Глава L «Дельфини»

Эвфимия Роули не рассказывала обо мне другим людям и не позволяла другим людям спрашивать меня обо мне самой. Она называла это осторожностью, и я долго верила, что это и есть одна из разновидностей заботы, просто лишённая тепла, прикосновений и необходимости смотреть ребёнку в лицо во время разговора. Мне покупали одежду, книги и ингредиенты для домашних занятий. Когда я болела, в дом приходил целитель, когда ломала что-нибудь, Эвфимия вычитала стоимость ремонта из денег, оставленных на моё содержание, и подробно сообщала, сколько именно я ей должна. Она никогда не поднимала на меня руку. Ей вообще редко приходилось меня касаться. В доме, помимо милой старушки, жил авгурей . Он начинал кричать перед дождём, и в детстве этот крик поднимал меня ночью, потому что я думала, будто птице больно. Потом Эвфимия объяснила, что он не умирает, а всего лишь чувствует приближение непогоды. Когда-то люди принимали его голос за предвестие смерти, пока не поняли, что смерть здесь ни при чём. Эвфимия стала называть меня так же из-за моих слёз и сочувствия к птице. Сначала в шутку, потом чаще имени. Так я и росла с ощущением, что моё существование тоже предупреждает о чём-то, чего я сама не понимаю. Меня не отправили в школу, не знакомили с соседскими детьми, не брали с собой в гости. Учебники появлялись каждый август, но никто не спрашивал, как я справляюсь. Я изучала заклинания одна и привыкла к тому, что любую ошибку приходится сначала совершить, а уже потом искать объяснение в книге. О родителях я думала меньше, чем следовало бы ожидать. В раннем детстве мне представлялось, что они путешествуют и однажды вернутся. Потом решила, что они погибли. Ещё позже — что они живы, но не захотели меня забрать. Последняя версия держалась дольше остальных, потому что лучше объясняла деньги и отсутствие писем. Потом Роули умерла, и через какое-то время в доме появился Рабастан Лестрейндж. Он принёс два ящика, назвал моё полное имя и рассказал о женщине, найденной им когда-то давно. Через несколько часов после его ухода я открыла первый ящик. Только после этого я узнала, что та женщина была моей матерью, а человеком, которого она пыталась найти в земле, был мой отец. В ту ночь я впервые увидела почерк отца. Записи обрушились на меня прежде, чем я успела решить, хочу ли вообще знать правду. За одну ночь моя жизнь наполнилась таким количеством чужих жизней, смертей, домов, стран и имён, что мне стало трудно отделить собственные мысли от прочитанного. Отец писал так, будто любая жизнь могла быть разобрана до понятной последовательности действий. Люди входили в его записи с именами, а выходили из них функциями, ошибками или результатом. Даже мать не избежала этого. Он называл её переменной, носителем, риском и условием. Иногда женой, реже Софи. Мать же писала иначе. Её записи держались не на порядке. Одна дата могла тянуть за собой другую, она почти всегда спорила с выводами Тома, её страницы были подробными до мелочей. Первые годы я читала записи так, как они были сложены, и пыталась найти в них вход. Отец оставил достаточно расчётов, чтобы понять принцип темпорального узла, но недостаточно, чтобы повторить его без риска. Подлинную последовательность он уничтожил. В других тетрадях сохранились замечания к расчётам крови, предмету и точке появления. Я выписывала их, соединяла, проверяла на простейших предметах и постепенно восстанавливала то, что он намеренно разорвал на части. Тогда же, для сравнения, я решила искать маховики времени. Сначала законные упоминания о них, затем частные коллекции и людей, обещавших достать устройство, способное вернуть не несколько часов, а годы. Большинство лгали. Несколько маховиков действительно работали, но не так, как мне было нужно. Один возвращал предмет на семь минут назад, оставляя его вторую копию в настоящем. Другой замыкал комнату внутри одного часа, пока человек снаружи не разрушал контур. Третий оказался повреждён настолько, что при запуске состарил металлическую цепочку и едва не остановил моё сердце. Я желала уже не просто найти вход, но попасть в прошлое, чтобы увидеть родителей. Потом стала выбирать даты, в которых можно было что-нибудь исправить, и каждая казалась правильной до тех пор, пока я не дочитывала до следующей. Можно было прийти до их встречи и не позволить матери коснуться медальона. Можно было прийти в Каир, Стамбул или в дом Сентвенов. Можно было убить отца до войны. Можно было забрать мать в 1965 году, когда она наконец решила бежать. Можно было встретить её в 1996-м и не позволить вернуться в дом Реддлов. Я меняла даты так часто, будто проблема заключалась только в выборе правильного дня. К двадцати годам я восстановила почти весь ритуал по созданию темпорального узла без использования маховика. В нём оставались пробелы, но уже было понятно, где взять недостающую магию и какой предмет использовать для привязки. Я могла попытаться. Тогда я снова и снова читала женевские записи. В день собственной свадьбы мать встретила магловского писателя и попыталась объяснить отцу, что тот пишет о людях, появившихся после одной войны и выросших в ожидании другой. Она пыталась увидеть в нём не только причину его убийств, но и результат мира, в котором он появился. Отец ответил, что не является героем чужой книги и сам пишет собственные исходы. Он же сказал, что любой человек, решивший однажды рассуждать о нём, будет делать это задним числом, с безопасного расстояния, когда самый интересный этап уже закончится. Поначалу я слышала в этих словах только его самоуверенность, позже поняла, что сама собираюсь сделать с ними то же самое, что они всю жизнь делали друг с другом. Отец отнимал у матери возможность уйти, потому что заранее решил, что её место рядом с ним. Мать снова и снова пыталась изменить его судьбу, потому что считала, что знает, каким он мог бы стать при другом выборе. Каждый из них называл это любовью, необходимостью, спасением или правом. Смысл не менялся. Они брали чужую жизнь и исправляли её до тех пор, пока она не начинала соответствовать их представлению о правильном результате. Я могла прийти к ним с лучшими намерениями, предотвратить убийства, спасти детей и остановить войну. Вероятно, моё решение оказалось бы лучше многих решений отца, возможно, лучше решений матери. Но это всё равно означало бы, что я выбрала за них, а я не могла сделать то же самое и убедить себя, что отличаюсь от них только потому, что заранее знаю последствия. К двадцати трём годам я прекратила исследования, сложила их в отдельную папку, убрала в ящик с их записями, и открывала её каждые несколько месяцев. Однако без возможности вернуться в прошлое записи изменились. До этого я читала их как карту, теперь пришлось читать то, что действительно было написано. Тяжелее всего мне давалась мать, ведь от отца я не ждала ничего. Я знала его итог из учебников, и даже в самых ранних записях матери, где он был красив, молод и ещё способен смеяться, уже находилось достаточно, чтобы не обманываться. Мать знала, кем он был и всё же в 1996-м вернулась в дом Реддлов, но уже не одна. Я находилась внутри неё. Я не понимала, почему она не спряталась, не уехала. Почему снова пришла к мужчине, который уничтожил всё, к чему прикасался, и позволила ему приблизиться к ребёнку. Обида на мать иногда становилась сильнее отвращения к отцу. Вероятно, потому, что его выбор не был неожиданностью. Её был. Потом я начала разбираться с периодом, где записи переставали подчиняться даже её собственной логике. Возможно, это случилось с ней в земле, когда она поняла, что находится внутри собственной могилы. Возможно, когда Дамблдор сообщил о потере второго ребёнка, которого она ещё не успела полностью признать своим. Слишком многое произошло за короткое время, чтобы сознание могло разместить всё внутри одной жизни. К тому же у матери уже была повреждена память. Магия годами закрывала от неё детство, некоторые периоды жизни с отцом, подменяла причины следствиями и отдавала воспоминания только тогда, когда считала их безопасными. После того, как она осталась одна, эта защита могла измениться. Отец всегда был человеком, который вытаскивал мать из собственной головы. Не обязательно бережно, чаще страхом, приказом, злостью или необходимостью отвечать ему. Он заставлял её возвращаться в комнату, замечать тело и спорить с тем, что находилось перед глазами. Когда она осталась одна, сознание могло сохранить эту функцию. Для матери отец имел вес, температуру и движение. Она слышала шаги, чувствовала прикосновения и получала раны. Но её магия всегда была связана с телом сильнее, чем у большинства волшебников. Она могла двигать предметы, наносить удары и создавать давление, не произнося заклинаний. Софи знала Тома слишком хорошо. Знала, с какой стороны подходил, как наклонял голову и в какой момент начинал злиться или врать. Её тело могло воспроизводить его без участия другого человека. Сознанию оставалось дать этим действиям лицо. В Стамбуле Софи однажды написала, что, если война заберёт Тома, она потеряет собственную ось и быстро согнётся. Так и произошло. Я не думаю, что мать выдумала отца из желания продолжить красивую историю. Ничего красивого в последних двух годах не было. Он продолжал мучить её, спорить и контролировать, но одновременно и удерживал её в мире, из которого уже исчезли все остальные люди, способные подтвердить, что она вообще существует. Папки, приближавшие её к 1981 году, оставались наиболее сохраненными, словно она держала их закрытыми дольше остальных. Словно она боялась не падения отца. Словно она боялась узнать, что он исчез гораздо раньше. После смерти Дамблдора совы продолжали прилетать к дому Реддлов, это было подтверждено её собственной записью. Последняя появилась в ночь, когда в Хогвартсе началась последняя битва — это тоже было записано. Коротко и очень криво, но было. Я не знаю, было ли при ней письмо. Рабастан не нашёл конверта. Мать ничего не написала об этом прямо. Возможно, сова прилетела по старому ритуалу. Возможно, кто-то сообщил Софи, что этой ночью всё закончится. Ответа нет. Важно было другое: Софи дочитала записи до момента, после которого больше не смогла найти своего Тома. Не было одной даты, когда он окончательно стал другим, ни границы, за которой можно было остановиться и сказать, что до неё существовал человек, а после — только Тёмный Лорд. Он исчезал постепенно, каждый раз принимая очередное решение, которое казалось ему разумным. После этого она попыталась умереть. К такому выводу я пришла не только по её последним фразам на обрывках бумаг отца из 1980 года. Я была в доме Реддлов, видела пол, перевёрнутый стол, следы магии на стенах, в которых заклятия направлялись и возвращались к тому, кто их создавал. В это же время шла битва за Хогвартс. Я не исключала, что причиной стала метка. Метка матери была первой, отец создал её раньше общего знака Пожирателей и связал с кровью, обетом и собственным телом иначе, чем последующие. Его смерть могла вызвать боль, удушье или ответное разрушение её магического ядра. Но чаще я склонялась к другому объяснению. Мать сама дошла до последней черты. Рабастан появился прежде, чем она закончила начатое, и на короткое время вернул ей необходимость говорить, идти и показывать записи. Это не означало, что желание исчезло. Что именно остановило её сердце у могилы, установить было невозможно. Истощение. Магия. Метка. Обет, среагировавший на открытые записи. Последствия того, что она сделала с собой до встречи с Рабастаном. Или пустая могила. Я не знала, и чем дольше работала с записями, тем меньше верила в единственную причину. С моим рождением всё оказалось ещё сложнее. Я собрала путь по медицинским отчётам Нотта, формулам Доркас Медоуз, номерам образцов и датам, которые сначала не связывались друг с другом. И в конченом итоге, я пришла к выводу, что жизнь, начавшаяся внутри Софи, не исчезла после потери беременности. Отец извлёк её, сохранил живую ткань, удержал магию и позже перенёс зачаток в Беллатрису. Я не знала, понимала ли она, что носит чужого ребёнка. Не знала, что Том обещал ей и какой частью своих планов меня назвал. Я была уверена только в том, что Беллатриса меня выносила, но моей матерью была Софи. Зачем отец сделал это, оставалось неясным. К тому времени он уже собрал для себя тело из плоти, крови и кости, подчинив разный материал одной конструкции. Его собственное существование больше не зависело от моего рождения. Возможно, он хотел наследника, возможно, пытался доказать матери, что её проклятие не сработало, возможно, сохранил единственную часть Софи, которую ещё мог удержать, когда сама она исчезла. Ни одна версия не исключала остальные. Но я знала одно: в 1981 году он уже не был мужчиной, который в Бостоне под песню Битлз уговаривал мать однажды родить ему второго ребёнка. Я знала, что он сошёл с ума, его безумие прослеживалось в его последних записях. Оно довело порядок до состояния, в котором тот перестал иметь отношение к живым людям. Отец больше не различал ребёнка и доказательство, сохранение и присвоение, возвращение и повторение. Моё появление стало последним подтверждением того, что для него не существовало границы, за которой следовало остановиться. Я долго не знала, что чувствовать к ним. Сострадание к матери не отменяло злости. Отвращение к отцу не мешало мне иногда узнавать в его строках человека, которому было страшно умереть и которого никто не научил переживать страх иначе, чем превращая его в контроль. Я не хотела оправдывать их, но и оставить всё в двух словах — чудовище и жертва — уже не могла. К двадцати пяти годам записи занимали несколько шкафов. Одни события существовали в двух версиях. Другие сохранялись одной фразой. Иногда оставался отчёт отца без ответа матери. Иногда длинная запись Софи о дне, который он не счёл достойным упоминания. Я решила собрать их в одну книгу. Сначала только расставляла листы по времени. Потом стало понятно, что этого недостаточно. Родители не оставили готовой истории, вместо неё они оставили материалы, из которых каждый собирал собственную. Мне пришлось создать её самой. Я восстанавливала сцены по обрывкам разговоров, гостиничным счетам, письмам, отчётам, погоде и поздним упоминаниям. Пыталась звучать как тот, от чьего лица писала. Отец чаще замечал расстояния, выходы, чужие слабости и положение палочки. Мать запоминала запах, музыку, боль и то, что чувствовала в тот момент. Иногда от целого дня оставалось несколько строк, тогда мне приходилось решать, как они вошли в комнату, где остановились и кто заговорил первым, хотя я знала, что могла ошибаться. В других местах они были щедры, оставляя длинные записи, в которых сохранялось почти всё. Такие страницы я не переписывала, только ставила на нужное место, даже если они нарушали ритм или повторяли то, что уже было написано раньше. История должна была сохранить не только то, что произошло, она должна была сохранить то, как они сами это видели. Я начала с начала их пути, а когда последняя глава была закончена, я вернулась к первой. Потом прочитала всё снова, уже не как дочь, ищущая собственное место в прошлом родителей, а как человек, действительно находящийся задним числом и на безопасном расстоянии. Отец оказался прав, самый интересный этап закончился задолго до моего рождения. Я могла только собрать то, что осталось, и решить, каким будет последний исход. На титульном листе оставалось пустое место. Я долго смотрела на него, перебирая названия городов, имена родителей и слова, которыми они описывали свою жизнь. Ни одно не подходило. Их история не шла от начала к концу. Они замыкали друг друга, пока уже невозможно было определить, кто сделал первый шаг. Тогда я решила назвать эту книгу «Уроборос».