Глава XLVI «Вторые лица» (Софи Сентвен/Том Реддл)

Вилла Забини, район Монделло, Палермо, Италия

3 марта 1955 года

От лица Софи Сентвен

Мы вошли в дом, который пах почти как Малфой Менор, только здесь всё было мягче по линиям и наглее по свету. Итальянская роскошь не пыталась казаться воспитанной. Нас оставили в холле. Какой-то мужчина исчез в боковой двери, чтобы позвать какого-то Кристофера, и тишина сразу стала слишком ощутимой. Том чуть обернулся, будто проверяя, держу ли я плечи правильно, и в тот же миг я почувствовала чары вокруг горла. Новое изобретение Тома. Судя по его обмолвкам, он таскал эту идею с собой ещё со школы и, конечно, довёл до совершенства, как всё, что попадало к нему в руки. Теперь я понимала и могла говорить на любом языке, который знал Том. Не примерно угадывать, а говорить так, будто этот язык был родным для моего рта. Чертовски удобно. И чертовски интимно, потому что мы буквально говорили на одном языке, и я ощущала это не в голове, а в горле, в вибрации голоса, в том, как легко ложатся слова. Он посмотрел на меня и я услышала голос у себя в голове: Не хмурься. Я разжала лоб почти машинально, как дрессированная. В холле щёлкнули шаги, где-то дальше открылась дверь, и воздух поменялся, словно дом приготовился смотреть на нас внимательнее. Я вдохнула ровно, подняла подбородок. Том не коснулся меня, но я чувствовала его присутствие у самой шеи, как обещание контроля, которое он даже не собирался прятать. Из дальнего коридора к нам вышел парень примерно нашего возраста. Двигался он с такой уверенностью, что сразу стало понятно, что в этом доме он не просто гость, а человек своего круга. Он был в безупречно сшитом дорогом костюме: ткань явно итальянская, тёмно-синяя, с легким мерцанием, подчёркивающим не только фигуру, но и тот факт, что хозяин привык носить вещи, за которые другие в этом городе отдали бы месячную зарплату. Он окинул нас быстрым взглядом, и в этом движении скользнуло что-то почти вызывающее. Его лицо нельзя было назвать красивым в том смысле, в каком я привыкла. Слишком ярко выделялся нос, слишком острыми были скулы, губы немного кривились, будто он только что услышал свежую сплетню. Я почти хмыкнула, мой итальянец из Америки был гораздо интереснее, хотя тоже обладал не самой классической внешностью. Забавно, как чистота крови, о которой так любят говорить мои английские приятели, здесь, в Италии, явно формировала иной типаж: ни намёка на изящество, зато каждая черта кричит о принадлежности к роду. Парень подошёл вплотную и вдруг заговорил, отчётливо и бодро, по-итальянски: — Buongiorno. (Добрый день.) Я на секунду даже замерла. Мерлинова борода, я понимаю! Я понимаю каждое слово, не просто угадываю смысл или ловлю знакомые обороты, а слышу всё, как если бы родилась здесь, а не в Бостоне. Для меня это было почти чудом. Мозг ликовал, а сердце разгоняло кровь. Вот что значит, когда чужой язык наконец становится своим. Том просто гениальный волшебник! Парень мельком оглядел меня и перевёл глаза на Тома. Ни капли смущения, ни попытки обойти тему или завести пустую светскую беседу, только конкретика: — Mi hanno detto che siete qui. Cosa desiderate? (Мне сообщили, что вы здесь. Что вы хотели?) Я с трудом сдержала довольную улыбку, теперь никакой секретности, никакой игры в полутени. Я понимаю, Том не сможет меня обмануть, и я не выпаду из разговора, если он вдруг захочет перекинуться с кем-то парой слов без переводчика. Кристофер, а в его уверенности, в том, как он держал спину и как располагал руками, сразу угадывалось имя и роль в доме, продолжал следить за нами, явно выжидая, кто будет говорить первым. Том стоял чуть впереди, не суетился, не делал лишних жестов, но я почувствовала его привычную ледяную концентрацию. Он выдержал короткую паузу и наконец заговорил: — Il mio nome è Lord Voldemort e vorrei incontrare Anthony Zabini. (Моё имя Лорд Волдеморт, и мне бы хотелось встретиться с Энтони Забини.) У меня по коже прошли мурашки. Он впервые вслух назвал себя этим именем в присутствии чужих, причём сделал это так буднично, будто речь идёт о каком-то совершенно деловом, давно утверждённом статусе. Пауза затянулась буквально на вдох, а затем парень резко развернулся на каблуках и ушёл вглубь дома. Том повернулся ко мне, чуть прищурив глаза, как будто хотел разглядеть. В этот момент я остро ощутила разницу между тем Томом, которого знала раньше, и этим человеком, который теперь вслух объявляет себя Лордом Волдемортом в чужой стране и чужом доме. Лорд Волдеморт? — мысленно бросила я ему, вкладывая в этот внутренний вопрос и удивление, и иронию, и чуть-чуть той самой злости, которая всегда возникает, когда он делает что-то важное, не предупредив меня заранее. Хотелось понять, почему сейчас и почему так открыто. Это моё имя, — услышала я в голове, чётко, с той безапелляционной уверенностью, которой Том всегда отмечал свои решения. Он не просто представился. Он заявил права. Новый титул, новая роль, новая точка отсчёта. В эту секунду между нами повисла тишина, наполненная всеми смыслами, которые нельзя проговорить вслух в чужом доме. Я чувствовала, как в голове у Тома продолжается работа, он анализировал, кто и как отреагирует на новое имя, что оно даст в переговорах с Забини, насколько глубоко может пустить корни в итальянской почве. Через мгновение из боковой двери вышла девушка в брючном костюме. Рыжие волосы были жгучими, кудрявыми, собранными так, что кудри всё равно жили своей жизнью и подпрыгивали при каждом шаге. Она двигалась уверенно и быстро. Рядом с ней, чуть позади, держался тот самый Кристофер, и по тому, как он пропустил её вперёд и как неуловимо повторял её темп, я почти сразу поняла, что они либо родственники, либо супруги. Она улыбнулась профессионально-ярко и протянула руку Тому. — Buongiorno! (Добрый день!) — произнесла она. Я краем глаза посмотрела на Тома, ожидая, задержится ли хотя бы на долю секунды, сделает ли паузу, чтобы обозначить дистанцию, сыграет ли в холод. Он не сыграл и протянул руку сразу. — Buongiorno. (Добрый день.) — ответил он тем же языком так легко, что у меня на секунду в груди неприятно щёлкнуло. Он звучал здесь так, будто родился в этом городе, а не в лондонском приюте. Она отпустила его ровно тогда, когда это надо, не раньше и не позже, и только после этого повернулась корпусом так, чтобы впустить нас в пространство дальше и одновременно показать, что вход разрешён. — Mi chiamo Meadow Zabini. (Меня зовут Медоу Забини.) — сказала она. — Prego, nel salone. Lord Voldemort. (Прошу, в зал. Лорд Волдеморт.) На последнем слове её голос даже не дрогнул, будто она знала, как его надо произносить. И только тогда бросила быстрый взгляд на меня, оценивающий, скользящий по костюму, по посадке, по волосам, по лицу. Я подняла бровь почти автоматически, не улыбаясь, слишком рано. Что, подруга, понравится мой муж? Но наружу вышло спокойствие, ровная осанка, тот самый вид, который Том отрабатывал во мне годами. Кристофер всё это время молчал, стоял чуть позади Медоу и смотрел на Тома. А Том… Том даже не повернул голову ко мне, но я кожей почувствовала, что он отметил её взгляд. Отметил мою реакцию и уже сделал выводы. Медоу развернулась и пошла первой, не оглядываясь, уверенная, что мы последуем.

***

Мы вошли в просторный зал, и у меня сразу возникло ощущение, будто я шагнула не в гостиную, а на витрину, только без британской привычки притворяться скромнее, чем ты есть. Диваны стояли так, будто их ставили не для отдыха, а для переговоров. Дорогая ткань с рисунком, как демонстрация того, что они могут позволить себе красоту, которая не обязана быть практичной. Деревянные подлокотники были вырезаны с завитками. Я провела взглядом по одному из них и поймала себя на глупой мысли, что если бы Абраксас увидел это, он бы, наверное, даже не поднял бровь, только сделал бы пометку, сколько стоит такая мелочь и где бы её заказать для Менора. Тут и там стояли растения, но не букеты ради милоты, а живые зеленые стены, которые вились вверх и расползались почти до потолка, цепляясь за колонны и углы. Окна были высокими, и свет падал через витражи с театральным эффектом, пятна цвета ложились на пол и на мебель, резали пространство на геометрию. Я шагнула и мой зелёный рукав пиджака на секунду оказался в красном, потом в синем, потом в золотом, как будто меня провели по спектру. Забавно, более магического дома я ещё не видела. Не в смысле магии в стенах, хотя она, конечно, была. Магическим этот дом был по антуражу. Малфой Менор давил традицией, этот давил вкусом. Том сел ровно на ту позицию, с которой видны двери, окна и лица. Я устроилась рядом чуть сбоку, не слишком близко, чтобы не выглядеть цепляющейся, и не слишком далеко, чтобы не выглядеть лишней. Господи, Сентвен, посмотри на себя! Ты уже думаешь как он. Медоу села напротив, сложила руки перед собой и посмотрела на Тома так же прямо, как смотрела в холле. — Cosa posso offrirvi da bere? ‏ (Что вам подать выпить?) — произнесла она, обращаясь именно к нему. Том даже не сделал вид, что раздумывает над её вежливостью. — La ringrazio dell’offerta, ma siamo venuti a parlare con Anthony Zabini. (Благодарю за предложение, но мы пришли поговорить с Энтони Забини), — произнёс он так спокойно. Медоу улыбнулась, как хозяйка, которая принимает гостей, но не отдаёт дом. — Certamente, ma al momento è un po’ occupato. Potete accomodarvi qui finché non si libera. (Разумеется, но он сейчас немного занят. Вы могли бы разместиться здесь, пока он не освободится), — сказала она и снова кинула на меня взгляд. Как будто она не решала, нравлюсь я ей или нет, а проверяла: я при Томе как слабое место или как инструмент. И это было… раздражающе знакомо. Я поймала паузу раньше, чем Том успел поставить ещё одну холодную точку. Надо было сбавить градус, не потому что я вдруг захотела быть милой. Потому что эта женщина явно собиралась держать нас на поводке ровно до того момента, пока не поймёт, что мы за звери. — Se possibile… vorrei una limonata. (Если можно, я бы хотела лимонад), — сказала я вместо Тома. Медоу моргнула и на долю секунды её лицо стало честным. Она явно не ожидала, что я вообще открою рот. — Una limonata? (Лимонад?) — переспросила она, и я у себя в голове почти приложила ладонь к лицу. Вот это, Сентвен, ты выбрала! Пойти в дом людей, которые зарабатывают на наркотиках, и попросить детскую воду. — Sì. Acqua con limone. Non esiste qui? (Да. Такая вода с лимоном. Разве у вас здесь её нет?) — ответила я, и только на втором слове мозг догнал меня полностью. Я говорю по-итальянски. Чары Тома работали, и от этого у меня внутри одновременно вспыхнул восторг и злость. Сентвен, — прозвучал у меня в голове голос Тома, как щелчок, чтобы я вернулась в рамку. Медоу всё ещё сидела слегка нахмуренная, будто решала, издевательство это или нет. Потом её глаза резко распахнулись, улыбка стала шире и слишком быстрой, чтобы быть искренней. — Ah. Intende il limoncello. (А. Вы имеете в виду лимончелло), — выпалила она. Конечно. Конечно она перевела мой лимонад в алкоголь. Потому что алкоголь — это категория взрослых и одновременно способ показать, что я не задаю здесь тон. Я тоже улыбнулась, ровно настолько же сладко, как она, и кивнула. — Oh… sì. Limoncello. (О… да. Лимончелло), — произнесла я так, будто именно это и имела в виду с самого начала. Лимончелло звучало даже лучше, чем лимонад. Мы не напиваться сюда пришли, Сентвен, — снова сказал Том в голове. Дай ей почувствовать себя хозяйкой, Реддл, — ответила я ему туда же, не повышая внутреннего голоса, но намеренно в том же ритме, как будто мы обменялись не словами, а картами. Секунда. Я почти физически почувствовала, как он оценивает не смысл, а риск. Медоу чуть повернула голову к Тому. — E voi, milord? (А вы, милорд?) — спросила она, обращаясь к нему и вот тут у меня неприятно щёлкнуло в груди в который раз за день. Милордом его называла только я. Из нашей грязной, частной связи, из его привычки ставить себя выше мира и моей привычки одновременно ненавидеть это и… обожать. А она сказала это легко, будто его так теперь и будут называть все эти рыженькие ведьмочки. Я посмотрела на Тома. Он не изменился в лице, ни одной эмоции наружу. Только язык коротко прошёлся по уголку губы, жест почти незаметный, но слишком телесный для него. — Un whisky, se non vi dispiace. (Виски, если вас не затруднит), — сказал Том так буднично, будто мы сидели не в доме с чужими правилами, а в каком-нибудь лондонском кабинете, где везде пахнет чернилами. Медоу вновь улыбнулась и в следующую секунду рядом с ней хлопком воздуха появился эльф. Я резко перевела взгляд на Тома. Виски? — уточнила я. Ты ведь сама сказала дать ей то, что она хочет, — услышала я в голове его ровный голос. Я хотела возразить, упрекнуть, вспылить. Я знала, что обращение к нему, как к милорду, подействовало на него. И вот тебе, пожалуйста, Медоу уже говорила с эльфом, приказывая налить моему непьющему мужу виски. — Porta il limoncello per la signora e un whisky per il lord. (Принеси лимончелло для леди и виски для лорда), — сказала она. Потом, едва заметно повернув голову, добавила: — E per me un caffè. (А мне кофе). Эльф кивнул и исчез. Медоу не спешила заполнять паузу суетой. Наоборот, она устроилась напротив нас так, будто мы были не гостями, а предметами на витрине, которые она хотела рассмотреть. — Nel frattempo… possiamo parlare. (А пока мы ждём, можем поговорить), — произнесла она и закинула ногу на ногу. Кристофер, который до этого стоял рядом, словно его поставили для симметрии, будто только сейчас проснулся. Он сел рядом с ней, достал сигарету и закурил без спроса, по-хозяйски. — Siete inglesi? (Вы из Англии?) — спросил он, выпуская дым. — Sì. Io e la mia assistente, Sophie. Abbiamo fatto questo viaggio per incontrare vostro padre. (Да. Я и моя помощница Софи. Мы проделали путь, чтобы встретиться с вашим отцом), — ровно ответил Том. Слово assistente (помощница) прозвучало так, будто меня поставили на полку рядом с его документами. Я сжала зубы. Ладно, Сентвен, живём. Сейчас не сцена про гордость. Ты знала на что шла. В ту же секунду домовик появился снова, на этот раз с подносом. На подносе стояли тонкий бокал с лимонным напитком и низкий стакан с янтарным виски для Тома. Отец, значит, Кристофер — сын. Тогда кто эта рыжая? Жена Кристофера? Или… жена самого Энтони? Но кольца нет. И я только сейчас подметила, что похожи они друг на друга так, будто их вылепили из одного теста: одинаковый разрез глаз, одна и та же привычка держать подбородок чуть выше нормы. Вот тебе и мафия, Софи. Одна сплошная итальянская семья. — Vi invito a pranzo. Oggi siamo tutti a casa. Mio padre potrà parlare con voi appena si libera. (Я приглашаю вас на обед. У нас сегодня все дома. Отец сможет с вами поговорить, как только освободится), — сказала Медоу. Я взяла с подноса свой лимонный напиток и осторожно вдохнула. Пахло… нормально. Сладко, цитрусово. Никакого магического хвоста, который обычно даёт сыворотка. Не будут же они нас травить прямо в гостиной, хотя, если это Палермо, то кто их знает. Том поднял свой виски, посмотрел сквозь стакан на свет и сделал маленький глоток. Медоу следила за ним. Она, похоже, здесь всем заправляет, представляешь, Том. В итальянской мафии женщина руководитель, — проговорила я ему в голову, делая глоток. Напиток оказался не лимонадом, конечно. Но и не ударом по горлу. Просто лимонная сладость, которая на секунду притворилась нормальной жизнью. Она может заправлять только этими стенами. Женщин нет в таком бизнесе. Это то же самое, что политика. Вы бесполезны в таких вещах, — ответил Том в голове, без тени сомнения. Я удержалась, чтобы не закатить глаза. Только слегка приподняла бровь и сделала ещё один глоток. Медоу улыбнулась чуть шире, будто уловила напряжение, которое не произносится. Она поставила чашку кофе ближе к себе и сказала, глядя прямо на Тома: — Allora… perché Palermo? (Итак… почему Палермо?) Я почувствовала, как воздух в комнате стал плотнее. — Vorrei visitare il vostro paese da tempo, e ho una proposta per vostro padre. Credo che gli interesserà. (Я давно хотел посетить вашу страну, и у меня есть предложение для вашего отца. Думаю, оно будет ему интересно.) — сказал он ровно, уже в третий раз говоря об Энтони Забини. Медоу тут же бросила на меня быстрый взгляд. Потом снова на Тома. — Capisco. Allora, almeno mi dica… com’è Londra in questi giorni? (Понимаю. Тогда хотя бы скажите… как там дела в Лондоне в эти дни?) — сказала она, как будто предложила обсудить погоду. Светская фраза и под ней сразу проверка. У них здесь, похоже, не принято вытягивать правду давлением. Здесь её вытягивают комфортом. Сначала тебе дают кресло и лимончелло, потом ты сам рассказываешь лишнее, потому что тебе кажется, что тебя приняли. Молчи, — прозвучало у меня в голове. И хуже всего было то, что это слово действительно выпрямляло позвоночник, но не потому что я послушная. Потому что я уже знала цену минуте слабости рядом с Томом. Я подняла бокал и сделала маленький глоток, заставляя лицо стать скучающим. — Londra è… affaticata, ma ordinata. (Лондон… уставший, но упорядоченный.) — произнёс Том, будто диктовал сводку. Я заметила, как у Кристофера едва дрогнул уголок губ. Том не оставил им паузу. Пауза, как я уже понимала, здесь служила приглашением задавать вопросы. Он продолжил, аккуратно, без деталей, но с правильными точками, которые дают ощущение осведомлённости и власти, не выдавая ничего лишнего. — La stampa discute troppo della salute di Churchill e troppo poco di ciò che conta davvero. Il Ministero stringe le procedure: più controlli, più carte, più domande. E a Whitehall tutti fingono di non sentire l’odore del Canale. (Пресса слишком много обсуждает здоровье Черчилля и слишком мало то, что действительно важно. Министерство ужесточает процедуры, больше проверок, больше бумаг, больше вопросов. А в Уайтхолле все делают вид, что не чувствуют запаха Канала.) Он произнёс так, будто говорил не про Суэц и не про магловскую истерику, а про трубу, через которую течёт прибыль. Словно катастрофа — это всего лишь переменная в расчётах. И меня, как ни странно, это одновременно пугало и успокаивало, если он делает беду будничной, значит, он уже придумал, что с ней делать. Знать бы ещё что... Медоу наклонила голову, примеряя его слова к своей внутренней карте. — Quindi anche voi sentite che l’aria cambia. (Значит, и вы чувствуете, что воздух меняется.) — сказала она мягко. Том сделал глоток виски и только после этого ответил: — Io non «sento». Io conto. (Я не «чувствую». Я считаю.) И я знала, что это сказано не только для Медоу, но и для меня. Медоу снова посмотрела на меня быстрой, почти ленивой проверкой. Я не дрогнула. Я даже улыбнулась чуть-чуть, настолько, чтобы это выглядело как скука, а не как напряжение. И тогда она сменила тактику. Она полностью повернула голову ко мне, будто между делом. — Mi scusi… non ricordo il cognome Voldemort nell’elenco delle ventotto famiglie. (Простите… я не припомню фамилию Волдеморт в священном списке двадцати восьми.) — сказала она лениво. — Mio padre mi obbligava da bambina a memorizzare i cognomi inglesi «giusti». (Отец в детстве заставлял меня учить нужные английские фамилии.) — она чуть приподняла бровь. — La vostra sembra… francese? (А ваша, кажется… французская?) Вот оно. Я почувствовала, как у меня под рёбрами сжалось, как будто кто-то провёл холодным пальцем по позвоночнику. «Священный список двадцати восьми» — это не светская болтовня. Это то, чем тебя или впускают в комнату, или оставляют стоять в коридоре. И она нарочно сказала это мне. Не Тому. Мне. Проверка на реакцию. Я сжалась внутри на секунду и тут же заставила плечи остаться ровными. Я сделала ещё один маленький глоток лимончелло и даже позволила уголку губ подняться, будто вопрос меня слегка забавляет. Но внутри у меня всё напряглось до стальной струны. Как он выкрутится? Как он повернёт их крючок обратно в их же ладонь? Том не спешил смотреть на Медоу. Он посмотрел на меня. И в этом коротком взгляде я увидела то, что он хотел, чтобы я держалась, не лезла и не рвалась. Я не ответила, если я отвечу, я дам им право обсуждать его имя через меня. А Том никогда не отдаёт право обсуждать себя никому. Он повернулся к Медоу так, чтобы движение выглядело как выбор, а не как реакция. — È corretto. (Верно.) — сказал он спокойно. — Voldemort non è un cognome dell’elenco. (Волдеморт — не фамилия из списка.) — пауза, короткая, точная. — È un nome. (Это имя.) Кристофер выдохнул дым и чуть прищурился. Медоу не моргнула, но я заметила, как её пальцы на чашке кофе сжались на долю секунды сильнее. Она не ожидала, что он признает это так прямо. Обычно люди начинают оправдываться: ветвь, линия, забытая фамилия, дальние родственники, архивы, «мы просто не светимся». Том не оправдывался. — Un nome scelto. (Имя, выбранное.) — добавил он. — Le liste sono per chi ha bisogno di un permesso per esistere. (Списки созданы для тех, кому нужно разрешение, чтобы существовать.) Я почувствовала, как воздух в комнате дрогнул. Это было сказано слишком дерзко для дома, где фамилии были валютой. Но сказано так ровно, так уверенно, что дерзость превращалась в достоинство. В том и был его талант, он мог плюнуть в традицию так, что традиция начинала думать, не пора ли ей служить ему. Медоу чуть улыбнулась. Но теперь в этой улыбке было не «приятно познакомиться», а «интересно, насколько ты сумасшедший». — E perché dovremmo prendere sul serio un «nome scelto»? (И почему мы должны всерьёз воспринимать «выбранное имя»?) — спросила она мягко, но я услышала металлический оттенок. Том слегка приподнял бровь. Ледяная привычка оценивать угрозу у него всегда выглядела как воспитанность. — Perché non sono venuto qui a chiedere di essere preso sul serio. (Потому что я не пришёл сюда просить, чтобы меня воспринимали всерьёз.) — сказал он. — Sono venuto a proporre qualcosa che porterà vantaggio a vostro padre. Se vi interessano i nomi, potete discuterli dopo. (Я пришёл предложить то, что принесёт выгоду вашему отцу. Если вас интересуют имена, мы можем обсудить их позже.) Он произнёс это так, будто кинул на стол золотую монету и дал понять: хотите — берите. Не хотите — мне всё равно. И вот здесь Медоу сделала то, что делают умные люди, когда не могут продавить, она сменила цель и снова посмотрела на меня. — E lei, Sophie. (А вы, Софи.) — Сказала она почти ласково. — Anche senza cognome? (Тоже без фамилии?) — Sophie è con me. (Софи со мной.) — произнёс Том, вместо меня.— E questo è tutto ciò che vi serve sapere per il momento. (И это всё, что вам нужно знать на данный момент.) Медоу выдержала паузу. — Molto bene. (Очень хорошо.) — сказала она. — Allora pranzo. (Тогда обед.) И в этот момент я поняла, что мы прошли первую настоящую проверку. И самое мерзкое было в том, что мне понравилось, как он это сделал. Я подняла бокал, сделала ещё один глоток и заставила себя улыбнуться. Внутри у меня всё ещё дрожало от страха и от восторга одновременно, от того самого чувства, когда ты понимаешь, что ты сидишь рядом с человеком, который может развернуть комнату на сто восемьдесят градусов одним предложением. И я, к своему отвращению, была с ним. Внутри этой игры. Мы с Томом поднялись почти одновременно и пошли за Медоу. Кристофер исчез раньше, скользнул в боковой проход так тихо, будто его и не было, и только едва уловимый запах табака остался в воздухе. Коридор вёл не в классическую гостиную и не в парадный зал. Дом вообще отказывался быть удобным для классификаций, здесь всё было как в Италии, как я успела понять за эти полчаса. Свет падал щедро, без стыда, отражался от светлого камня и тёплого дерева, и даже тени казались декоративными. Витражи снова попадались на поворотах. И магия в стенах была не как у Блэков, не шёпот, а ухоженная демонстрация, как дорогой парфюм на коже. Настырная. Кажется, ты ей понравился, — сказала я у себя в голове, не поворачивая головы, чтобы не выдать себя взглядом. Она выполняет свою работу, — отозвался Том так же ровно, как если бы комментировал цифры в отчёте. — Встречает гостей отца и обслуживает их. Такие разговоры норма для женщин её положения. Я даже не сразу решила, что меня бесит больше: его спокойствие или то, как легко он превращает игру в «норму». Думаешь, это была светская беседа? Глупой женщины? — ответила я, пока мы сворачивали к широкому проёму, откуда тянуло едой и вином. Помещение оказалось странным: не кухня — слишком чисто и слишком парадно; не зал — слишком рабочее по ощущению; не столовая в английском смысле, потому что здесь не было церемонии, зато было ощущение, что обед — это власть, разложенная на тарелках. Посередине стоял длинный стол, и он уже был накрыт так, что я моргнула, как будто глаза не успевали обработать объём. Блюда стояли плотными рядами: мясо, паста, тарелки с помидорами и зеленью, хлеб, сыр, оливки, что-то ярко-оранжевое, что пахло цитрусом, и бутылки с вином, лимончелло, ещё что-то янтарное. Всё выглядело не гостеприимно, а демонстративно, как витрина. Смотрите, сколько у нас есть, и как легко мы это даём. Это было начало, — услышала я ответ Тома. — Сейчас следующая часть: обед. Возьми за пример, София. Вот как некоторые женщины умеют выполнять обязанности. Даже если они в сфере обслуживания. Я посмотрела на него чуть дольше, чем позволяла роль молчаливой помощницы. Он шёл спокойно, собранно, в своих дорогих вещах, как будто этот стол не еда, а инструмент давления. Брать пример? С домохозяйки? — выплюнула я мысленно. Том сел первым и мне пришлось сесть напротив него не по желанию, а по геометрии игры. Если я сяду рядом, это будет трактоваться как жена или собственность. Если напротив, то как отдельная фигура, но под его контролем. Здесь, судя по Медоу, каждая мелочь считывалась мгновенно. Медоу заняла место рядом с Томом, легко, уверенно, будто это естественно. И от этого у меня внутри неприятно щёлкнуло тем самым звуком, который появляется не в голове, а где-то в груди, ближе к горлу. Я вспомнила Москву, ту русскую куклу и привычку Тома сводить женщин к функциям, а потом смотреть, как они ведутся. Тогда меня почти съела ревность, хотя тогда мы ещё не были парой ни по одному человеческому критерию. Сейчас же критерии стали вообще бессмысленными, учитывая, что он мой чёртов муж. — Abbiamo una grande famiglia. Christopher è andato a chiamare sua moglie e i bambini. Spero che il pranzo vi piaccia. (У нас большая семья. Кристофер пошёл позвать жену и детей. Надеюсь, вам понравится обед.) — сказала Медоу. Я перевела взгляд на тарелку перед собой. Белая, дорогая, с тонким узором по краю. Всё слишком красиво, чтобы быть невинным. — Ne saremo grati. Siamo arrivati a Palermo stamattina e non abbiamo fatto colazione come si deve. (Мы будем только благодарны. Мы пришли в Палермо утром и толком ничего не завтракали.) — ответил Том, глядя на неё спокойно. Я едва не закатила глаза. Вот она «работа» хозяйки. И вот она работа Тома, говорит о голоде так, будто это доверие. И делает это без намёка на слабость. Прямо учебник. — Alloggiate qui vicino? (Вы остановились где-то недалеко?) — спросила Медоу и бросила на меня взгляд. Я встретила её взгляд в упор, не улыбнулась, не отвела глаза. Просто смотрела, чтобы она поняла, что я не мебель даже если я сейчас молчу. — Non resteremo a Palermo. Avevo in programma Roma. (Мы не останемся в Палермо. У меня были планы на Рим.) — сказал Том. А у меня планы на то, чтобы не дать этой рыжей прилипнуть к тебе как к дорогой ткани. Я облизнула уголок губы, удерживая лицо ровным, но внутри уже кипела. Она смотрела на него слишком внимательно. Слишком уверенно. Спокойнее, София, — прозвучало у меня в голове. И самое мерзкое, я действительно ни мышцей не повела. Он поймал не моё поведение. Он поймал саму волну внутри. Да уж. Что делать, если мне достался самый лучший мужчина из всех, кого я встречала, — ответила я мысленно. Медоу слегка наклонилась вперёд, как будто делала предложение не гостю, а партнёру по делу. — Potete restare nella nostra casa estiva. È proprio sul mare. Non sono sicura che mio padre possa ricevervi oggi… è occupato. Ma potreste stare da noi, vedere l’Italia dalla Sicilia e aspettare che lui vi riceva. (Вы можете остаться в нашем летнем домике, он прямо на берегу. Я не уверена, что отец сможет выйти сегодня… он занят. Но вы могли бы побыть у нас, посмотреть на Италию со стороны Сицилии и дождаться, пока папа примет вас.) — сказала она, не отрывая взгляда от Тома. Нет. Реддл. Нет, нет, нет, — взвыла я у себя в голове так громко, что, кажется, если бы мысли имели звук, сейчас бы дрогнули бокалы. Том улыбнулся так, чтобы это выглядело воспитанностью, а не согласием. — È troppo generoso, signora Zabini. (Это слишком щедро, синьора Забини.) — произнёс он. Синьора. Уже синьора. Уже по имени, уже в их структуре обращения. Реддл, — повторила я мысленно, и злость уже не помещалась под рёбрами. — Allora farò preparare tutto dagli elfi. (Тогда я распоряжусь домовиками, чтобы всё подготовили.) — сказала Медоу и поднялась. Вот так просто, как будто вопрос уже решён, как будто она не попросила, а назначила. И я увидела, как Том следит за ней взглядом. И от этого мне стало хуже. И тут меня сорвало. Я подняла голову прежде, чем успела остановить себя. Слова вылетели сами, не потому что я умная, а потому что ревность и страх были быстрее мозга. — E non vi dà fastidio che il nome «Voldemort» non sia nella lista delle famiglie purosangue? (И вас не будет напрягать отсутствие имени «Волдеморт» в списке чистокровных?) — выпалила я вслух. Тишина в комнате стала физической. Я услышала собственное дыхание, увидела, как у Тома на долю секунды потемнел взгляд не яростью, нет, чем-то холодным и быстрым, в стиле: «что ты делаешь». Медоу развернулась. И рассмеялась. Не натянуто. Не вежливо. По-настоящему, как человек, который услышал не грубость, а отличный ход в игре. Смех был звонкий, лёгкий, и от него у меня по коже пробежал холодок, потому что настоящая реакция всегда опаснее любой маски. Она смотрела на меня, смеясь, и я вдруг поняла, что я только что показала ей, что мне не всё равно. И вот это, вероятно, было самым глупым подарком, который я могла сделать хозяйке этого дома. — Avete persone eccellenti, Lord Voldemort. Mi piacerebbe che anche noi avessimo qualcosa di simile: quando anche solo un accenno di rozzezza verso un nome diventa già motivo di protezione. (У вас отличные люди, Лорд Волдеморт. Хотелось бы, чтобы и у нас было нечто похожее, когда даже намёк на грубость в сторону имени — уже повод защитить.) — произнесла Медоу, глядя на Тома, а затем перевела взгляд на меня и кивнула, будто подтверждая. У меня внутри неприятно кольнуло не от слов, а от того, как легко она сделала мой срыв «правильным». Как будто я не потеряла контроль, а прошла проверку на лояльность. В Италии, видимо, даже ревность можно упаковать в комплимент. — Vedete, signora Sophie… mio padre, certo, mi insegnava i nomi. Ma i tempi… cambiano. (Видите ли, синьора Софи… отец, конечно, учил меня именам. Но времена… они меняются.) — добавила Медоу уже мягче. Что-то не похожа она на простую домохозяйку, — выпалила я у себя в голове, обращаясь к Тому, и сама поймала в этом мысленном тоне просьбу, которую ненавидела в себе. Дай знак, что я не всё испортила. Что ты не разочарован. Что ты всё ещё держишь это в руках. Том не ответил мне. Он даже не посмотрел на меня и ответил вслух ей, а не мне. — È vero. I tempi cambiano davvero. (Это правда. Времена действительно меняются.) — сказал он так спокойно, что меня это одновременно спасло и добило. Спасло, потому что он не поправил меня и не наказал прямо здесь. Добило, потому что он выбрал адресатом её. Как будто мой внутренний вопль — это шум, который не стоит озвучивания. Медоу слегка улыбнулась уже не мне, а ему. И в этой улыбке было удовлетворение человека, который получил нужную реакцию. Потом она почти лениво провела пальцами по краю бокала. — Allora capite perché vi ho offerto la casa. (Тогда вы понимаете, почему я предложила вам дом.) — произнесла она. Я удержала лицо ровным и улыбнулась той улыбкой, которую носят на приёмах люди, у которых нет права ни на ревность, ни на страх.

Вилла Забини, район Монделло, Палермо, Италия

3 марта 1955 года

От лица Тома Реддла

Когда Медоу вышла из помещения, которое формально можно было назвать столовой, но по сути было демонстрацией вкуса и власти, я перевёл взгляд на Софи. Она держалась, но держалась плохо настолько, что это можно было измерять. В её плечах, в слишком прямом подбородке, в том, как она заставляла улыбку выглядеть нейтральной, хотя внутри уже кипела. Только Софи не имела права на женские слабости в этом месте. Я думал, мы прошли это. Истерики не в тех ситуациях, желание остановить разговор через выпад, привычку защищать меня так, будто она защищает себя. В теории она понимала правила. На практике всё ещё пыталась бороться эмоцией там, где нужна дисциплина. Перестань вести себя как девица. Ты не на приёме у Каркарова и не в гостиной Лестрейнджей. Следи за собой. И никогда, слышишь? Никогда не унижай моё имя даже как выпад. Даже как проверку, — проговорил я ей в голову. Софи резко расширила глаза. Я видел, как её ладонь под столом сжалась в кулак, так, что костяшки побелели. Зелёный костюм подчёркивал слишком яркие глаза сегодня. Горящие. Опасные. Ты собираешься здесь остаться?! Ты забыл, чем закончилась последняя ночёвка у тех, кто приглашает остаться?! Георге. Вампир. Сорок дней. Напоминаю, если ты забыл! — выпалила она мысленно, и в этом было не только раздражение, в этом был страх. Страх, который я знал слишком хорошо. Сорок дней — это не цифра. Это пустота, в которой я учился дышать иначе. Я не забывал это ни на мгновение. И не забуду, сколько бы лет ни прожил. Это не «травма» в её магловском смысле. Это прецедент, ошибка, которая стоила слишком дорого, чтобы повторять её из-за чужого гостеприимства. У тебя в кармане порт-ключ, — напомнил я ей, как человеку, который обязан помнить инструкцию. Она прикрыла глаза. А ты? Если в этот раз госпожа удача будет не на твоей стороне? Если моя чёрная полоса перейдёт и на твою белую?! — её формулировки были эмоционально эффектными и интеллектуально бессмысленными. Не трать время впустую. Следи за Кристофером и его женой. Нас интересует сын Энтони, — ответил я, выдерживая ровный темп мысли. Меня не ведёт удача. Я не объект, который тащат события. Я причина, я тот, кто создаёт событие и заставляет его работать. Софи до сих пор иногда пыталась объяснить мир категориями, как будто реальность — это рулетка. Это мышление жертвы. Я не позволю ей тащить его в мою систему. Кристофер? Он двух слов не сказал, — услышал я её, и в её мыслях мелькнула раздражённая насмешка, как будто молчание — это слабость. Так и ведут себя консильери, — проговорил я. Она почти взорвалась. Консильери? А босс где?! Я слегка приподнял взгляд не на неё, а на пространство. В этом доме было слишком много воздуха и слишком много света для того, чтобы хозяева позволяли себе настоящую расслабленность. Витражи давали красивый рисунок на столешнице, но чары внутри стекла были не декоративные. Он либо не знает о моём присутствии в его доме, либо наблюдает через детей. В обоих случаях нам нужно остаться здесь, — ответил я. И ровно в этот момент дверь распахнулась без стука, с наглостью, которую могут себе позволить только те, кто никогда не слышал слова «нельзя». В помещение влетела девочка лет пяти, за ней мальчик того же возраста. Оба ухоженные, слишком уверенные, слишком шумные. Мальчик был точной копией Кристофера, тот же нос, те же скулы, та же линия подбородка, только без взрослой маски и без осторожности. Дети — идеальные носители информации. Они смотрят, слушают, повторяют, не понимая, что делают. Через них удобно собирать данные о гостях. Я перевёл взгляд на Софи, чтобы проверить реакцию. Она уже смотрела на детей так, словно в комнату забежали не дети, а существа, которым нельзя доверять ни секунды. Это было правильно. Но в её взгляде была лишняя резкость, как у человека, которому слишком многое напоминают чужие стены и чужие руки. Она увидела опасность там, где нужно было увидеть инструмент. Я поднялся. Следом за детьми вошла женщина. Высокая, красивая шатенка в дорогом лёгком розовом платье, слишком летнем по ткани и слишком расчётливое по посадке. Розовый здесь не был цветом мягкости. Это был цвет человека, которого не трогают ни вопросы, ни подозрения. За ней вошёл Кристофер уже не в роли мебели. Я отметил расстояние между ними, и то, как он шёл чуть позади, но не как слуга, а как человек, который позволяет ей идти первой. Это не уступка, это распределение ролей в обществе, где мужчинам нравится играть в центре, но иногда центр выносят вперёд женщиной, чтобы посмотреть, кто из гостей ошибётся и начнёт вести себя с ней как с украшением. Софи, — произнёс я у неё в голове коротко, прежде чем она успела напрячься ещё сильнее. — Смотри. Запоминай. И молчи, пока я не скажу иначе. Я повернул голову к вошедшим. Дети сели рядом с Софи так естественно, будто это было заранее отрепетировано. Она, кажется, порозовела едва заметно, но достаточно, чтобы я отметил, от того самого внутреннего напряжения, которое у неё всегда выдаёт тело. Кристофер сделал шаг вперёд, и его тон стал подчеркнуто семейным и мягким. — Adriana, cara, vieni. Ti presento un ospite. Questo è Lord Voldemort. (Адриана, милая, подойди. Я представлю тебе гостя. Это Лорд Волдеморт.) — Он коротко кивнул мне, затем продолжил, уже разложив присутствующих по ролям. — Milord, questa è Adriana Zabini, mia moglie. E questi sono i nostri figli: Maria e Christopher junior. (Милорд, это Адриана Забини, моя жена. А это наши дети: Мария и Кристофер-младший.) Я сел на место ровно тогда, когда семья уселась. В таких домах слишком раннее движение выглядит как нетерпение, слишком позднее, как демонстрация превосходства. Мне не нужно было ни то, ни другое. Мне нужна была точность. — Piacere. (Приятно познакомиться.) — ответил я спокойно. Адриана села рядом с детьми так, что получилось плотное кольцо. Дети были внутри, взрослые снаружи. И в этом кольце Софи оказалась на одной линии с Адрианой, как женщина рядом с детьми. В зоне где легко наблюдать реакцию гостьи, не задавая ни одного вопроса. Кристофер сел рядом со мной. Я ожидал, что он займёт место, откуда уходила Медоу. Но он выбрал боковую позицию, как будто сознательно уступил центральное пространство женщине, которая уже задавала тон до его появления. Интересно. Я перевёл взгляд на Софи. Она посмотрела на Адриану и улыбнулась. Слишком аккуратная улыбка, как маска, надетая на секунду позже, чем нужно. Я увидел это мгновенно. Адриана, кажется, не заметила. — Questa è la mia assistente, Miss Sofia. (Это моя помощница, мисс София.) — сказал я, представляя Софи. Слово помощница здесь работало лучше любого объяснения, оно давало ей статус, но не давало права. Если они захотят поговорить с ней, они будут делать это через меня. Если они попытаются вывести её на эмоции, они будут делать это не в лоб, а через детей, через «случайные» фразы. И ровно тогда мальчик выдал то, что должен был выдать ребёнок в доме, где гостей оценивают до того, как подают еду. — Inglesi! (Англичане!) — выкрикнул Кристофер-младший. В комнате на долю секунды стало тише. Я не изменил выражение лица, не улыбнулся, не нахмурился, не сделал вид, что умилён. Реакция — это всегда подарок. А я подарки здесь раздавать не собирался. Адриана опустила ладонь на плечо сына мягко, но с нажимом, который считывается даже без слов: «тише». И при этом она не извинилась, не стала сглаживать. Значит, фраза была не случайностью. Это было разрешённое тестирование. Я перевёл взгляд на Кристофера-старшего на секунду, чтобы он понял, что я вижу, как устроен их дом. И если они играют, то я играю тоже.

***

Дверь за нами закрылась почти беззвучно, и только тогда я позволил себе выдохнуть. Летний домик, который Забини выделили для нас, был маленьким по их меркам и достаточно удобным: зал, спальня, санузел. Кухня уходила в крытый балкон, а балкон в тёмное море, где волны были слышны даже сквозь стекло. Софи была на нервах, но весь день держалась на чистой злости. Теперь злость прорвала швы. Она почти сразу сдёрнула каблуки и стянула зелёный пиджак, бросив его на спинку стула слишком резко для помощницы. Волосы чуть растрепались, и это выглядело почти по-домашнему. — Они проверяли! — выпалила она, шагая по залу. Я не ответил сразу не потому что не согласен, как раз потому что согласен. Мы провели с этой семьёй почти весь день. Дети и их достижения, бесконечные рассказы о соседях, о районе, о каких-то фамилиях, которые даже я слышал впервые. Слова лились сладко, шумно, как дешёвое вино, которое пытаются продать под видом коллекционного. Всё это, разумеется, было проверкой, только не на нашу полезность и не на то, что я могу дать Забини. Это была проверка на терпение. Я стянул пиджак и повесил его ровно, как будто вокруг всё ещё стояли люди и наблюдали, как я двигаюсь. Привычка. Дисциплина. Рамка. — Эта чёртова Мари трогала мои волосы почти полчаса! — продолжала Софи, и голос у неё становился выше с каждой фразой. — Почти полчаса, Том. Она хватала меня за локоны, как будто я… как будто я кукла! Софи говорила про ребёнка, но на самом деле не про ребёнка. Она говорила про руки чужого дома. Про то, что нас «трогали», «щупали», «примеряли». Я прошёл к окну, не глядя на море, и машинально наложил чары от лишних ушей, от лишних глаз, от быстрых атак и от долгих. Защита легла по стенам тонкой сеткой, и воздух в комнате стал плотнее, и я почувствовал, что теперь эта коробка принадлежит мне. За спиной Софи уже снимала юбку, как человек, который пытается содрать с себя чужие взгляды. Она осталась в белье, чулках и подтяжках, и в этой картинке было слишком много прямого, человеческого вызова и слишком мало желания. Она раздевалась не для меня. Она раздевалась, чтобы доказать себе, что она дома. Вчерашнее утро всплыло в памяти мерзко и внезапно, как всегда всплывает то, что не завершено. Её щекотка, слова о любви, моя реакция. И вместе с ними на меня накатилась усталость от целого дня, наполненного чужими разговорами на чужом языке и чужой манерой прикасаться к границам. Мне хотелось принять душ, смыть с кожи этот дом и день. Потом прижать Сентвен к себе в постели, чтобы просто почувствовать, что она здесь. Жива. Рядом. Под контролем мира, который я могу удержать руками. Но расслабления не будет. Не сегодня. Мне нужно было собрать день по кусочкам и понять, почему самым активным человеком в расспросах была Медоу — дочь, а не сын. Софи, разумеется, выбрала другой фронт. — Эта Медоу почти раздела тебя глазами! — прошипела она, резко развернувшись ко мне. — Вот уж дочь босса, ничего не скажешь. Что сказал бы её отец на это? А? Что сказал бы, Том? Я посмотрел на неё спокойно. Она ждала реакции: либо я успокою, либо обрублю, либо, что хуже, соглашусь с ней и тем самым признаю, что у Медоу есть доступ к моему вниманию. — Прими душ и ложись, — сказал я ровно. Она пошла ко мне слишком быстро для человека, который просто возмущается. Её бёдра в чулках и подтяжках были вызывающими. Но она шла не за прикосновением. Она шла за властью и остановилась почти вплотную. — Ты останешься здесь, даже не думай выходить, пока я сплю! — выпалила она. Я поймал её взгляд и начал отвечать ровно, потому что на истерике нельзя строить решения: — Твоя ревность неуместна. Медоу всего лишь… — Медоу тут всем заправляет! — перебила она и ткнула меня пальцем в грудь, как будто пыталась физически продавить реальность. Я перехватил этот палец и сжал достаточно крепко, чтобы она почувствовала границу. — София, — произнёс я спокойно, отпуская её руку. — Может быть, в твоём мифическом будущем министром и правда будет женщина. Хотя я очень и очень в этом сомневаюсь. Здесь и сейчас женщина предназначена для дома или для работы в сфере обслуживания. Она вне бизнеса, ей скучно, вот и ведёт себя как дочь богатого чистокровного отца. Софи расширила глаза. — Ты всё ещё веришь в это? — выпалила она. — Твой патриархальный разум ещё не устал?! Я развязал галстук медленно, чтобы не дать её эмоции навязать темп разговору. — Это не «верю» и не «не верю», — ответил я. — Это действительность. Она прищурилась, и в этом прищуре было то, что я ненавижу, она слишком быстро находит дырки в конструкции, которую я строю годами. — Изольда Сейр создала школу, напоминаю, — бросила Софи. — И именно ты! Ты говорил, что она сделала это самостоятельно, без помощи мужа-магла! — Это другие времена. Другой уровень магии. Её мать была Гонт, и она была потомком Салазара. Это редкость, которая больше не повторится. Гонты мертвы и забыты, а последний из них мужчина. Софи отшатнулась на полшага, будто от пощёчины. — Значит, всё решается так просто? — тихо, но зло спросила она. — Кровью? — Магией, передаваемой поколениями, — поправил я без эмоций. — Из всех основателей школы, только у Салазара остался потомок, и он с тобой в одной комнате. Всё остальное сброд, разбавленная кровь и магия. — Чтобы быть управляющей не нужно быть прямым потомком Мерлина, — выдохнула она. Я кивнул, признавая частично очевидное. — Верно, — сказал я. И после короткой паузы добавил, ставя точку, чтобы она почувствовала, что это не обсуждается. — Но женщина не может управлять. Софи замерла. На секунду в комнате стало слышно только море и тонкое потрескивание моих защитных чар по углам. Потом она медленно вдохнула и я уже видел по её плечам, что сейчас она либо сорвётся в крик, либо уйдёт в холод, который у неё всегда заканчивается бедой. А мне нужно было не это. Мне нужно было, чтобы завтра она села за стол и снова была частью механизма. Без ревности. Без истерики. Без попыток спасти меня от женщин, которые всего лишь делают свою работу. Я посмотрел на неё ровно. — Душ, — сказал я тише, но жёстче. — Потом сон. И ни шага за порог. Я не потеряю тебя здесь из-за твоих фантазий. Она сглотнула, сжала кулаки и, как обычно, вместо того чтобы подчиниться сразу, сделала ещё один шаг ближе. — А если я не фантазирую, Том? — прошептала она, и это было уже не про Медоу, а про нас. — Если это опять ловушка, а ты опять думаешь, что ты причина, а не объект? Я не моргнул. — Тогда я сломаю ловушку, — ответил я. — Но ты не будешь внутри, когда она захлопнется.

***

Я лёг в постель почти на рассвете, уже после того, как закончил с записями. Чернила засохли на кончике пера, бумага лежала ровной стопкой. Через пару часов мне нужно было выйти к ним и присоединиться к «прогулке» по Палермо, которую Адриана щедро предложила нам. Медоу должна была присоединиться. Кристофер нет. Разумеется, у него нет времени на «женские глупости». Но отказываться я не собирался, если они предлагают поездку, значит, её нужно принять. В таких семьях предложения не бывают случайными. Они либо проверяют, либо ведут, либо показывают то, что считают нужным показать. И любой из вариантов может принести информацию. Кроме того, найти общий язык с женой консильери, если Кристофер действительно консильери, было правильно. Жёны и сестры в подобных структурах часто являются не украшением, а узлом связи. Через них проходят разговоры, решения, привычки. Они запоминают, они хранят, они передают. Оставалась одна проблема. Моя жена. Софи ревновала ко всем вокруг и жила в мире иллюзий, придумав в Медоу врага и соперницу. Она называла это интуицией. Я называл это слабостью, которая портит переговоры. Я повернулся на бок, взял её в объятия и вдохнул запах её волос. После того, как джинн практически забрал её у меня, привычные правила уже не выглядели безупречными. Джинн забрал её на моих глазах, в отличие от вампира, который увёл её, когда я не был рядом с ней, он взял её прямо из моих рук и сделал её тело площадкой для его воли. После шестого часа её отключки на столе в мечети, я думал, что это конец моих расчётов, моей схемы, моей магии внутри неё. Мысль о потере была отвратительной, как чувство, что у тебя вынимают инструмент из руки и ломают его пополам. И хуже всего было то, что это происходило не в тени и не в теории, а открыто, при свете, как показательная казнь моей уверенности. Но я получил информацию. Смерть перестала казаться настолько пугающей, когда я увидел разумную форму души. Не легенду, не привязанного к прошлому призрака, а вещь, которая думает, выбирает и торгуется. Более того, я увидел возможность пользоваться чужим телом. Это было не древнее знание, это было практическое подтверждение, подкреплённое записями Софи. Душа может жить иначе. Душа может переходить. Душа может существовать, не растворяясь в пустоте. Я провёл пальцем по бедру Софи медленно, как по карте. Тело — носитель. Я знал, что распрощаюсь со своим телом, с этим мерзким напоминанием отца-магла. Возраст, болезнь или война сделают это. Неважно, что именно, важно, что это неизбежно. А дальше? Вопрос больше не был теоретическим. Нужен такой же носитель, как у джиннов. Человек, который будет служить мне. Не партнёр и не союзник. Именно носитель. Контейнер, способный удержать силу. Плоть, которая не будет спорить, не будет разрушаться от капризов и не потащит за собой мою магию в могилу. И для этого мне нужно больше. Нужно искать информацию о легилименции в тёмных трактатах и расширить свои способности. Мне нужно было уметь входить глубже. Держать. Формировать. Оставлять след. Ведь когда придёт время, я должен быть готов. И носитель тоже. Я смотрел на лицо Софи в полумраке. Она спала, но даже во сне её сознание шевелилось, будто искало выход, будто пыталось не провалиться обратно туда, где она была беспомощной. И в голову пришла другая мысль, от которой я уходил последние годы после Карпат. Что будет с Софи? Она не молодеет. Она не бессмертна. Она человек, который притягивает к себе опасность быстрее, чем кто-либо из тех, кого я видел. Это не невезение. Это свойство, закономерность. Это её природа находить край света и наступать на него, потому что она иначе не умеет. У меня неприятно стянуло в груди. Если она умрёт, моя магия умрёт вместе с ней. Я пытался отбросить эту мысль, как делал прежде. Считать, раскладывать, превращать страх в таблицу. Но она лежала под моей рукой, тёплая, живая, слишком человеческая и от этого слишком беззащитная. Я понял, что вновь думаю не о том, как использовать её, а о том, как удержать. Крестраж? Дать ей возможность бессмертия? Нет. Это не подходит. Не может быть никого с такими же возможностями, как у меня. Не может быть второго сосуда с моей властью рядом. Это не просто опасно, это разрушает конструкцию. Крестраж — это инструмент, а не подарок. Это оружие против смерти, а не попытка сделать другого равным. И тут вопрос встал ребром. Что я боюсь потерять? Софи с её телом, характером и языком? Или мою магию? Я убрал руку с её бедра, как будто касался чего-то грязного. От этого вопроса меня почти затошнило. Он был слишком человеческий, слишком прямой. Такой вопрос задают люди, которые ещё верят, что чувства — это аргумент. Я не имел права задавать его себе, и всё же он уже прозвучал. Магию нельзя перенести без разделения души. Я знал это. Это закон, который я сам подтвердил практикой. Я прикрыл глаза. Нужно попытаться держать её тело как можно дольше. Философский камень? Идея, от которой я отказался ещё в школе, посчитав её глупостью и сказкой для алхимиков. Но для Софи… почему нет? Какая разница, как выглядит и чувствует себя носитель, если моя магия всё ещё в нём? Я поймал себя на том, что думаю о ней теми же категориями, что и о себе. — Том? — услышал я внезапно. Я открыл глаза и посмотрел на неё. Она говорила во сне. Рот чуть приоткрылся, бровь дрогнула, как у человека, который на секунду выходит из кошмара и не уверен, что проснулся. Я приблизился к ней, вдохнув её дыхание. От той грязной и беспечной американки практически не осталось ничего. Я смог её построить. Смог воспитать. Смог вырезать из хаоса форму, которая теперь существует рядом со мной, и, что важнее, существует для моих целей. И от этого её хотелось больше. Не любить. Хотелось обладать. Хотелось держать. Хотелось убедиться, что она останется здесь, в этой комнате, под моей рукой, под моим именем, под моей системой. Тело или магия? Я выбрал. Я буду пользоваться телом как можно дольше, а затем останется магия. Это было холодное, чистое, правильное решение. Я наклонился к её губам и поцеловал.

***

Утро прошло хорошо. Настолько хорошо, насколько вообще может пройти утро. Медоу составила маршрут так, чтобы он выглядел семейным, почти безобидным. Мы начали с прилизанной набережной у Ла Кала, почти витринной. Дети сразу потянули Софи к воде и к лодкам, как будто в их мире не существовало ни Министерств, ни списков, ни крови. Потом была площадь с фонтаном Претория. Оттуда короткая петля к Кватро Канти, где город складывается крестом и становится идеальной сценой: встань правильно, скажи правильно и ты уже часть их геометрии. Дальше Медоу повела нас к кафедральному собору. В таких местах всегда удобно, взгляд делает собеседника чуть тише, а тишина — лучший фон для наблюдения. С детьми маршрут неизбежно стал мягче. Медоу выбрала то, где можно двигаться, отвлекаться и возвращаться к разговору. Мы прошли краем у Норманнского дворца, но внутрь не пошли, слишком долго, слишком много шансов, что кто-то из детей сорвётся на каприз и испортит день. Зато они завели нас в ботанический сад, там детям можно было бегать между густыми зелёными арками. Софи сначала держалась жёстко, как всегда, когда её трогают чужие. Но дети не спрашивали разрешения. Они просто дергали её за руки, тянули то к дереву, то к статуе, то к крошечному пруду, и в какой-то момент она перестала сопротивляться. Я видел, как она сжимается, когда её хватают, но игра постепенно вытеснила настороженность. Сначала она отвечала коротко, потом начала комментировать, потом сама стала шутить. В конце она уже дурачилась с ними так, будто умеет быть легкой. Это было редким и полезным состоянием, когда её энергия уходит не в ревность и борьбу, а в роль. Роль, которую можно показывать людям. Мы заглянули и на рынок, но не в самую грязную часть, где маглы сшиваются локтями и запахами, а на край, где всё ещё можно идти группой, не теряя контроля. Медоу подала это как семейную традицию, чтобы показать детям, что такое нормальные помидоры, нормальная рыба, нормальные люди. На самом деле это было место, где удобно смотреть на реакцию, что человек делает, когда его окружает шум и чужие взгляды. И между этими точками был ещё один слой, который Адриана не называла, а Медоу не комментировала, а просто вела нас так, будто это случайность. Я чувствовал в городе вторую карту: тонкие защитные линии, места, где воздух чуть меняется. У итальянцев это было сделано умно, как не отдельный магический квартал, а вшитые проходы и точки доступа. Одна из таких точек была в маленькой часовне на боковой улице, где дети побежали смотреть на свечи, а Медоу, проходя мимо стены, на секунду положила ладонь на камень и я увидел, как стена исчезает. Внутри был узкий коридор, в который можно уйти, если нужно говорить без свидетелей. Мы туда не пошли. Она просто показала, что такие коридоры у них есть. Дети тем временем снова тянули Софи за руки. — Guarda, guarda! (Смотри, смотри!) — визжала девочка, указывая на расписную арку. Софи сперва дернулась, как будто её потянули слишком резко, но потом наклонилась и ответила тем же тоном, уже без натянутой вежливости: — Che cos’è, un castello per fate? (Это что, замок для фей?) Я поймал момент, когда она сама удивилась своим словам. Не тому, что говорит по-итальянски, она уже привыкла к чарам, которые я на неё навёл. Она удивилась тому, что в её голосе прозвучала лёгкость. И детям это понравилось, они приняли её как свою игрушку, а она, к моему раздражению и одновременно облегчению, не стала вырываться. Адриана рассказывала историю мест, она говорила так, будто показывает город, но на самом деле она показывала, что они здесь давно, у них есть корни и память. Медоу дополняла её короткими вставками, иногда точнее, чем нужно, иногда с оттенком, который делал фразу не историей, а намёком. И делала это так, чтобы оказаться рядом со мной чуть ближе, чем требует приличие. Не настолько близко, чтобы это можно было назвать нарушением. Ровно настолько, чтобы это считывалось как предложение. Я отвечал ей без эмоций. Улыбался там, где это было уместно. Подавал руку на ступеньках так, как положено мужчине. Это был правильный жест. Простой, понятный, демонстрирующий, что я вхожу в социальный порядок и умею быть удобным. Но не более. Забавно, раньше такую задачу я решал иначе. Как решал её с Бэнглод, с Блэк и с другими женщинами, которые хотели этого, даже если не произносили вслух. Постель закрывает многие вопросы, в некоторых культурах она даже считается аргументом. Но сейчас меня останавливало и не только наличие ревнивой супруги, которая прожигает взглядом любую женщину. Меня останавливала собственная политика. Никаких постелей больше. Я не мальчишка. И пример с Миллисент был показателен, когда смешиваешь женщину с работой, работа перестаёт быть чистой. А когда смешиваешь секс с работой, то ты получаешь не контроль, а узел. Узлы распутываются кровью, временем или ошибками. Мне не нужно ни одно из трёх. В конце маршрута Медоу привела нас в местный ресторан. Мы вошли, и официант узнал семейство Забини моментально. — Buongiorno, signora Zabini. (Доброе утро, синьора Забини.) — проговорил он быстро, с тем самым уважением, в котором есть правильный страх. Он не спросил, хотим ли мы столик, просто распорядился, чтобы нас обслужили быстро. Мы сели. Дети устроились так, чтобы Софи оказалась между ними и внешним миром. Адриана села рядом с сыном. Медоу расположилась по диагонали так, чтобы иметь доступ ко мне взглядом и голосом. И только когда официант ушёл, оставив на столе воду и первые закуски, я отметил про себя главное, что утро действительно прошло хорошо.

***

— Siete bravissima con i bambini, Sophie. (Вы великолепно ладите с детьми, Софи.) — сказала Адриана, обращаясь к Софи. Софи в этот момент ела кусок пиццы и кивала с таким видом, будто её просто похвалили за умение держать вилку, а не за то, что она выдерживала натиск двух маленьких Забини. Дожевав, она ответила спокойно, даже чуть лениво: — Non sapevo nemmeno di avere questo talento. (Я и сама не знала, что обладаю такой способностью.) Адриана улыбнулась так, как улыбаются женщины, которым нравится слышать правильные фразы от других женщин. — Siete giovane. È il momento più bello per continuare la stirpe. Non c’è niente di più meraviglioso dei bambini. (Вы молоды. Это самое прекрасное время для продолжения рода. Нет ничего важнее детей.) Я отметил, как Софи моргнула. Едва заметно. Выглядела она моложе, чем вчера утром. Мои корректно наложенные чары, правильно выстроенная маска и ещё одна порция дисциплины поверх её нервов. Она никогда не станет моложе по-настоящему, но её можно было собрать так, чтобы она выглядела как надо. Медоу вмешалась внезапно, почти мягко, но я услышал в этой мягкости не заботу, а желание перехватить управление разговором. — Non tutte le ragazze sono d’accordo con questo. Soprattutto le più giovani. (Не все девушки согласны с этим утверждением. Особенно молодые.) Слишком либерально, на мой вкус. И потому, интересно. Я перевёл на неё взгляд. Адриана посмотрела на золовку чуть дольше, чем требовала вежливость. Потом снова на Софи, словно возвращая разговор в колею. — A Sophie serve solo incontrare un uomo degno. (Софи просто нужно встретить достойного мужчину.) — сказала она, и этим «достойным» сразу же придавила всё остальное. Затем добавила, обращаясь к Софи: — Voi non condividete le idee di mia cognata, vero? In Inghilterra queste cose sono più… rigide, no? (Вы ведь не придерживаетесь взглядов моей золовки? Я уверена, в Англии с этим всё строже, верно?) Молчи. — Сказал я эту команду Софи мысленно, заранее понимая, куда может увести её язык. Но ответить нужно было и отвечать должен был я. — L’Inghilterra non è diversa dagli altri paesi, signora. (Англия не отличается от других стран, сеньора.) — произнёс я ровно. — Molto nella vita di una donna dipende dagli uomini. (Очень многое в жизни женщин зависит от мужчин.) Софи тихо выдохнула, но заметно. Её уже отвлекали дети: Мари с внезапной радостью сунула ей булочку, а Кристофер-младший потянулся к соусу так, будто нашёл золото. — Sophie, assaggia questa salsa! (Софи, попробуй этот соус!) — выпалила Мари, врезаясь в разговор взрослых так же бесцеремонно, как дети всегда врезаются в правила. Это было полезно. Дети, сами того не понимая, закрывали Софи собой как живой щит. Пока она занята ими, она менее опасна для переговоров. Но Медоу не отпустила тему, она смотрела на меня. — Lo pensate davvero, Lord Voldemort? (Вы действительно так считаете, лорд Волдеморт?) Я не ответил сразу. Дал секунду повисеть её вопросу в воздухе. Я поставил стакан на стол так, чтобы звук был спокойным, без демонстративности. И только после этого ответил: — Sì. (Да.) Медоу чуть приподняла бровь. Я видел, что она ожидала дипломатической ваты, а я дал ей прямое слово. — Non perché un uomo deve dominare. Ma perché la maggior parte delle donne vive dentro strutture costruite dagli uomini. E chi controlla le strutture controlla le possibilità. (Не потому что мужчина должен доминировать. А потому что большинство женщин живёт внутри структур, построенных мужчинами. И кто контролирует структуру, тот контролирует возможности.) Адриана на мгновение замерла с вилкой. Её лицо осталось приветливым, но я видел, как она пересчитала меня заново. Слишком многие мужчины обсуждают женщин с удовольствием. Я обсуждал механику. Медоу не отвела взгляд. Напротив, стала внимательнее. — Quindi pensate che sia inevitabile? (Значит, вы считаете, что это неизбежно?) — Она пыталась поймать меня на слове. Я чуть повернул голову, оценивая зал и дистанции: официант далеко, дети заняты, лишних ушей рядом нет. Можно говорить точнее. — Inevitabile — no. Ma comune. (Неизбежно — нет. Но обычно.) — Я не добавил «а не мечтает о том, чего нет». Софи тем временем пыталась одновременно не испачкаться соусом, не выглядеть напряжённой и не слушать слишком явно. Медоу слегка наклонила голову. — E voi, Lord Voldemort… preferite che una donna sia «comoda»? (А вы, лорд Волдеморт… предпочитаете, чтобы женщина была «удобной»?) Вопрос был двойным. Она хотела, чтобы я признался во вкусе, и чтобы этот вкус сделал меня обычным мужчиной, выбирающим женщину как мебель. Я улыбнулся ровно настолько, чтобы это выглядело как воспитание. — Preferisco che una persona sia utile. La comodità è solo un dettaglio di una buona disciplina. (Я предпочитаю, чтобы человек был полезен. Удобство лишь деталь хорошей дисциплины.) Медоу повернулась к Софи, будто между делом, будто делает ей комплимент. — E voi, Sophie? Siete d’accordo? (А вы, Софи? Вы согласны?) Софи оторвалась от детей не сразу, словно выиграла себе секунду. Потом подняла взгляд и сыграла правильно, вместо ответа дала уточнение. — Cosa, scusate? (Что, простите?) Это была пауза, а пауза всегда инструмент. Скажи, что дисциплина — благословение не только для семьи, но и для самой женщины. — Я сказал ей это мысленно. — Siete d’accordo con il ruolo delle donne nella società? (Вы согласны с ролью женщин в обществе?) — Медоу изменила формулировку. Я уже собирался открыть рот, чтобы не дать Софи уйти в американскую свободу, когда она резко заговорила, слишком быстро: — Sì. (Да.) Она положила булочку обратно на тарелку, вытерла пальцы салфеткой одним движением, почти демонстративно и выпрямила спину. Дети на секунду затихли, будто почувствовали смену настроения Софи. — Sì, sono d’accordo. (Да, я согласна.) — повторила она уже ровнее. Медоу наклонила голову. Её взгляд стал внимательным и почти недоверчивым. Адриана улыбнулась удовлетворённо, как улыбаются женщины, которым нравятся правильные ответы. Софи выдержала короткую паузу. Правильно, пауза делает слова взрослее. — Ma… (Но…) — добавила она. Я напрягся. Молчи. — Я повторил жёстко. Она не моргнула, только уголок губ дёрнулся едва заметно. Она меня услышала и всё равно пошла дальше, но, к моему удивлению, пошла не в глупость. — Ma credo anche che la disciplina non sia una gabbia… se è scelta. (Но я также считаю, что дисциплина не клетка… если она выбрана.) Это было балансирование на лезвии. И всё же, не истерика, не вызов. Медоу прищурилась. — Scelta? (Выбор?) Софи улыбнулась на секунду той улыбкой, которая сопровождала её всегда, когда она выигрывала. — Sì. Perché se una donna capisce le regole… può usarle. Per proteggere la famiglia. O se stessa. (Да. Потому что если женщина понимает правила… она может их использовать. Чтобы защитить семью. Или себя.) Она произнесла это и чуть повернула голову к детям, как будто они были её алиби. Это было достаточно традиционно, чтобы не вызвать отвращения у Адрианы, и достаточно умно, чтобы заинтересовать Медоу. Софи перестала бороться с течением и начала плыть так, чтобы не захлебнуться. Я был доволен. Чертовски доволен, потому что она наконец-то сделала главное: не спорила с правилами, а взяла их в руки. Медоу кивнула, перевела взгляд на меня и уже открыла рот, когда к нашему столику подошёл мужчина лет пятидесяти и заговорил: — Signora Zabini, che onore. Siamo tornati da poco da Milano, è tutto a posto. (Сеньора Забини, какая честь. Мы только недавно вернулись из Милана, всё в порядке.) — сказал он. Фраза звучала буднично, но в таких домах будничным бывает только то, что давно выучено наизусть. Он произнёс «всё в порядке» так, как говорят не о поездке, а о выполненной задаче. Я перевёл взгляд на него и спокойно проследил, как он взял протянутую руку Медоу и поцеловал её. Жест почти театральный, но в нём не было галантности. Было признание статуса. Я перевёл взгляд на Софи. Она смотрела на меня, будто ждала, увижу ли я то, что видит она. Что думаешь, Сентвен? Откуда в ней столько прыти? — сказал я мысленно. Её чутьё почти всегда било точно в цель, даже когда её логика путалась в эмоциях. Ты всё ещё думаешь, что Кристофер консильере? — ответ прилетел сразу. Я выдохнул и снова посмотрел на мужчину. Он уже убрал руку от Медоу, но остался стоять рядом, слегка наклонившись к ней корпусом. Он не спрашивал разрешения говорить. Он просто говорил, потому что место это позволяло. Медоу слушала, не изменив выражения лица с внимательностью, которая была слишком спокойной для девицы, что я мысленно определил как «скучающую дочь босса». Я снова отметил деталь: Адриана молчала. Дети тоже. Не может быть. Только не женщина. Она не могла быть второй после босса. После отца, которого я до сих пор так и не увидел. Я поймал себя на том, что эта фраза звучит внутри не как вывод, а как сопротивление. Я перевёл взгляд на Медоу. Она слегка наклонила голову и ответила ему так же тихо, чтобы слышал только он. — Bene. (Хорошо.) Я почувствовал, как в груди возникло неприятное, холодное напряжение. Не страх, а раздражение. Я снова посмотрел на Софи, она держала лицо ровно, но в её взгляде было то мерзкое удовольствие, которое появляется у неё, когда она оказывается права.

***

Мы вернулись в домик на закате. После обеда мы ещё прошлись по городу, и теперь я слушал внимательнее. Не столько улицу, она была обычной, шумной, пахнущей рыбой и жареным тестом, сколько разговоры. Я сравнивал. Адриану и Софи. Медоу и Софи. Тон, паузы, выбор слов, даже то, как они держали руки, когда говорили. Но меня задело другое. В Медоу было то, что я когда-то видел в Софи. Не женская дерзость и не желание спорить. Независимость от внешних воздействий. Способность оставаться собой в комнате, где все играют роли. Очень редко, сейчас почти никогда, в ней просыпалась старая добрая София Сентвен. Но раньше… раньше Софи была такой. До того, как я построил ей рамки. До того, как она сама начала в них жить. В домике было тихо. Я привычно проверил чары. Всё работало. Всё было чисто. И именно поэтому раздражали не чары, а человек. Софи снимала с себя платье. — Ну что? Как тебе падение патриархального мира? — бросила она, не оборачиваясь. Я посмотрел на неё. Она пыталась втянуть меня в эмоцию. В спор. В её привычный ринг, где выигрывает тот, кто громче и язвительнее. — Мы не знаем наверняка, — ответил я ровно. — Завтра я поговорю с Кристофером. Она фыркнула, поворачивая плечи, будто отмахивалась от моих слов. — Том, ты не видел женщин, которые управляли не лавками, а бизнесом. А я видела. В Нью-Йорке я работала в булочной, где… Я перебил её, потому что чувствовал, куда она ведёт. К попытке доказать мне, что будущее двадцатого века способно перечеркнуть столетия привычек. — На том, что ей обслюнявили руку как дочери главы семьи, нельзя строить теорию. Она замерла и я увидел, как внутри неё поднялась волна. Она подошла ближе и встала ко мне спиной, молча. Намёк был простым и слишком телесным, она хотела помощи с застёжкой. Я поднял руки, коснулся ткани у шеи. Утром я застёгивал ей это платье после нашей близости на рассвете. Теперь я расстёгивал после дня, вечер которого она пытается выиграть. Её голос ударил мне в грудь, как нож без рукоятки. — Ей обслюнявили руку и докладывались. Так же как тебе докладываются твои Пожиратели. Я закатил глаза. Пальцы нашли пуговицу на вороте. Потом следующую. Потом ниже. Я шёл вдоль позвоночника медленно, методично, как будто этим порядком можно было удержать порядок в голове. — Сначала пешки, теперь Пожиратели. Определись уже с названием, София. Она резко повернулась ко мне, уже держа платье в руках. — Она точно не просто дочь, Том, — сказала она, глядя мне в глаза. Я ответил лениво, как человек, который не хочет давать ей удовольствие победы. Но мои глаза уже упали на очертания её груди под тонкой тканью оставшейся комбинации и это раздражало ещё сильнее, тело предательски тянуло в сторону, когда разум требовал дисциплины. — Ты рисуешь в голове то, что придумала. — Или ты слеп, потому что это удобно, — ответила она сразу. Я резко поднял глаза на её глаза. — Удобно? — переспросил я с презрением. — Да, — сказала она и сжала платье на груди так, будто держала не ткань, а аргумент. — Ведь иначе придётся согласиться с тем, что женщина может быть на твоём уровне. На уровне того, у кого нет равных. Я проследил за тем, как её пальцы белеют на ткани, за тем, как она специально держит себя закрытой, чтобы не дать мне отвлечься. Она училась. Чёрт возьми, она училась. И именно поэтому она раздражала. — Она может быть и на моём уровне по власти, — сказал я спокойно, — за счёт своего отца. Но точно не равная мне. Софи открыла рот, готовая ударить следующим словом. Я уже видел, как она сейчас выдаст мне Нью-Йорк, суфражисток, будущих министров, историю о том, что всё меняется. И я понимал, что ещё минута, и разговор станет не про Медоу, а про нашу войну, которую мы ведём годами. Я поднял ладонь, отсекая её слова. — Довольно. Она замерла. Глаза сузились, внутри неё кипело то, что она называла свободой, а я называл хаосом. Я сделал шаг ближе, чтобы она чувствовала моё присутствие, но не настолько, чтобы это стало лаской. — Ты хочешь спорить, спорь со мной о фактах, — сказал я ровно. — А не о твоих надеждах на мир, который тебе нравится. Она задышала тяжело от злости. И всё же стояла, не отступала. Это было то самое «раньше», которое я в ней узнавал. Острое, упрямое, слишком живое. Я посмотрел на неё сверху вниз. И спокойно добавил то, что было важнее всего сейчас: — Завтра я проверю Кристофера. Я проверю, кто отдаёт приказы. Я проверю, где сидит настоящий центр. И пока у меня нет ответа, ты не будешь устраивать сцен. Ни в доме Забини, ни в моём присутствии. Поняла? Её губы дрогнули. Она хотела огрызнуться, но вместо этого лишь сжала зубы и кивнула почти незаметно. И вот в этот момент я почувствовал то, что обычно не позволяю себе формулировать словами: усталость. Весь день я держал лицо, держал дистанцию, держал её. Но внутри всё равно оставалось раздражение, как песок под одеждой, когда Медоу подходила ближе, чем требовали приличия, когда Адриана вежливо подталкивала Софи к правильным ответам, когда дети тянули её за руки, и она то сжималась, то вдруг становилась мягче — и это тоже было сигналом. Слишком много сигналов за один день. Мне нужно было поставить точку. Не ради прихоти. Ради того, чтобы ночью не прокручивать в голове их лица, их фразы, их интонации. У меня была работа. У меня всегда была работа. — А теперь встань на колени и помоги мне разрядиться. — Я сказал это без повышения голоса, но так, чтобы слово легло в воздухе. Она подняла брови, как будто я предложил ей перерезать себе горло. — Что? — выпалила она, и я узнал её приём: тянуть время, притворяться, что не поняла, чтобы выиграть секунду и придумать ответ. Я не дал ей длинной паузы. — Ты слышала, Сентвен, — сказал я. — Эти разговоры. Женщины, от которых я устал. Дети. Посягательство на твою свободу. Нужно закончить всё это так, чтобы я не думал об этом всю ночь. Мне ещё нужно работать ночью. Её щёки порозовели, но не от смущения, как у наивной девицы, а от злости и той самой беззащитной реакции тела. — Ты вновь ревнуешь? — спросила она внезапно, слишком быстро, как удар. Я усмехнулся. — К чему я могу ревновать? — К тому, что они говорили обо мне, — сказала она, и голос у неё стал ниже. — О том, что я могу встретить мужчину. Что мне пора заводить детей. Они говорили с позиции силы. Она смотрела прямо. И в этот момент я понял, что она всё ещё не о Медоу. Она о себе, о том, что её попытались поставить на место не я, а чужие. И это задело её так глубоко, что она решила поверить в самое простое объяснение, будто я тоже это слышал и будто мне стало неприятно. Я сделал ещё один шаг ближе так, чтобы ей пришлось либо отступить, либо держать позицию. Она не отступила. — Сентвен, на колени, — повторил я уже жёстче. — Закончишь свои бредни, когда я расслаблюсь. Внутри меня поднималось раздражение, но не сексуальное, не романтическое, не то, что она любит себе придумывать. Раздражение человека, который весь день удерживал систему, а теперь видит, что дома его снова пытаются втянуть в спор ради спора. Софи усмехнулась, но не двинулась сразу. Она задержала взгляд на моём лице на секунду дольше, чем нужно. — А если я скажу нет? — спросила она тихо, почти спокойно, и это «спокойно» было опаснее любой истерики. Я не моргнул. — Тогда ты ляжешь спать, — сказал я так же спокойно. — А я закончу свои записи и тоже лягу спать. И завтра ты снова будешь смотреть, как Медоу подходит ближе, а ты кипишь внутри, потому что не можешь решить, кого ненавидишь больше: её или себя. Мои слова легли точно туда, куда я рассчитывал. Я видел, как на миг дрогнули её ресницы, как губы сжались, а в глазах промелькнула тень то ли обиды, то ли растерянности. Та самая доля секунды, в которую человек показывает себя по-настоящему. — Ты мне это говоришь? Или себе? — выдохнула она, и в голосе прозвучал вызов, смешанный с отчаянной честностью. Я не стал отвечать, развернулся, чтобы уйти к столу. Но она не отпустила, не дала мне отступить. Резко шагнула ко мне, руки сомкнулись на моих плечах, и прежде чем я успел что-то добавить, она притянула меня к себе, целуя с той силой, в которой смешались злость, тоска и что-то, что всегда делало её для меня опасной. Я почувствовал её горячее дыхание и обнял её крепче, позволяя поцелую стать глубже, на миг позволив себе забыть о планах, обязанностях, границах. Только она и я, в этом проклятом итальянском домике, где все стены казались чужими, а её губы были единственным, что оставалось настоящим. Она не остановилась на моих губах. Поцелуи скользнули ниже почти сердито, будто ей было нужно доказать что-то самой себе, а не мне. Я откинул голову назад, позволяя себе выдохнуть. — Пойдём в душ, — сказал я, ровно, но уже с хрипотцой, которую невозможно спрятать, когда Сентвен решает быть настойчивой. — Да, мой лорд, — прошептала она так близко к моему паху, что слова были не просьбой и не согласием, а нажатием на точку. Я жёстко взял её за волосы, поднял лицо к своему, заставив смотреть мне в глаза. — Ты была великолепна сегодня, — произнёс я. — Твой ответ на её вопрос… Она перебила мгновенно. — Я говорю так потому что люблю тебя, Том. Всё это из моей любви. Я готова на всё ради тебя, — сказала она тихо. Любовь. Слово, которое в её рту всегда звучало как нож в перчатке. Я удерживал её взгляд и думал не о том, как красиво она это сказала, а о том, как вовремя. Софи всегда чувствовала, когда я начинаю отдаляться, когда возвращается моя привычка превращать людей в функции. И всегда пыталась удержать меня тем, что у неё было единственным настоящим оружием — собственной открытостью. — Идём, — сказал я вместо ответа и потянул её за руку к ванной.

***

В душе вода стучала по кафелю, пар быстро заполнил пространство, стирая границы, и в этом было что-то правильное, смыть с кожи чужие взгляды, чужую фамильярность, весь этот дневной спектакль, где каждый улыбался, чтобы проверить. Софи стояла под водой, запрокинув голову, и на секунду выглядела не дерзкой американкой и не моей проблемой, а просто женщиной, которая устала. Я провёл ладонью по её плечу, по ключице. — Ты не обязана клясться мне каждый раз, когда тебе страшно, — произнёс я наконец. Голос звучал ровно, но внутри мне было неприятно от того, что я вообще это говорю. — Особенно словами, которые ты сама до конца не понимаешь. Она повернула голову, и мокрые пряди прилипли к её щеке. — Я понимаю, — сказала она упрямо. — Я просто… не хочу, чтобы ты думал, что я спорю из глупости. Я спорю, потому что мне не всё равно. Вот это было ближе к правде. Не любовь как легенда, а привязанность как факт, который раздражает, потому что его нельзя уничтожить, ведь он удобен. Я сжал её подбородок пальцами. — Мне всё равно, из-за чего ты споришь, — сказал я. — Мне важно одно, чтобы ты была управляемой там, где это касается моей работы. Это место не предназначено для твоих войн с миром. — А для твоих? — прошептала она. Я не ответил. Ответ был бы лишним, а лишние ответы всегда превращаются в уязвимости. Я наклонился к ней и поцеловал.

***

Утром я вышел раньше Софи. Море было ровным. Я прошёлся вдоль воды, чувствуя соль на губах и прохладный ветер под воротником. Вчерашняя ночь, её губы на мне, её слова, эта внезапная, слишком человеческая мягкость, были шумом. Я оставил его в себе намеренно, не потому что нравится, а потому что он напоминает, что ты был рядом с огнём и не сгорел. К завтраку я вернулся к дорожке, ведущей от нашего домика к дому Забини. Камень под подошвами был тёплым, воздух уже чуть гуще, чем на рассвете. Я поднялся к их территории без спешки, и уже у самой стены притормозил. За углом, там, где росли вьющиеся растения, шёл разговор. Голос был женский. Адриана. — Madonna, Cristoforo… non può essere. (Боже, Кристофер… не может быть.) Мужской ответ пришёл сразу, чуть тише. — Dri, dobbiamo dirlo a Mari e a Chris. Ma fallo con delicatezza. Forse quella bambola inglese potrà distrarli. (Дри, нужно как-то сообщить Мари и Крису. Но сделай это мягче. Может, эта английская кукла сможет их отвлечь.) Я не двинулся, не дышал глубоко, только слушал. Адриана начала перебирать слова. — Mi occuperò della tavola… dobbiamo preparare le lettere… (Я займусь столом… надо подготовить письма…) — Mi occuperò io delle lettere. Tu prepara la casa e il salone. La bara starà lì. (Я займусь письмами. Тебе нужно подготовить дом и зал. Гроб будет стоять там.) Я замер окончательно. — Meadow… (Медоу…) — Адриана произнесла имя осторожно, почти шёпотом. Кристофер резко оборвал: — Meadow non toccarla. È sommersa da Milano. E questi inglesi… arrivano nel momento peggiore, maledizione. Lei con loro è impazzita. Crede che quel «Lord Voldemort» valga qualcosa. (Медоу не трогай, она сейчас загружена Миланом. И эти англичане так не вовремя, черт бы их подрал. Она с цепи сорвалась с ними. Думает, что этот лорд Волдеморт что-то из себя представляет.) — Papà se n’è andato, e lei cambierà le regole. Le ha già cambiate quando papà si è messo a letto. (Отца не стало, и она будет менять правила. Она уже их меняла, как только папа слёг.) Кристофер выдохнул, не как человек, который горюет, а как человек, которому неудобно. — È affar suo, пусть работает. Il nostro dovere è aiutare. Ma se lei dice di mandare via gli inglesi — occupatene tu. Almeno quella bella… dalle i bambini. Li guarda con occhi affamati. (Это её дело, пусть работает. Наше дело — помогать. Но если она скажет отвадить англичан, займись. Этой красотке нравится возиться с детьми. Она смотрит на них голодными глазами.) Я ощутил холод, который не имел отношения к ветру. Адриана ответила покорно голосом женщины, у которой роль прописана давно и чётко. — Va bene, amore. (Хорошо, милый.) Я очень медленно отступил назад, чтобы не спровоцировать лишний звук, и к нашему домику я дошёл быстро. Без резких движений и поспешности. Только холодная последовательность. Внутри Софи ещё одевалась. Я услышал шорох ткани, щелчок застёжки. Она обернулась на меня, и я увидел по лицу, что она уже готова начать. Я не дал ей открыть рот. В доме Забини смерть. Энтони Забини, — сказал я ей мысленно. Она замерла. Слова сработали на ней как ледяная вода, глаза расширились. — Что… — выдохнула она вслух, но тут же прикусила язык, потому что поняла по моему лицу, что это не игра. Я подошёл ближе и поправил ворот её пиджака, как будто делал это из заботы. На самом деле, чтобы её тело вспомнило дисциплину раньше, чем её рот вспомнит свободу. — Сейчас ты будешь спокойной, — сказал я уже тихо вслух. — Очень спокойной. И очень удобной. Поняла? Она кивнула. Я взял её за руку. На секунду крепче, чем нужно, давая понять, что я рядом, но это не утешение, это поводок. — В доме поменялся центр, — добавил я, уже когда мы выходили. — И сегодня любая ошибка будет стоить дороже, чем вчера. Она посмотрела на меня снизу вверх. — Это… значит, мы не увидим Энтони? — спросила она шёпотом. — Это значит, — ответил я ровно, — что Энтони теперь не самая важная фигура в этом доме. И в этот момент я окончательно понял, что Палермо дал мне удивительный шанс. Мы пошли к дому Забини, и я уже на ходу выстраивал новую схему: как войти, как выразить соболезнование, как не выглядеть стервятником и как не упустить момент.