупные, он был тяжелее меня на добрых двадцать фунтов, плюс одежда, плюс его чёртов рост. И он мешал. Плечом, локтем, попытками подняться. Паника у него росла, а я старалась не утонуть вместе с ним. — Лежать! — заорала я, захватывая его практически за горло и разворачивая на спину. — Просто лежи, понял?! Его глаза на секунду прояснились, он попытался послушаться. Этого хватило. Я почувствовала песок под пальцами ног, и сразу стало легче. Я потащила его к берегу, проходя уже по колено в воде, затем по щиколотку, он стал ещё тяжелее, чем в воде. Под конец его тело полностью обмякло. Он отключился. — Да чтоб тебя, — прохрипела я и уже по песку волокла его за подмышки. Песок был горячий, но мокрый, местами с камнями. Я дотащила его до сухого места и рухнула рядом на колени. Затем быстро перелезла ему на бёдра и ударила по щеке. — Давай, — забормотала я сквозь зубы. — Дыши, милорд! Ты не имеешь права подохнуть после такого! Я прижала ухо к его груди и прислушалась, он не дышал. Я прижала ладони к его груди, начала надавливать и в полголоса запела, чтобы не сбиться с такта: «Ah, ha, ha, ha, stayin’ alive, stayin’ alive Ah, ha, ha, ha, stayin’ alive…» (Ах, ха, ха, ха, оставайся в живых, оставайся в живых.) В ушах шумело, а под моими руками сердце Тома, наконец, забилось ровнее. Я продолжала давить ладонями в ритме той самой мелодии из моего будущего, которую невозможно объяснить, только почувствовать, только правильно считать: раз-два-три, давить — отпускать, давить — отпускать. Каждый толчок отзывался у меня в запястьях, а грудная клетка под руками была твёрдой, будто я пыталась реанимировать железо, а не человека из плоти и крови. — Том! — склонилась к нему ближе, пытаясь услышать дыхание. — Том, к Моргане, вдохни! Я выдохнула воздух ему в рот, и, словно в ответ, его тело дёрнулось. Вода хлынула изо рта и ноздрей. Я ещё раз нажала и ещё, и вот он, наконец, судорожно выгнулся, закашлялся, втянул в себя глоток воздуха. — Салазар… — прохрипел он и попытался подняться, но я тут же накрыла его собой, надавливая всем весом. — Лежи! — вскинулась я, едва веря, что он снова здесь, что он снова дышит. Он зажмурился, как будто впервые в жизни солнце светило ему прямо в лицо, потом закашлялся сильнее, выплёвывая остатки воды, и только тогда взглянул на меня. Волосы прилипли к его щекам, подбородок дрожал от произошедшего, а рубашка облепила его, показывая каждое ребро, каждую мышцу. Он выглядел нелепо и странно для того самого Реддла, которого я знала. Почти мальчишка, попавший в беду. Я уткнулась лбом ему в грудь, чувствуя, как тяжело бьётся его сердце. Песок лип к мокрой коже, солнце слепило глаза, а я всё не могла отпустить его, будто всё ещё боялась, что это наваждение, что он исчезнет, если я ослаблю хватку хоть на секунду. — Мерлин, боже, Мерлин… — выдохнула я, не зная, кого благодарю. Всё, что было до этого: страх, злость, обиды растворились. Осталось только его сердце, дыхание, тело под моими руками. Только мы и берег, где снова можно было жить. Он попытался что-то сказать и я увидела, как на миг дрогнули губы, но лишь выдохнул устало, откинув голову на влажный песок. Его глаза были закрыты вновь, длинные чёрные ресницы цеплялись за щёки. Я смотрела на него, не в силах пошевелиться, и только сейчас до меня дошло, что произошло на самом деле. Он не думал о спасении, не пытался защититься от удара об воду щитом даже падая, он до последнего тянул нас вверх, удерживал поток, пока силы не вышли полностью. Это был не полёт, а безумная, отчаянная борьба за возможность удержать контроль. Даже в этот момент он был не просто человеком, он был воплощением своего принципа. И за это я его… да, именно за это. — Поклянись, поклянись, что научишься плавать! — проговорила я, вновь вжимаясь в него. — Сам ведь всегда шипишь, что страху надо смотреть в глаза! Он не сразу ответил. Сначала я услышала только его тяжёлое дыхание, и почувствовала, как горячий воздух скользил по моей макушке. Мне показалось, он улыбается, как умеет только он, когда не может сдержаться. — Софи… — Его голос зазвучал прямо в моей голове. — Выходи за меня. Секунда. Мне показалось, что я ослышалась. Слова прозвучали почти так же буднично, как его обычные команды: «надо выйти», «принеси книгу», «встань», «не спорь». Но внутри них была абсолютная уверенность, без намёка на вопрос или сомнение. Я подняла голову и посмотрела на него. Он открыл тёмные затуманенные глаза. — Это… — выдохнула я, пытаясь рассмеяться, но голос дрогнул, — Это что, предложение? Он вздохнул, чуть моргнул. — Нет лучшего времени, — сказал он, не сводя с меня взгляда. — Ты ведь любишь крайности. Я зажмурилась, чувствуя, как слёзы медленно скатываются по щекам. Море шумело за спиной, песок лип к ногам, одежда прилипала к телу, но ни мне, ни ему не было до этого дела. Я улыбнулась, с каким‑то новым, почти болезненным чувством, будто осознала, что в этот миг вся моя жизнь делится на «до» и «после». — Значит, я всё‑таки буду миссис Реддл? — спросила я, и в голосе прозвучал не только вызов, но и какая‑то хриплая радость. Я смотрела, как на его лице сначала мелькнула тень усталости, затем что‑то жёсткое, почти стальное. Он медленно сел и этим движением скинул меня с себя, но не отпустил до конца. Его рука скользнула по моему бедру. Я уселась на песке, поправила платье, прикрыла дрожащими руками бюстгальтер, вытащила палочку и только потом позволила себе глубоко вздохнуть. — Ты останешься Сентфор. — произнёс он наконец, и забрал свою палочку. — Но брак мы заключим. Я подумаю, где это сделать. — Его взгляд скользнул куда‑то за горизонт, будто он уже перебирал в уме десятки мест. — Значит, всё твоё — моё? — спросила я, чуть поддевая его, ловя на себе холодный, прозрачный взгляд. Он начал вставать, одежда на нём висела мокрыми лоскутами, волосы без ленты расползлись по плечам. Он, не глядя на меня, проговорил: — Нет, София. Всё твоё — моё. И так было и до этого решения. — Он повернулся, взмахнул палочкой, и с него слетели капли воды, рубашка тут же стала сухой, а кожа чуть‑чуть засияла на солнце. Я смотрела, как он сушит себя по привычке и в какой‑то момент вдруг остро поняла, что теперь я не просто часть его жизни, я часть его мира, его пространства, его силы. И он часть моего мира, независимо от того, примет он это или нет. Он обернулся ко мне и, чуть прищурившись, сказал: — Вставай. Могу поспорить, кто‑нибудь из местных уже успел придумать, что тут случилась очередная древнегреческая трагедия. Нужно убедиться, что маглы нас не увидели. Я рассмеялась, поднялась на ноги, стянула с себя песок, поддела пальцем мокрую прядь и кивнула. А он, уже суша и мою одежду, склонился ко мне и прошептал: — Брак — это не романтика, София. Это структура, контроль, договор. Я выбираю его потому, что он выгоден нам обоим. Потому что ты единственная, с кем я делю свою магию. Потому что ты — актив, а не слабость. Не потому что я хочу украсить тебя кольцом. Он говорил спокойно, но я слышала напряжение, как будто каждое слово оттачивалось внутри месяцами. — Звучит как очень английское предложение руки и сердца, — сказала я с усмешкой. — Ну что ж, Лорд Волдеморт, если уж умирать, то только на твоей стороне. Он коротко улыбнулся — это была почти тень эмоции.