Глава XLV «Движение» (Софи Сентвен/Том Реддл)

Постоялый двор на улице Атёльелер, Стамбул, Турция

22 января 1955 года

От лица Софи Сентвен

Я лежала в постели, когда за окном уже была ночь. По ощущениям я проспала больше двенадцати часов. Тело не болело и это было подозрительно. После такого должно болеть всё, включая гордостью, но страх закрыть глаза всё ещё сидел во мне занозой. Светильник на тумбочке горел тёплым пятном, чтобы я не провалилась обратно. Том сидел за столом и писал. По его плечам было видно, что он работал давно, не поднимая головы, как будто бумага была единственным способом удержать в руках вчерашний хаос. Чернила царапали тишину короткими, злыми штрихами. Когда мы вернулись на знакомый второй этаж над пабом, он не дал мне ни минуты. Сначала было сканирование магии, как обычно без эмоций. Потом физиология, будто я пациент и образец одновременно. Потом осторожно и настойчиво проверял мою психику. Он спрашивал, что я чувствую без джинна. Есть ли провал, зуд, хочется ли вернуть обратно то, что пыталось выжечь мне тело. Я отвечала уже почти мыча на последние вопросы. После семи часов на столе у меня внутри было ощущение, будто меня вывернули наизнанку, вытряхнули, а потом собрали обратно, не потрудившись разложить всё по местам. В конце я помнила воду, влажный жар, помнила его руки. Он помог мне помыться, помылся сам, и всё это осталось кусками, как сон. Он уложил меня спать, кажется, лёг рядом, чтобы убедиться, что я засыпаю без судорог. Судя по тому, что сейчас он сидел за столом, рядом он был недолго. Я лежала, не двигаясь, и слушала, как он пишет, этот звук странно успокаивал, если он пишет, значит, он всё ещё считает. Если он считает, значит, я не умерла. А если я не умерла, значит, мне ещё придётся жить. Это было одновременно самым неприятным и самым обнадёживающим. Том перестал писать и повернулся ко мне. Алые глаза в жёлтом свете казались ещё более чужими, чем обычно. — Воды? — спросил он. — Виски, ты хотел сказать, — ответила я, закрывая глаза. Смотреть на него было легче, чем не смотреть, но облегчать ему задачу я не собиралась. Тишина повисла на секунду. Он встал и по деревянному полу прозвучали слишком громкие для него шаги. Он подошёл и протянул стакан воды. — Выпей, — сказал он. Я приоткрыла глаза, взяла стакан обеими руками. Вода была обычная, тёплая, и от этого стало обидно. Я сделала пару глотков и почувствовала, как горло перестаёт быть наждачным. — Я спала? — спросила я сипло, хотя сама знала ответ. — Ты отключилась, — поправил он. — А ты, значит, писал, — сказала я, кивнув на стол, где лежали листы. — Фиксировал, — ровно ответил Том. — И просчитывал, что могло пойти иначе. — Понравилось? — спросила я, и сама услышала, как в голосе смешались злость и усталость. — Новый аттракцион: экзорцизм в течение суток. Он посмотрел на меня так, что я замолчала и вновь вернула глаза к стакану. — Мы оба знаем, что я не рассчитывал на такой исход, — сказал он спокойно. — Не нужно обвинений. — Меня больше поражает моя удача, — процедила, убирая стакан на тумбу, и заставляя себя встать, выровнялась с ним. Он был выше, но я и сама не была низкой. — Каждый раз это я. Не ты. Не кто-то другой. Я и моё чёртово тело. Почему он вселился в меня, а не в тебя? Ты приказал ему? Я ведь ничего не поняла в саду. Том даже не моргнул. — Выбор был между тобой и Амаром, — сказал он. — Моё тело не подошло. Я не целый, и он это знал. И не нужно жаловаться, Сентвен. Никакой удачи здесь нет. Джинну рассказали, что у него есть отличный вариант для переселения. — Рассказали? Кто? — выпалила я, расширяя глаза. — Этот джинн и Фарид Шафик заключили договор, когда Фарид был никому не известным нищим турецким магом. Взамен на его тело джинн помог ему стать одним из самых богатых магов англо-арабской линии. Фарид женился на англичанке. Позже купил недвижимость в Багдаде и перебрался туда. Сына он вывез заранее в Лондон, чтобы к моменту смерти самого Фарида наследник не стал жертвой. Но его внук, наш знакомый Амар, посчитал, что в Лондоне скучно, и начал навещать дедушку. Фарид занервничал, под угрозой оказался наследник. И тут появились волшебники, которые ищут джиннов. Я выдохнула и посмотрела на него внимательнее. Волосы собраны, лицо чистое, опрятное, будто вчера ничего не было. — И всё это ты узнал… или опять твои теории? — спросила я. — Валериус немного поговорил с Амаром, — коротко ответил Том. Немного, ага, конечно. Я медленно кивнула, переваривая. И злость снова поднялась, как будто я возвращалась к себе. — Может, ты и не рассчитывал, что из меня будут изгонять дьявола, — сказала я, складывая руки на груди, — но то, что ты этого дьявола продашь, ты спланировал. Том наклонил голову, заглядывая мне в глаза. — Я не продавал дьявола, — поправил он. — Я открыл окно возможностей. Я говорил тебе, после джиннов я займусь политикой. — Не все политики торговцы, — резко отозвалась я. — Многие пытаются решать проблемы мира и тогда за ними идут люди. Том усмехнулся краем губ без веселья. — Люди идут за теми, кто даёт им результат, — сказал он. — Решение проблемы — это тоже товар, просто упакованный красивее. Я уже открыла рот, чтобы продолжить, но он поднял ладонь. — Мы перестраиваемся, — сказал он. — Мир меняется. Старые каналы трещат. Министерства скоро начнут давить. Значит, мы будем действовать иначе. Я ждала продолжения, как удара по привычке. — Ты будешь со мной, — продолжил Том. — И да, ты будешь работать. Не путешествовать или жить. Работать. Я смотрела на него несколько секунд, собирая в голове мысль: он говорит о моём месте рядом не как о клетке, а как о роли. — Работать как? — спросила я тихо. — Всё как и было раньше, но мы уйдём из исследовательской деятельности, — сказал Том. — Ты будешь помогать мне вести документы, делать сводки. Вести переписки. Ты будешь рядом и будешь слушать. Твоя задача будет в том, чтобы после разговора у меня были правильные записи, правильные цифры и правильные формулировки. Я коротко усмехнулась. — И что я получу за работу? — спросила я. — Стабильность, — сказал он. — Доступ к информации, которая тебе нужна. И место рядом со мной. Это было его самое уродливое и самое честное, на какое он был способен, признание заботы. Я выдохнула. Он сказал прямо, что я буду рядом. — Значит, ты закончил исследования о бессмертии? — уточнила я. — Теперь политика? Том посмотрел на меня так, будто я спросила, закончил ли он дышать. — Мои исследования не закончатся никогда, — ответил он. — Но да. Начнём с Италии. Не сразу, сначала я закреплю в Стамбуле то, что нужно. — А мне что делать? — спросила я, и в этом вопросе было больше честности, чем мне хотелось признавать. Он подошёл ближе и остановился ровно на той дистанции, где его присутствие уже ощущается кожей. — Быть рядом, — сказал Том. — На встречах рядом. В переписке рядом. В документах рядом. И не создавать мне сюрпризов. — Он посмотрел мне в глаза. — Всегда. Я наклонила голову вниз и в какой-то мерзкой, человеческой части меня это прозвучало почти как обещание, что меня не бросят. Он положил руки на мои плечи. — Софи, — сказал он. Я подняла глаза. — Я больше никогда не желаю слышать, что ты выбираешь сдаваться. Любой другой может, но не ты. Мы прошли через слишком многое, как ты заметила вчера. Больше никаких заявлений о том, чтобы остановиться. Я хмыкнула коротко, почти без воздуха. — А иначе? Литтл-Хэнглтон? — спросила я. Том даже не моргнул. — Иначе я убью тебя, — сказал он спокойно. От его спокойствия меня прошибло сильнее, чем от самой фразы. — Убьёшь собственную жену с твоей магией внутри? — уточнила я, не отводя взгляда. — Ты не оставляешь мне выбора, — ответил он. — Я связал тебя со мной телесно, магически и юридически. И всё равно в моменты слабости первое, что я слышу: обвинения и попытка бегства. Будто не прошло пяти лет. Вот поэтому я не верю в твои слова и клятвы любви. Я выдохнула, стиснув зубы. — Всё решается проще, Том. Не создавай ситуаций, где мне не остаётся ничего, кроме как убежать, — сказала я. — С этим я полностью согласен, — произнёс Том. — Больше никакой опасности для тебя, ты вне вылазок. — Я не это имела… — начала я, но он перебил сразу, без паузы, как будто заранее решил, что моя оговорка ему не нужна. — Ты права и в том, что ты прошла достаточно, чтобы я усвоил урок, — сказал он. — При любой следующей опасной ситуации тебя там не будет в ту же минуту. Его пальцы всё ещё лежали на моих плечах. И хуже всего было даже не это. Хуже всего было то, как легко он произнёс приказ убрать, спрятать меня, исключить из риска и, заодно, из выбора. Я скосила взгляд на стол на его исписанные листы. — Документы, — провгорила я. — Письма. Легенды. — Документы, письма, легенды, — подтвердил Том. — И люди. Я вскинула бровь. — Люди? Он чуть усмехнулся, будто я спросила о погоде, а не о самом грязном ресурсе на свете. — Не притворяйся, что не понимаешь. Ты видишь, на что я трачу время. Мы уже говорили о людях. Ты считываешь страх, зависть, интерес, быстрее, чем большинство моих… — он на секунду запнулся, подбирая слово, — коллег. — Пешек, — подсказала я. — Союзников, — поправил он жёстко. — Пешки — это то, что можно заменить без потерь. Я не трачу годы на заменяемых. Я фыркнула. — Значит, я повышена до помощника по людям и бумаге, — подвела итог. — А ты в это время…? — А я буду заниматься тем, чем и должен, — ровно произнёс он. — Строить структуру, которая переживёт магловские кризисы. Он скользнул взглядом к окну, где за занавеской лежал чужой город. — Здесь, в Турции, — продолжил Том, — у нас первая нормальная точка. Сеть людей, которые работают не из любви к Гринготтсу, а из веры в свой порядок. Мы дали им джинна, они дадут нам возможность торговли. У меня в груди что-то дёрнулось. У нас. Не у него. У нас. Мерлин. Он обещал убить меня, если я уйду. Он сказал, что я буду рядом всегда. И теперь говорит о будущем вслух, прямо, так, будто я строка в его плане. Неужели что-то сдвинулось? Неужели я наконец-то стала… полезной и нужной? — И ты хочешь таких точек больше, — тихо сказала я. Он кивнул. — Достаточно на сегодня. Завтра ты останешься в комнате, отдохнёшь и сядешь записывать всё, что чувствовала вчера. Ты хочешь поужинать? Или ляжем? — сказал он. Я захлопала глазами, как будто мне предложили выбрать между казнью и отсрочкой. — Есть. Я хочу есть, — выговорила я. Он кивнул так, будто решение уже принято и обсуждению не подлежит. — Я спущусь вниз, возьму что-то лёгкое, — сказал он. — Лучше не переедать перед сном. И уже повернулся к двери. — Том? — выпалила я. Он остановился и медленно повернул голову. — Что, Софи? Я вдруг поймала себя на том, что не хочу спрашивать ничего важного. Ни про Италию. Ни про сделки. Ни про то, сколько людей он готов сжечь ради очередной точки. Я хотела спросить только одно. — Что говорил джинн? — спросила я. Слова вышли хрипло, будто горло всё ещё помнило вчерашние молитвы. Том не подошёл ближе, оставаясь у двери, в полуповороте, с рукой на косяке. На секунду его взгляд скользнул куда-то мимо меня. — Почти ничего точного, — сказал он ровно. — Он понял, что мы сорвали легенду насчёт родства. Но знал, что мы женаты. По спине прошёл холодок от факта, что он знал. Он видел то, что обычно видят только те, кому Том позволяет. — И всё? — спросила я. Мне не понравилась его пауза. Он моргнул. — Всё, — сказал Том. Я выдохнула медленно, чтобы не сорваться в привычную истерику. Внутри всё ещё жило воспоминание о том, как горели ступни. Как из тебя выдавливают чужую волю. Как ты орёшь, а тебя держат не для утешения, а для задачи. И самое мерзкое, я знала, что он прав. Он действительно держал меня, чтобы я не сломалась. Я подошла ближе. Том не отступил и не отвернулся. Он просто стоял и смотрел, как я приближаюсь, будто проверял, выдержу ли я сама без того, чтобы развалиться. Я обняла его. Прижалась лбом к его груди, вцепилась пальцами в ткань рубашки. — Мне было страшно, — сказала я, и голос наконец дрогнул. — До ужаса страшно. Я ждала сухого ответа, Том умел превращать любой кошмар в протокол. Но он молчал пару секунд. Я слышала, как у него ровно бьётся сердце. Слишком ровно для человека, который вчера держал меня, пока из меня вытаскивали сатану. Потом его рука медленно легла мне на спину. — Я знаю, — сказал он тихо. Два слова, которые ничего не обещали, не оправдывали и не объясняли. Просто признавали факт. Мой страх, как факт. Не как слабость или как повод уколоть. Я сильнее сжала пальцы на его рубашке. — Я думала, что… — начала я, и слова застряли. Я не знала, что именно думала. Что он не вытащит. Что я останусь там. Что меня запрут, как реликвию. Что я стану чудом для чужой веры и материалом для чужой сделки. Я сглотнула. — Я думала, что ты отпустишь, — выдавила я наконец. Том чуть наклонил голову. Я почувствовала это движение щекой. Затем он взял меня за подбородок и поднял лицо. — Я не отпущу, — произнёс он. — Никогда. Я смотрела в его глаза, а потом взгляд сам соскользнул ниже к его губам. Уголок его губ дёрнулся. Я чуть подалась ближе и поцеловала его. Никакой красивой сцены и музыки в голове. Просто сухие, чуть тёплые, слишком реальные губы Тома. Я поцеловала его так, как проверяют, есть ли воздух в комнате. Как будто если я не сделаю этого сейчас, позже опять окажется, что потом не существует. Он не ответил сразу. И это было самое страшное. А потом ответил. Без порыва и дрожи. Он чуть наклонил голову, чтобы поцелуй стал удобнее, и на секунду я почувствовала, как мне хорошо рядом с ним.

***

Я проснулась рано, ещё до того, как город окончательно проснулся, и первым делом почувствовала его вес и тепло. Том лежал позади, прижимая меня к себе, дышал мне в волосы, и от того, как его оголённое тело касалось моей спины и бёдер, внутри поднималось странное облегчение, значит, он рядом, значит, вернулся, значит, мир пока не рухнул окончательно. Стамбул держал нас месяц, и это был месяц, в котором Том был дома не больше недели суммарно. Всё остальное время он уходил и возвращался как тень. Появлялся ночью, исчезал до рассвета, и я каждый раз не могла точно сказать, в какой момент он вообще переступил порог. Последние три дня его не было совсем, и я успела привыкнуть к тому, что в комнате есть только я, лампа, бумага и защитные чары, которые он оставлял в комнате. Сначала я честно делала то, что он приказал, писала о том январском дне, выковыривая из себя ощущения, запахи, боль, страх, все эти вещи, которые хочется забыть, но нельзя, потому что он требует фиксации. Потом я вернулась к дневнику и записям нашей истории, к этому странному занятию, которое одновременно спасало и злило, потому что, пока я писала, я будто существовала, а когда откладывала перо, снова становилась мебелью в комнате под чарами. К концу первой недели меня уже почти физически распирало. Хотелось выйти, не потому что мне были нужны развлечения, а потому что одиночество в четырёх стенах всегда превращается в отдельный вид пытки для меня. Но я терпела и не показывала ему этого не из добродетели, а из здравого смысла. Он был напряжён. Переговоры, встречи, постоянные дела на нём сидели как вторая кожа. Я не была уверена до конца, но по обрывкам фраз, по его коротким замечаниям, по тому, как он иногда приходил пахнущий городом или маслом, я понимала, что он всё-таки провернул то, ради чего сюда вообще сунулся. Теперь впереди маячила Италия, как следующая точка на карте, и я уже успела понастроить в голове воздушных замков, пытаясь угадать, что именно он будет там делать под своим сухим «работать, а не жить и путешествовать». Суэц вдруг начал лезть в мысли сам собой, и я даже однажды развернула карту мира, пытаясь сложить в линию Турцию, Италию, Англию и магловский мир, который по его словам, постепенно превращает привычные дороги магов в поле для охоты. Италия… что я вообще знала про Италию в 55-м? Десять лет после войны, тень фашизма, страна, которая ещё помнит, как быстро меняется флаг одной власти на другую. Но если отцепить от себя его логику, которая за последние годы начала слишком удобно поселяться в моих мыслях, мне в голову лезло другое: паста, шумный праздник дня Колумба, который все американцы умеют отмечать так, будто это их личный святой, и, конечно, мафия. Пять семей, о которых я знала больше по кино и по чужим разговорам, чем по реальности. «Крёстного отца» я смотрела обе части с одним итальянцем в 79-м в Нью-Йорке, в его квартире, где всё было слишком дорого и слишком уверенно. Я даже не смогла бы сейчас назвать его имя, зато помнила, что он кормил меня также увлеченно и настырно, как трахал. Думать об этом рядом с Томом было странно, будто бы я не имела права вспоминать прошлое, пока моё настоящее лежит позади меня и держит меня в кольце рук. Я перевернулась в его объятиях и посмотрела на него. Волосы были неприлично короткие, он состриг их на следующий день после нашего серьёзного разговора, и сделал это без драм, не как в Москве. Его кудри теперь закручивались сильнее, потому что им некуда было падать, и от этого он выглядел ещё более опасным и сексуальным. — Пора приводить внешний вид в порядок, — сказал он тогда, и добавил ровно тем же тоном, будто речь о чистке палочки, — твоим обликом мы займёмся после Турции. Том открыл глаза, и я встретилась с этим взглядом. Глаза снова были серые, но не до конца. Алый ушёл не сразу, и даже сейчас у зрачков оставалась тонкая кайма красноты, как след ожога, который не выведешь сном. Он смотрел на меня спокойно, будто проверял, что я здесь. И от этого спокойствия мне вдруг стало ясно, что никакого «отдохнули месяц в Стамбуле» в нашей жизни не существовало даже теоретически. — Я люблю тебя, — прошептала я, уткнувшись носом ему в шею. Том не отвернулся и не сделал привычного движения плечом, которым он обычно сбрасывал с себя всё лишнее. Он просто на секунду стал слишком неподвижным и только пальцы на моей талии сжались чуть сильнее. От этого стало только хуже. — Не надо, Софи, — сказал он ровно, не повышая голоса. Я подняла голову, чтобы видеть его лицо. Утренний свет делал его слишком живым для человека, который спит урывками и ходит по городу почти весь месяц, не отдыхая. Скулы, губы, ровный нос, его тонкая, почти бесстыдная красота, кудри, по которым хочется провести рукой, и тут же вспоминаешь, что в его мире это ничего не стоит. — Не надо… что? — спросила я. — Любить тебя? Говорить? Дышать? — Не надо произносить это как просьбу, — ответил он. — И как оправдание. И как способ привязать меня. Будто моё «люблю» было не признанием, а верёвкой, которую я пытаюсь накинуть ему на шею. Я шумно выдохнула, нарочно, чтобы он услышал, что я не собираюсь проглатывать это молча. Я могла бы напомнить ему, сколько раз он привязывал меня телом, магией, документами, угрозами. Могла бы сказать, что его наглость уровня божества. Он запрещал мне связывать его словами, когда он связал меня жизнью. Но я не сделала этого. Мне хотелось начать день необычно после этого одинокого месяца, пока он здесь со мной в постели. Я перелезла через него без разрешения, села сверху, придавила его бёдрами к матрасу и на секунду зависла, чувствуя его тепло под собой, и, как он мгновенно собирается внутри. — Салазар, — сказала я почти ласково, почти с улыбкой, хотя внутри ещё бурлило то слово, которое он попытался обезвредить. Я наклонилась ближе. — Я просто рада, что ты дома. Рада, что встретила утро с мужем. И прежде чем он успел выдать ещё что-то я вцепилась пальцами ему в бока и начала щекотать. Это было глупо, неприлично, не для его мира, и именно поэтому оказалось идеально. Он дёрнулся почти незаметно, но я почувствовала. Уголок губ напрягся, челюсть стала жёстче, взгляд на секунду вспыхнул раздражением. — Софи, — предупредил он тихо. — Что? — я не остановилась, наоборот, усилила нажим, нащупывая места, где даже он не мог полностью удержать реакцию. — Мне и это нельзя? Щекотать тебя как просьбу? Как оправдание? Как способ привязать? Я засмеялась коротко, хрипло, потому что смех после всего, что было, всё ещё выходил с трудом, будто тело не верило, что ему разрешили. Том перехватил мои запястья и сжал крепко, чтобы я поняла, что если он захочет, игра закончится в ту же секунду. Даже лёжа подо мной он умудрялся смотреть так, будто преимущество у него. — Я запрещаю тебе превращать это в повод требовать, — произнёс он наконец тише. Я наклонилась ближе и остановилась, вдыхая его запах. — Я не просила, — сказала я тихо. — Я сказала. Он не скинул меня и этого хватило, чтобы во мне снова поднялась эта дурная, человеческая надежда, от которой хочется смеяться и плакать одновременно. Я попыталась вывернуться, чтобы снова защекотать его, и он поймал меня быстрее, чем я успела. — Хватит, — сказал он. — Не-а, — шепнула я. Он удержал мои руки одной ладонью, вторую положил мне на бедро. — Софи, — сказал он снова, уже без раздражения. Я перестала дёргаться и просто посмотрела на него. — Хочешь меня? — спросила я прямо. Его взгляд скользнул по моему лицу, на долю секунды задержался на губах и тут же вернулся к глазам. — Нет, — сказал он. Я даже не сразу поверила. Глаза сами распахнулись шире. — Лжец, — выпалила я и резко дёрнулась на нём, пытаясь вырвать запястья из его хватки. — Салазар, — ответил Том, и в том, как он это произнёс, не было ни оправдания, ни игры. Я рванула одной рукой так резко, что едва не вывернула себе запястье, и боль коротко кольнула, как предупреждение, но я даже не остановилась. Пока он не успел перехватить меня правильно, я наклонилась и вновь вцепилась пальцами ему в бока. Без нежности, со злым удовольствием. — Ты хочешь. Я вижу. Я чувствую. Ты просто… — Я захлебнулась воздухом, потому что пальцы нащупали его утренний стояк, где идеальная выдержка давала трещину, — что это тут, мой лорд? Я наклонилась ближе и почувствовала, как меняется его дыхание. Как грудная клетка поднимается быстрее. Я резко надавила на выпуклость, позволяя себе эту секунду триумфа. Он резко выдохнул, как будто выпустил весь воздух из груди, и в следующую же секунду попытался перевернуть меня. Я почувствовала, как подо мной напряглись его мышцы, как он перехватывает меня за талию, чтобы перекинуть через себя и забрать контроль обратно, но и вцепилась в него изо всех сил. — Нет, — выдохнула я сквозь зубы, уже не смеясь. Том рванул ещё раз, сильнее. Кровать скрипнула, матрас под нами качнулся. Он удерживал меня так, чтобы я не упала, не ударилась и не сорвалась, и в этом жесте, как ни бесило, была та самая его забота, от которой хотелось одновременно плеваться и цепляться ещё крепче. — Софи, — сказал он тихо, и мне стало ясно, что он больше не играет. — Отпусти. — Никогда, — ответила я сразу, упрямо, и прижалась к нему сильнее. Он замер на полсекунды, а потом снова двинулся, уже иначе и перекинул меня одним движением так, что теперь возвышался надо мной. Я, конечно, не собиралась облегчать ему задачу. Закинула ноги ему на талию. — Попался, — выпалила я с улыбкой и потянулась к нему руками, пытаясь притянуть за плечи ближе, к себе, к тому, что он так упорно делает вид, будто ему не нужно. Он не двинулся. Даже не качнулся. Только открыл рот, и я уже заранее знала, что сейчас будет не поцелуй, а правило. — Ещё раз, Софи, — сказал он тише, и от этой тишины по коже пошёл неприятный холод. — Если ты хочешь веселья, то не поджигай дом ради искры. Я сглотнула, глядя на него снизу вверх. — А ты чего хочешь? — спросила я упрямо. Уголок его губ дёрнулся, но это не было улыбкой. — Сейчас, — произнёс он, а потом лицо у него стало ещё собраннее, и голос суше. — Ты испортила всё утро. Эта щекотка. Твои слова. Меня не было дома три дня, Софи. Я принёс подарок. И вместо того чтобы просто отдохнуть с тобой, ты устроила бойню. Я услышала про три дня, про «просто», про то, как он упомянул человеческое «отдохнуть». Но мозг зацепился за одно слово, и вытащил его на свет раньше всего остального. — Подарок? — переспросила я, и голос вышел глупо-удивлённым. — Какой подарок? Он замер потом оттолкнулся от матраса и встал. Холод воздуха тут же напомнил, что мы не в сказке и не в нормальной семейной жизни. — Ты думаешь, я таскался по этому городу просто так? — сухо бросил он. — Я решал вопросы, и да, нашёл то, что тебе нужно. Встань. Умойся. После, я покажу.

***

Я вышла из душа в одном полотенце, затянутом под грудью, так что ткань держалась на одном честном слове и на моём упрямстве. Волосы были собраны в высокий пучок, слишком строгий для того, что происходило у нас последние часы. Пар в ванной ещё цеплялся за кожу, на плечах и ключицах оставалась тёплая влажность, и я на секунду задержалась в дверном проёме, чтобы дать глазам привыкнуть к картинке. Том сидел за столом и читал газету, что закрывала половину его лица, оставляя невидимым подбородок и линию губ. На столе стоял поднос с тарелками с яйцами, хлебом, и запах кофе тут же ударил в нос. Чашка кофе Тома была у него в руке. Это выглядело привычно и одновременно странно, будто между нами снова возникла стабильность. Я прошла мимо стола к комоду. Полотенце чуть сползло, я машинально подтянула его выше, но сделала это медленно. Он опустил чашку и проследил за мной взглядом поверх газеты. Когда я повернулась к нему, стягивая полотенце, он поднял газету выше, как будто в этой газете было его спасение. Он был в рубашке и брюках. И не просто в рубашке и брюках, а в вещах, которые кричали о деньгах так же спокойно, как он кричал о власти. Ткань была плотной, идеально сидела по плечам, пуговицы блестели. Брюки были с правильной посадкой, без единой складки там, где не надо. Это было странно видеть. Может, он решил показать, что всё становится серьёзнее, чем наши беготня и выживание. Я стояла у комода с рубашкой в руках, полотенце сползло ниже талии. Я знала, что могу прикрыться. Могу отвернуться. Но не сделала этого. — Ты очень… нарядный, — сказала я, и сама услышала, как слово звучит по-дурацки. Он не опустил газету. Только чуть изменил наклон головы. — Это не нарядно, — отозвался он ровно. — Это уместно. — Для меня или для твоего города? На секунду бумага дрогнула. Совсем чуть-чуть. Если бы я не знала его так хорошо, я бы не заметила, но я заметила. Он опустил газету ровно настолько, чтобы я видела его глаза. — Для того, что я собираюсь делать, — сказал он. Я натянула рубашку и брюки, полотенце упало на пол, я наступила на край босой ногой, чтобы не споткнуться, и поймала его взгляд снова. — Ешь, — сказал он вдруг, кивнув на поднос. Я молча прошла к столу и села. Еда пахла нормальной жизнью, и от этого мне захотелось ругаться. Потому что нормальная жизнь у нас всегда выглядела как декорация, которую ставят на минуту, чтобы потом убрать. Я сделала первый кусок. И вдруг поняла, насколько голодная. Не только телом. Голова голодная тоже. Он снова поднял чашку, сделал глоток, и газета в его руке шевельнулась, как занавес. Я смотрела, как он читает, и думала, что эти дорогие вещи не просто прихоть. Это сигнал. Это начало новой фазы, где он будет не выживать, а строить.

***

Когда мы доели, я уже успела положить ступни ему на колени, ощущая, как под тканью его брюк напряжены мышцы. Он вытирал рот салфеткой медленно, без суеты, оставляя чашку кофе на столе. — Вечером мы уйдём отсюда, — сказал он так, будто речь шла о переезде из комнаты в комнату, а не о смене страны и риска. — И у тебя должна быть эта вещь. Он сунул руку в карман брюк и достал монетку. Обычная на вид, тусклая, без блеска, который мог бы привлечь внимание. — Порт-ключ, — коротко пояснил он. — Ты перенесёшься туда, куда я сочту нужным. И, как будто ставя точку, положил ладонь мне на ступни, чуть сжимая. — Порт-ключ? — переспросила я, уже понимая ответ. — В одно направление, — сказал Том и посмотрел на меня чуть хмурясь, будто заранее отсекая мои возможные вопросы. — Без возможности попасть назад. Когда я скажу воспользоваться, ты подкинешь и уйдёшь. Без вопросов. Без задержек. Меня кольнуло смесью его заботы и контроля. — Салазар… как у тебя всё строго, — пробормотала я и вытянула ногу, чтобы пощекотнуть его живот пальцами. Но он резко выдохнул, как предупреждение. — София, — сказал он уже тем тоном, где начинается не разговор, а рамка. — Мы направимся в Палермо… Я мгновенно убрала ноги с его колен, положила локти на свои колени, подаваясь чуть ближе к нему. — Палермо? — повторила я, и сердце неприятно подпрыгнуло от чистого, почти подросткового восторга. — Мафия?! Слово вылетело громче, чем я собиралась, как будто я только что угадала загадку, а не услышала, куда нас несёт его новая «политика». И я сама же почувствовала, как на этом моём экстазе он наверняка уже ставит мысленную пометку. Он выдохнул, наклонился и взял мою руку, вложив монетку мне в ладонь. — Не произноси это слово больше никогда, — сказал он спокойно. — Но что ты знаешь о мафии? Он откинулся на спинку стула, и я сразу увидела, что ему действительно интересно. Я сжала монету и опустила взгляд на неё, словно в этом кругляше можно было найти правильную формулировку. — Что они очень жестокие торговцы наркотиков, — начала я, а потом подняла глаза на Тома и добавила уже ровнее, потому что внутри вдруг включилась память, как кино. — Там всё держится на семье, но «семья» у них не про любовь, а про долг и кров. Если ты внутри, тебя защищают, но и ломают, если надо. И самое страшное: они умеют выглядеть прилично и дорого. Костюмы, улыбки, крестины, свадьбы, а потом на той же неделе переживают предательство, исчезновения и новые трупы, потому что бизнес важнее любого человека. Том не моргнул, но я увидела, как у него в глазах на долю секунды щёлкнуло что-то настороженное. — Сентвен… — произнёс он медленно. — Ты откуда всё это знаешь? Я хмыкнула и тоже откинулась на спинку стула, как будто мы обсуждали погоду, а не то, как нас завтра могут распотрошить на итальянской земле за один неверный взгляд. — Я из Америки, мой лорд, — сказала я со старой и знакомой гордостью. — Я немного в курсе этой стороны криминального мира. Том не улыбнулся. Он вообще редко улыбался вещам, которые ему не нравятся. Но в лице у него что-то едва заметно сдвинулось. — Ты понимаешь, почему я выбрал Палермо? — произнёс он, как проверку, сколько я вижу. И сколько мне можно доверить без риска. — О-о да, — протянула я и даже не удержалась от короткой, почти довольной улыбки. — Сицилия… — И дальше на автомате, как обычно, когда меня заносит, я уже открыла рот. — У меня был парень в 79-м… Но меня будто кто-то резко хлопнул по голове. Я резко замолчала, словно оборвала не фразу, а чужую руку у себя на запястье. Потому что вот он, этот момент, когда любое прошлое уже не пикантная деталь и не шутка, а граната, которую ты кидаешь человеку, который и без того живёт в войне. Особенно, собственному мужу. Том не отвёл взгляда. Он смотрел на меня прямо, спокойно, выжидающе. — Договори, — сказал он ровно. — Или объясни, почему ты внезапно решила стать осторожной. Я сжала монету в кулаке сильнее. — Я решила не швырять тебе в лицо свою прошлую жизнь, — сказала я наконец. Голос вышел суше, чем я хотела. — Мне не нужна ещё одна причина, чтобы ты вновь начал считать меня угрозой. Я ожидала колкости, но он смотрел на меня, не моргая, настолько долго, что я успела разозлиться на сам факт этой паузы. Потом он всё-таки сказал: — Ты не угроза. Я подняла брови. — Ты раздражитель, — добавил он. — Это разные вещи. — Спасибо, — выдохнула я. — Вот он, подарок к завтраку. Уголок его губ дёрнулся, словно понял, что попал.

Старый порт Ла Кала, район Ла Кальса, Палермо, Италия

3 марта 1955 года

От лица Тома Реддла

Порт-ключ швырнул нас на каменную набережную уже буднично, будто перенос между странами — это всего лишь смена комнаты. Я успел вдохнуть прежде, чем мир окончательно встал на место. В воздухе была соль, рыба, мокрый камень, тёплый, ленивый запах Средиземного моря. Здесь всё пахло цивилизацией, которая слишком давно торгует, чтобы краснеть, и слишком часто предаёт, чтобы удивляться.

***

Италия и Турция в середине 50-х внешне выглядели союзниками одного блока: дипломатические каналы, общая риторика, единый нерв антикоммунизма и тот же самый рост контроля, который маглы любят называть безопасностью. Для меня это означало простую вещь: сеть проверок будет шире, а привычные маршруты хрупче. И если магловский мир уже переставляет фигуры на доске, мне не следует стоять на клетке, которую сейчас сдвинут вместе с правилами. Криминальная география региона давно жила своей жизнью и не спрашивала разрешения ни у флагов, ни у деклараций. Маглы в последние годы шептались про «Французскую связь». Опий из восточных точек, переработка в лабораториях возле Марселя, затем распределение по Европе; Италия в этой схеме никогда не была сторонним зрителем. Они провозят чужую дрянь через море так же уверенно, как священник носит крест, не потому что свято, а потому что привычно и прибыльно. Я смотрел на это иначе. Не с романтическим отвращением и не с восторгом уличного мальчишки. Я видел работающую модель. Если маглы способны прятать тонны яда под носом у собственных служб, значит, маги не могут стоять в стороне просто так, учитывая потребности магического мира в аналогичных запросах на магическом рынке. Турция дала мне опасный, неуступчивый, идеологически чуждый источник. Верующая верхушка Ислама не была дружелюбна ни к Лондону, ни к любой схеме, где кто-то пытается назначить себя центром. Но они умели делать работу так, чтобы она не светилась. Они умели делать людей частью системы, а не просто наёмными руками. И у меня получилось стать их партнёром. Стамбул уже отдал мне первый результат. Контакт между Стамбулом и Лондоном выстроился быстрее, чем я ожидал, и это было показателем не удачи, а правильно подобранной силы. На меня вышли семьи, державшие лавки не только на Косой аллее, но и в Лютном. Прямой канал в их устах означало не дружбу, а готовность платить за безопасность. Горбин, тот самый, который когда-то смотрел на меня сверху вниз как на грязного ученика без фамилии, теперь говорил иначе. Он не пресмыкался демонстративно, он делал это правильно, почти по-деловому, ведь для него было слишком важно то, что я ему предлагал. Мальсибер следил за первой партией зелий и ингредиентов издалека. Я дал ему понять, что всё, что связано с турками, не его территория. У него есть свои маршруты, своя работа, своя привычка действовать тихо. Но я не подпущу к новой линии никого, пока она не станет моим костяком, а не экспериментом. В этих вещах нет места дружбе и общей ответственности. Любая лишняя рука — это лишняя уязвимость. Палермо было следующим логичным узлом. Суэц маячил на горизонте, и если маглы начнут ломать торговые маршруты открыто, мне нужна будет сеть, которая не зависит от их настроений. Но Палермо было важно ещё и по другой причине. Дисциплина. Мафиозные структуры, как бы ни называли их маглы и как бы ни морщилась Софи, строили власть так, как большинство чистокровных даже не умеет мечтать, через услуги, обязательства, деньги и страх, упакованные в приличие. Это была школа. Мне не требовалось перенимать их мораль, она меня не интересовала. Мне нужно было понять их механику. Если я возьму у Ислама источник, а у итальянцев распределение, то я смогу вернуться на Балканы и разговаривать с восточноевропейскими жадными ублюдками на языке, который они понимают лучше любых идеологий. Деньги. Гарантии. Возможность получать и не платить публично.

***

Софи шла рядом и в какой-то момент наклонилась, поправляя чулок. На ней была классическая зелёная юбка и пиджак в тон, ткань была хорошей, посадка точная под неё, и всё это стоило денег, которые ещё год назад казались бы мне неприличной роскошью. Впереди нас ждала семья Забини — большая, заметная в узких кругах, слишком хорошо встроенная в местные потоки: рынок сбыта, легализация, связи с нужными людьми. Но итальянцы получают информацию и глазами, и ушами, внешний вид для них не просто украшение, а декларация статуса. Ошибка в ткани иногда стоит дороже ошибки в словах. Я поймал себя на мысли, что привык к странному ощущению. Деньги больше не были мыслью, от которой стискивает горло. После первой поставки из Стамбула в Лондон, процент оказался ощутимым. Он мог быть выше, если бы не пришлось терпеть вмешательство Малфоя и его аккуратную работу по отводу внимания Министерства к турецким «новинкам» на рынке, но это были затраты, а не трагедия. Я не собирался ревниво считать монеты всю жизнь. Либо я наращу капитал до уровня, где чужие доли перестанут раздражать, либо построю такую систему, при которой Министерство даже не будет пытаться совать нос в мои дела. Власть начинается там, где тебе перестают задавать вопросы. Софи подняла голову и вдруг спросила, совершенно не к месту, как умеет только она: — Ты ел когда-нибудь прошуто, Том? Я повернул голову от моря к ней. Она смотрела на магловский ресторан чуть поодаль, и в её взгляде было то самое нелепое, человеческое внимание и интерес к вкусу, к месту, к жизни, которую ей постоянно приходится вырывать у обстоятельств. — Что в нём такого? — спросил я, хотя уже заранее знал, что услышать хочу не про мясо. Еда никогда не интересовала меня как культ. В Малфой Меноре подавали вещи, способные удивить даже избалованного выпускника Хогвартса, но я всегда воспринимал это как фон, как инструмент демонстрации ресурсов. Однако Софи умела превращать мелочи в индикаторы. Иногда это было раздражающе полезно. Она повернулась ко мне. Лёгкий макияж сгладил следы усталости, которую уже нельзя было полностью скрыть краской на лице. В этом году ей будет тридцать два по настоящему времени, по настоящему телу, по настоящей памяти. По документам ей двадцать четыре, и эта разница была не косметическая, а стратегическая. Я не делал замечаний о морщинах на её лбу, потому что замечания не меняют реальность. Её меняют зелья, режим и спорт, от которого мы оба отошли за последний месяц. Лосьоны и зелья всё же придётся найти, не потому что мне нужна идеальная кукла, а потому что паспорт должен совпадать с лицом. В моём мире мелкие несоответствия убивают быстрее, чем заклинания. — Что в нём такого? Это Италия! Святая Изольда! И-ТА-ЛИ-Я! — почти выкрикнула она и поправила выбившуюся прядь из уложенных волос. Её лоб сморщился, пудра собралась в складках и я поймал эту деталь так же машинально, как ловлю оговорку в чужой речи. — Ты не хотела бы состричь чёлку? — спросил я, спокойно, без насмешки. Софи сильнее подняла брови и морщины стали ещё заметнее. Она вспыхнула мгновенно, как всегда, когда чувствует попытку её исправить под чужой стандарт. — Чтобы с тобой вместе челкастой ходить?! — выпалила она, сверкая глазами. Я выдержал паузу, позволив словам упасть и отзвучать. В этих коротких столкновениях всегда проявляется главное. — Я не обсуждаю эстетические предпочтения, — сказал я ровно. — Я обсуждаю маску. Если ты хочешь быть рядом, ты должна соответствовать роли. Она прищурилась, явно готовая ответить чем-то язвительным, но я не дал ей времени усилить истерику. Я уже видел впереди то, ради чего мы прибыли сюда. Встреча, где улыбки будут стоить дороже золота, где фамилии будут звучать как валюта, где каждый жест станет контрактом. Я снова вдохнул солёный воздух. Палермо не был отпуском. Палермо был уроком. И если итальянцы действительно умеют делать из семьи механизм, из долга поводок, а из денег религию, мне оставалось только взять всё полезное и не стать частью их мира. Я посмотрел на Софи. Она всё ещё кипела, но шла рядом, не отставая, и это было важнее любых слов. — Пойдём, — сказал я. — Не трать энергию на глупости. Сэкономь её для работы.

Вилла Забини, район Монделло, Палермо, Италия

3 марта 1955 года

От лица Тома Реддла

Виллу в Монделло было видно сразу. Такие дома не прячутся, они объявляют о себе. Белый фасад стоял в центре района на севере Палермо так, будто вся улица построена вокруг него, а не наоборот. С заднего двора был выход к воде, но высокий забор резал вид намеренно. Море было для хозяев. Софи устала. Я услышал это не по жалобам, они у неё всегда вторичны, а по дыханию и по тому, как шаг стал короче. Пока мы поднимались в горку, она начала отставать, и это меня раздражало. Усталость меняет поведение, а поведение меняет переговоры. — Они бы ещё на крыше написали: смотрите все, у нас есть деньги, — выдохнула она у меня за спиной. Я не обернулся сразу. Такие реплики обычно означают, что ей не нравится демонстративность, потому что в ней слишком много прошлого. Слишком много ощущения, что ты лишняя деталь в декорации. — Это сложенная система, Софи, — сказал я спокойно, продолжая идти ещё два шага, а потом всё-таки остановился. — Ты многое знаешь о магловской части семьи. Но у них есть и другая сторона. Она догнала меня, но встала чуть поодаль, пытаясь не показывать, что дышит тяжело. — Учитывая, что страна была фашистской, — добавил я так же ровно. Её лицо изменилось мгновенно, усталость ушла в одну сторону, на её место пришёл интерес. — Что это значит? — спросила она. Я выдохнул. — Это значит, — сказал я, — что ты видишь показуху, потому что думаешь, что им так нравится, но они показывают своё влияние через внешний облик. Разница не во вкусе, она в положении. — А при чём тут твои слова про фашизм? — спросила она. — Ты сказал это так, будто это что-то объясняет. — Это объясняет привычку, — ответил я. — Италия долго жила в системе, где государство было жёстким, где контроль был нормой, где правила менялись сверху, и выживал тот, кто умел договариваться, встраиваться, покупать нужные двери и нужные подписи. Магловская власть здесь давила, но она же и продавалась. Софи прищурилась. — То есть ты хочешь сказать, что они научились дружить с властью? — Я не сказал дружить, — поправил я. — Я сказал, что они умеют с ней жить. Они не устраивают войн с государством, а делают так, чтобы государство смотрело в другую сторону. А если им нужно, они делают так, чтобы оно помогало. За определённую цену, разумеется. Она замолчала, переваривая. — И как это связано с магами? — спросила она наконец, уже тише. — Напрямую связано, — сказал я. — Здесь магический мир не живёт отдельно от магловского фасада. Он в него вшит. Софи чуть наклонила голову, и я видел, что она слушает. — Магловская часть семьи, — продолжил я спокойно, — даёт магам легальный вес. Это щит. Когда кто-то смотрит со стороны, он видит витрину и думает, что за забором живут богатые, а не опасные. Она хмыкнула, но без прежнего задора. — А магическая часть, — добавил я, — в этом время делает то, что витрина прикрывает. И самое важное: магическая часть пользуется привычками магловской власти. Софи прищурилась. — То есть… Министерство магии Италии тоже покупается? — Везде покупается, Софи. Разница только в цене и в том, как это называется на бумагах. Она снова посмотрела на дом, на забор, на белый фасад. — И эти Забини… — начала она. — …умеют держать две реальности одновременно, — закончил я за неё. —Теперь о тебе. Тебе нужно быть ровной, как дорогая вещь, которую не трогают без разрешения. Она открыла рот, явно собираясь укусить меня словом, но я поднял ладонь. — Позже, — сказал я. — Сейчас работа. Соберись и слушай. Софи посмотрела на меня пару секунд. — Ладно, — выдохнула она. — Я поняла. — Наконец-то, — сказал я без улыбки. — А теперь не дыши так, будто тебя тащат на казнь. Я сделал шаг к воротам. За спиной Софи выровняла дыхание. — И ещё, — бросил я через плечо. — Если тебе придёт в голову сказать что-нибудь про «на крыше написали»… — Я поняла, — перебила она, и голос стал суше. — Никаких шуток про деньги. — Никаких шуток вообще, — поправил я. — Только если я начну. Она фыркнула, но уже подошла ближе. Я протянул руку к воротам. В следующий момент нас должны были оценивать. И я собирался сделать так, чтобы оценка была пройдена.