Глава XLIX «Тёмный Лорд» (Том Реддл)

Дом Сентвенов, Бостон, США 31 августа 1980 года

Мне не требовалось сообщать Нотту, куда я направляюсь. Он попытался бы перенести перелёт, перечислил бы последствия, и предложил отправить кого-нибудь вместо меня. Но ни один из них не имел права входить туда первым. Я вышел на террасу. Сад Малфоев лежал внизу чёрными полосами. Ветер двигал кроны, но до меня почти не доходил. Я поднялся над крышей. В первый раз расстояние между Бостоном и Англией существовало только в виде воды, ветра и времени. Тогда яд ещё удерживал во мне достаточно жизни, чтобы Атлантика оставалась препятствием, а не приговором. Теперь море началось задолго до побережья. Оно появилось внутри тела, раздвигая органы, оставляя между ними холодные пространства, через которые всё хуже проходила воля. Над Бристольским заливом перестали сгибаться два пальца правой руки. Я удержал их в прежнем положении и продолжил движение. Через час исчезло ощущение правой стопы. Она по-прежнему существовала, поскольку я видел край ботинка под мантией, но больше не принадлежала телу. Приходилось следить, чтобы нога не отклонялась в сторону и не тянула за собой бедро. Сердце выдерживало три удара, затем пропускало один. Я исправлял ритм, и после каждого исправления перед глазами появлялось белое пятно, уходившее медленнее предыдущего. Я рассчитывал высоту, скорость и направление по звёздам, пока они не начали двоиться. Тогда закрыл один глаз и продолжил расчёт, но ветер ударил меня в грудь. Я опустился ниже и почувствовал, как сердце снова теряет ритм. На третьем применении магии кровь резко толкнулась в виски, и тело дёрнулось в воздухе, на секунду утратив направление. Вместе с пульсом в голове возникла мелодия. Сначала я принял её за последовательность ударов, которую пытался восстановить в сердце. Несколько простых нот повторялись через одинаковые промежутки, подстраиваясь под ритм полёта. Я не сразу их узнал, последний раз Софи пела эту песню в Женеве, стоя перед гоблином и превращая банковский договор в клятву. Я не слышал её пятнадцать лет, не вспоминал, не искал пластинку и не позволял никому исполнять рядом. Теперь мелодия возникла над Атлантикой без источника и продолжила звучать после того, как я заставил себя сосредоточиться на другом. Память воспроизводила ненужное, потому что контроль над ней ослаб вместе с телом. К моменту, когда впереди появилась тонкая полоса американского побережья, я начал набирать скорость и спускаться. Путь закончился в переулке через улицу от дома. Я ударился правым коленом об асфальт и услышал звук раньше, чем понял, что упал. Нога лежала под неправильным углом, но боли не было. Я выпрямил её руками, поднялся и пошёл по улице. Бостонская ночь была тёплой и влажной. Из открытого окна на втором этаже соседнего дома доносился женский смех, затем короткая рекламная мелодия. Люди жили в пределах нескольких шагов и ничего не знали о том, что находилось за их стенами. Дом Гонтов занимал прежнее место, но старый фасад скрыли под светлым камнем. Сентвены расширили окна, а над входом построили портик с двумя колоннами, слишком тяжёлыми для небольшого здания. Медные фонари освещали дорожку и новые ворота, рядом с ними стояла табличка с фамилией, выполненной так, словно Сентвены прожили здесь несколько поколений. В 1965 году у крыльца была трещина, теперь её закрывала мраморная плита, купленная на деньги Гонтов. Я открыл ворота, не касаясь замка. Защита отреагировала слабым покалыванием и распалась прежде, чем успела передать сигнал владельцам. На двери находилось ещё три заклинания: от воров, от маглов и от незваных гостей. Последнее я снял особенно медленно. Дверь открылась внутрь, я вошёл без стука. В холле горел свет, пол покрывал тёмный паркет, вдоль стен стояли узкие столики с фарфором, над лестницей висела люстра. Старые стены скрывались под обоями с золотым узором, в воздухе смешивались запахи воска, духов и чего-то медового. Дом старательно изображал достаток людей, которые никогда не были бедны. Я провёл взглядом по мебели. Наследство Софи продолжало служить людям, которые называли её неполноценной. На верхнем этаже скрипнула дверь. Женщина появилась у перил в длинном светлом халате. Её волосы были седыми, лицо стало шире, чем на старых колдографиях, а кожа на шее и руках потеряла плотность. Она посмотрела вниз, сначала не понимая, кого видит. Затем заметила открытую дверь и палочку в моей руке. — Кто вы? — спросила Анна. Я вошёл в её сознание раньше, чем она успела позвать мужа. Сопротивления почти не было. Её разум выстроил вокруг последних лет обычные человеческие перегородки. Но мне не требовалось сохранять её память целой. Сначала возникла музыка. Дом был другим, тесным и плохо обставленным. На столах стояли дешёвые бутылки. В комнате танцевали люди, которых Анна пригласила, чтобы убедить соседей, будто переезд в Америку уже принёс им успех. Ей было двадцать с небольшим, она носила светлое платье, перешитое из другого, и улыбалась каждому, кто мог пригодиться Джереми. Хельга Гонт стояла возле окна. Шестнадцатилетняя девочка не умела держаться на людях и слишком часто оглядывалась на дверь, ожидая, что за ней придёт отец. Платье сидело криво, волосы были собраны чужими руками. Она выглядела бледной, испуганной и счастливой оттого, что впервые оказалась среди людей, которые не знали, кого ей полагалось бояться. Джереми увидел её через всю комнату, Анна заметила его взгляд. Я заставил воспоминание продолжаться. Джереми подошёл к Хельге, заговорил, подал ей напиток и она улыбнулась. Анна смотрела на них, не вмешиваясь, потому что рядом стоял человек из местного банка и рассказывал о возможностях для новых семей. Когда Джереми вывел Хельгу в сад, Анна заметила и это. Она продолжила разговор. Следующее воспоминание находилось глубже. Анна пыталась закрыть его годами. Я разорвал замену. Кухня. Поздняя ночь. Джереми вернулся с запахом чужой кожи и влажной травы. Анна ждала за столом. — Ей шестнадцать, — сказала она. — Она сама пришла, — ответил Джереми. — У неё сумасшедший отец. — Слепой сумасшедший, который держит её взаперти. — Ты женат. Он посмотрел на неоплаченные счета возле её локтя. — Я тебя не бросаю, — сказал Джереми и Анна ударила его. Он позволил, затем сел напротив и заговорил о Гонтах. Об их земле, старом доме, о том, что Хельга почти не обладает магией и потому будет благодарна любому, кто увидит в ней женщину. Он объяснял жене, почему связь следует терпеть. Анна плакала несколько минут, а потом спросила, сколько стоит земля. Я остановил воспоминание и вернул его к началу. Заставил её снова увидеть Джереми, уходящего в сад, услышать собственный вопрос, почувствовать момент, когда унижение превратилось в расчёт. Её тело упало на колени, руки вцепились в виски. — Нет, — прошептала Анна. — Прекратите. Я продолжил. Когда Хельга родила девочку Джереми приходил к ним сначала тайно, затем перестал скрываться. Маленькая Софи переходила из дома Гонтов в дом Сентвенов и обратно, не понимая, почему в одном месте её называли дочерью, а в другом просили не говорить соседям, кто её отец. Анна видела её за столом слишком высокой для своего, с длинными ногами, зелёными глазами и волосами, которые Хельга редко расчёсывала правильно. Софи ела быстро и прятала сладости в карман. Джереми смеялся, называл это привычкой Гонтов. Анна смотрела на девочку и думала не о ней. Она думала, сколько денег Хельга снова передаст Джереми во имя любви. Дальше уже подросшая Софи появилась в доме Сентвенов. Она сидела на кухне и ничего не помнила. Под ногтями оставалась земля, на рукаве засохла кровь, принадлежавшая не ей. Джереми задавал вопросы, девочка смотрела в стол. Анна стояла у двери и боялась. Страх за ребёнка существовал, он был слабым, почти телесным. Но гораздо сильнее был другой. Если Софи расскажет, что произошло, появятся авроры. Если появятся авроры, начнётся расследование наследства. Анна подошла к девочке, вытерла ей лицо и сказала: — Ты теперь будешь жить с нами, — в её голосе не было любви, только решение сохранить имущество возле себя. Я вошёл глубже. Процедуры начались через несколько месяцев. Джереми был уверен, что отсутствие магии можно исправить. Он составлял схемы, измерял реакцию Софи на артефакты, заставлял её держать палочку до судорог в пальцах. Когда ничего не происходило, менял дерево, сердцевину и длину. Потом появились зелья. Анна держала голову девочки, пока Джереми вливал первое в рот. Софи давилась, вырывалась, кусала руку. Анна ударила её по щеке и велела не мешать отцу помогать ей. Я заставил её пройти через каждую процедуру снова, связав воспоминание с нервами. Анна закричала, голова ударилась о перила. Она попыталась спуститься, но ноги не удержали её, и она скатилась по нескольким ступеням, остановившись на площадке. — Где она? — спросил я. Анна не ответила, её рот открывался, но голос не выходил. Я нашёл следующий год. Софи было семнадцать, она стояла в своей комнате и складывала вещи в старый дорожный саквояж. На кровати лежали пластинки, две пары брюк, рубашки, нотные листы и пачка сигарет. Волосы доходили почти до груди, на нижней губе была рана. Джереми стоял в дверях и говорил, что она не выживет без денег. Анна ждала в коридоре. — Вернёшься через неделю, — сказала она, когда Софи вышла из комнаты. Софи остановилась. — Лучше сдохну, — выплюнула она. — Не драматизируй, — проговорил Джереми и схватил её за руку. Софи ударила его саквояжем, вырвалась и пошла к лестнице. — Ты ничего не умеешь, — крикнул он ей вслед. — Петь в дешёвых барах — не жизнь. Она обернулась на нижней ступени. — Пошёл ты к Джеймсу Стюарду! Джереми замолчал. Анна увидела в лице Софи Хельгу и ненадолго испугалась того, что девочка однажды вернётся за домом, деньгами и ответами. Софи открыла дверь. — Можешь забрать свои вещи позже, — сказала Анна. — Оставьте себе, — ответила Софи. — Вы всё равно уже забрали остальное. После этого в памяти Анны не было ни одной встречи. Я проверил год за годом. Восемнадцать. Девятнадцать. Двадцать. Письма, которые приносил Джереми, она не читала. Чужие рассказы о выступлениях Софи. Адреса, записанные мужем. Иногда колдография, которую он прятал в кабинете. Анна знала, что дочь жива, и считала этого достаточно, чтобы не искать её самостоятельно. Я вышел из её сознания. Она лежала поперёк ступеней и смотрела на меня, но не могла сразу понять, где находится. Я подошёл ближе. — Когда ты видела Софию в последний раз? — спросил я. Её губы задрожали. — В день её ухода. — После этого ты ни разу с ней не встречалась? — Нет. Я поднял палочку. Анна увидела движение и попыталась отползти выше по лестнице. Одна нога не слушалась, она тянула себя руками, цепляясь за ступени. — Я ничего не делала, — выговорила она. — Это Джереми! Он решал. Он всегда решал! — Ты боялась остаться без денег. Анна замерла. — Где она? — вернула он мой же вопрос, словно только сейчас поняла, что мой визит связан не с деньгами. — Вы знаете, где Софи? Я смотрел на неё несколько секунд. — Нет. Страх на её лице изменился. Впервые за весь разговор он относился к Софи больше, чем к ней самой. Этого оказалось недостаточно. — Авада Кедавра. Анна перестала двигаться и осталась лежать на лестнице, повернув голову к входной двери. Я поднялся наверх. Комната находилась в конце коридора. В памяти Анны дверь была тёмной, с царапиной возле ручки, теперь же её перекрасили в светло-зелёный цвет. Кровать была закрыта новым покрывалом, на окне висели другие шторы, а стены переклеили, однако мебель осталась прежней. Сентвены купили для себя весь дом заново, но комнату Софи сохранили в состоянии, которое позволяло им заходить сюда и вспоминать, сколько они сделали для неблагодарного ребёнка. Я закрыл дверь и одним движением открыл все ящики. Содержимое поднялось в воздух и распределилось передо мной. Бумаги легли на стол, одежда на кровать, мелкие предметы выстроились вдоль подоконника, пластинки вышли из шкафа и зависли возле стены. В верхнем ящике лежали школьные тетради, большинство страниц которых занимали упражнения Джереми. Заклинания были написаны по двадцать, тридцать раз. На последних страницах формулы исчезали, вместо них появлялись аккорды, строки песен и названия городов. Почерк становился крупнее и свободнее. Она записывала время выступлений, суммы, которые могла получить, стоимость автобусных билетов. Рядом с расчётами были нарисованы стрелки, лица и непристойные изображения людей, которых она не любила. Я слишком хорошо знал её почерк, знал, как менялся наклон, когда она злилась, как сжимались буквы после бессонной ночи, как она переставала дописывать окончания, если мысль опережала руку. Здесь почерк принадлежал семнадцатилетней Софи, которую я не видел никогда. Она ещё не знала моих правил, не исправляла буквы после замечаний и не оставляла между строк место для моих дополнений. В следующем ящике лежали сигареты. Несколько пачек разных марок, дешёвая зажигалка, стеклянная пепельница с трещиной. Рядом находилась красная помада, засохшая тушь и маленький флакон духов. Под ними были спрятаны три упаковки презервативов. Одна вскрыта, две оставались целыми. Я смотрел на них дольше, чем требовалось для осмотра. Это не имело отношения к её исчезновению. Предметы относились к периоду, который закончился до нашей встречи. Формулировка была точной и ничего не исправляла. Я открыл коробку под кроватью. Внутри лежали магловские фотографии. Софи возле микрофона. Софи на капоте автомобиля. Софи в коротком платье, поднявшая бутылку перед камерой. На другой фотографии чья-то мужская рука обнимала её за талию, но лицо мужчины не попало в кадр. Ей было не больше шестнадцати. Она смеялась, запрокинув голову, и не знала, что через несколько лет я запомню каждое изменение этого лица. Я перевернул фотографию. На обороте было написано название клуба и дата. Ни имени, ни объяснения. Я положил снимок обратно. На дне коробки находилась стопка нот. Софи переписывала мелодии, изменяла тональность, делала пометки для голоса. Некоторые листы были испачканы кофе и прожжены сигаретами, один оказался сложен пополам. Moon River — название было написано её рукой. Ниже она добавила: слишком быстро, нужно медленнее. В тот же момент на первом этаже включилось радио. Через несколько секунд я услышал те же ноты, что сопровождали перелёт. В Женеве Софи пела тихо, почти беззвучно, потому что стеснялась гоблина сильнее, чем меня. Она обещала следовать за рекой, куда бы та ни привела. Я считал это бессмысленным дополнением к договору, теперь договор продолжал существовать в хранилище Эйвери, песня в пустой комнате, а самой Софи не было ни в одной рассчитанной точке. Я смял ноты, бумага собралась в кулаке, но правая рука не почувствовала движения. Я увидел, как пальцы сжались под действием магии, и разжал их. Лист упал на пол. Внизу открылась входная дверь, послышался звон ключей, затем мужской голос: — Анна? Шаги остановились. Мелодия продолжалась. — Анна! Джереми увидел тело, я понял это по тому, как что-то упало на паркет. Через несколько секунд он произнёс заклинание проверки, затем попытался вызвать помощь. Я закрыл дом раньше, чем сигнал вышел за стены. Джереми услышал движение наверху. — Кто здесь? — крикнул он. Я вышел из комнаты и пошёл к лестнице. Он стоял возле тела жены. Постарел он меньше, чем она. Волосы поредели, на лице появились складки, но дорогой костюм сидел правильно, а на руке блестели часы, купленные за деньги семьи, которую он называл вырожденной. Палочку он держал перед собой обеими руками. Когда я спустился на несколько ступеней, Джереми побледнел, вероятно, узнавая моё лицо. Я вошёл в его разум через этот страх. Его защита оказалась лучше, чем у Анны, он изучал окклюменцию, однако использовал её для поддержания собственной версии прошлого. За стеной находился кабинет преподавателя. Дальше — отец, обеспечивший ей образование. Ещё глубже — мужчина, вынужденный принять деньги, чтобы ребёнок не остался без дома. Я одновременно уничтожил все три конструкции. Джереми вскрикнул и упал рядом с Анной. Первой в его памяти поднялась Хельга, но для него она не была испуганной девочкой. Он видел возможность, которую сумел превратить в зависимость. Ему нравилось, что дочь старой семьи смотрит на него с обожанием, нравилось входить в дом Гонтов без приглашения, садиться за их стол и чувствовать, что Оминис ничего не может сделать, не рискуя выдать себя. Он говорил Хельге о свободе, затем возвращался к жене и считал деньги. Когда родилась Софи, Джереми сначала испугался, но потом увидел в ребёнке доказательство связи с Гонтами, которое невозможно отнять. Я провёл его дальше. После 1965 года Софи стала для него не только наследством. Она стала задачей. Джереми записывал каждую реакцию, сравнивал её с другими сквибами, строил теории о подавленном ядре. Он действительно верил, что способен вернуть ей магию, однако, вера не делала его действия менее гнусными. Она только позволяла продолжать дольше. Я нашёл момент, когда Софи потеряла сознание внутри медного круга. Джереми измерил пульс, дождался, пока она откроет глаза, и велел повторить заклинание. — Круцио, — проговорил я и его тело выгнулось возле лестницы. Заклинание прошло по нервам, соединяясь с воспоминанием. Я удерживал его достаточно долго, чтобы он перестал понимать, где заканчивается боль Софи и начинается его собственная. Когда я снял проклятие, Джереми лежал лицом в пол. — Она была ребёнком, — сказал я. Он попытался поднять голову. — Я хотел помочь. Магия, — выговорил он. — Я знал, что она появится. Я снова произнёс заклинание. На этот раз он сразу закричал, ноги начали стучать о паркет, пальцы скребли пол рядом с рукой Анны. Я не повышал силу, продолжительность давала лучший результат. — После ухода, — сказал я, когда проклятие прекратилось. — Ты видел её. Он не ответил. Я вошёл в память. Последний раз Джереми видел её почти два года назад. Он следил из автомобиля, пока Софи выходила из клуба с гитарным футляром или это был мужчина. Память начала мешаться. Подойти ближе он не решился. Она села в чужую машину и уехала. После этого оставались только слухи, счета и редкие сведения от людей, которым он платил. Ни Англии, ни площади Гриммо, ни медальона в его памяти не было. Я искал до тех пор, пока воспоминания не начали распадаться. Джереми перестал отличать лица, Хельга превращалась в Анну, маленькая Софи во взрослую. Он пытался закрыться, и я каждый раз возвращал его к началу. — Где она? — спросил я. — Не знаю. — Когда ты видел её в последний раз? — Два года… — Она говорила об Англии? — Нет. — О письме? — Нет. — О Блэках? — Нет. Я вышел из его сознания, оставляя его на полу, изо его рта стекала слюна. Он шептал имя Софи, но уже не понимал, кого зовёт: ребёнка в круге, девушку или женщину, за которой следил. Я подошёл к нему и поднял за волосы. — Посмотри вокруг себя, — сказал я. Его глаза медленно прошли по паркету, мебели, серебряной чаше на столике. — Всё это получено на деньги Гонтов. На деньги девочки, которую ты сначала превратил в исследование, а затем в наследство. Ты называл их грязной, проклятой фамилией и двадцать пять лет жил за их счёт. Ты был человеком, которому она случайно досталась. Он попытался отвернуться. Я удержал голову. — Ты умрёшь тем, кем приехал в эту страну, — сказал я. — Нищим грязнокровкой без имени. Ты уничтожил Софию ради денег семьи, которую презирал, и даже не заметил момента, когда она научилась жить без тебя. — Я не убивал её. Пальцы левой руки сжались на его волосах. — Нет, — ответил я. — Ты оставил эту работу другим. Я отпустил его. — Империо. Сопротивляться он уже не мог. Взгляд очистился от боли, лицо расслабилось. Джереми поднялся, переступил через тело жены и прошёл в кабинет. Я следовал за ним. Комната находилась за гостиной, на стенах висели дипломы, грамоты и фотографии с людьми, чьи имена должны были придавать вес его собственному. В шкафу лежали папки по исследованиям сквибов. Я открыл их и увидел имя Софи на сотнях страниц. Джереми сел за стол. — Возьми официальный бланк, — приказал я. Он выполнил. — Напиши распоряжение североамериканскому отделению Гринготтса. Полный перевод средств, включая накопления, доходы от земли и остатки счетов. Джереми знал банковские формулировки и не нуждался в диктовке каждого слова. Я назвал номер счёта через три промежуточных хранилища. Джереми поставил имя и пергамент потребовал кровь. Он проколол палец, прижал к нижней части листа и дождался, когда линии договора засветятся. Затем сложил письмо, вложил в банковский конверт и запечатал. Я взял его. Джереми сидел за столом, ожидая следующего приказа. Я снял с него Империус, но сознание вернулось кусками. Он посмотрел на пустое место, где лежало письмо, затем на проколотый палец. — Что вы сделали? — спросил он. — Вернул деньги семье, которой они принадлежали. — Это всё, что у меня осталось… — он попытался встать, но ноги не удержали, и Джереми схватился за край стола. Я посмотрел на него. — Да, — сказал я. — Теперь не осталось ничего. Авада Кедавра. Джереми упал возле стола. Голова ударилась о ножку кресла, но он этого уже не услышал. Дом вновь выглядел так, словно хозяева могут в любую минуту спуститься к ужину. Я поджёг шторы в гостиной. Второе пламя появилось в кабинете среди папок с исследованиями Софи. Третье на лестнице. Четвёртое я оставил в её комнате, возле нот, фотографий и вещей, которые пережили её уход. Огонь распространялся быстро, старое дерево под новой отделкой оказалось сухим. Я вышел через парадную дверь, закрыл её и остановился за воротами. В левой руке оставалась только банковская расписка. Яркое пламя появилось за окнами второго этажа. Сначала в комнатах, затем в коридоре, стёкла стали оранжевым. В этот момент на улицу выбежали люди. Кто-то кричал, требуя вызвать пожарных, но маглы не приближались к дому из-за оставленного мной отталкивающего заклинания, не понимая причины. В момент, когда я сделал шаг прочь, в окне комнаты Софи появилась фигура. Она стояла за стеклом среди огня. Высокая, худая, с распущенными каштановыми волосами. Лицо оставалось спокойным, она смотрела прямо на меня. Я остановился. Фигура подняла руку и прижала ладонь к стеклу и наклонила голову. Я сделал шаг назад к воротам, и тогда же на первом этаже рухнула часть потолка, и пламя рванулось через лестничный проём, стекло взорвалось наружу. Я поднял щит, но правая рука не успела повторить движение. Заклинание легло неровно, от чего большинство осколков ушло в стороны, но один рассёк щёку, второй пробил ткань мантии возле плеча. Удар воздуха отбросил меня к ограде, фигура в окне исчезла. Правая нога сложилась под весом тела. Я попытался подняться и не почувствовал её от бедра до ступни. Магия выпрямила сустав, однако тело снова осело, как только опора перешла на кость. Люди закричали громче, вдали появилась сирена. Я пополз до переулка через улицу, удерживая ногу в каждом движении. Левая рука дрожала, правая болталась вдоль тела и не отвечала даже на боль от осколка. Сердце билось слишком медленно. Я прислонился к кирпичной стене. — Быстрее, — приказал я телу и направил магию в грудь. Сердце сократилось один раз, слишком резко, затем снова остановилось. Перед глазами потемнело. Вторая попытка вызвала боль под рёбрами. Третья заставила кровь пойти из носа. Ритм не восстанавливался. Огонь освещал конец переулка. В дыме снова возникли длинные волосы и поднятая рука. Я достал из кармана монетку — международный порт-ключ, который был подготовлен для возвращения, если бы я был в ином состоянии. Однако выбора больше не оставалось. Я прижал монетку к ладони большим пальцем левой руки и подбросил. Пространство схватило тело за внутренности. Последнее, что я услышал в Бостоне, было начало песни.

Малфой-менор, Уилтшир 1 сентября 1980 года

Я появился в кабинете и сразу упал. Порт-ключ отпустил тело раньше, чем ноги нашли пол. Расписка выскользнула из руки. Я видел её белое пятно между ножками кресла и потому не пытался подняться сразу. Сознание сохранялось за счёт остатков зелий в крови, но зрение начало сужаться. Комната превращалась в узкий коридор, в конце которого лежал шкаф с составами Нотта. Я перетащил тело к нему, не вставая. Дверца открылась, флаконы выпали один за другим. Укрепляющий состав не помог бы, кровь единорога поддерживала ткани, но не возвращала им управление. Мне требовалось то, что удерживало магию внутри живого материала даже тогда, когда сам материал начинал умирать. Тёмный флакон лежал отдельно. Я разбил горлышко о край шкафа и выпил яд Нагайны. Он обжёг рот, горло и желудок. Боль пришла раньше пульса, проходясь вдоль позвоночника, и разошлась по груди. Сердце сократилось. Потом ещё раз. На третьем ударе меня вырвало кровью и остатками яда. Я удержал часть внутри, не позволив желудку очиститься полностью. Тело начало возвращалось частями. Я поднял расписку и разгладил смятый край. Эйвери получит её и завершит перевод без дополнительных указаний. Я считал эти деньги своими задолго до того, как узнал их точную сумму, как и саму Софи. На другом листе были написаны имена её родителей. Я поднялся, опираясь на стол. Поднял расписку, вытер кровь с губ и положил документ рядом с листом, где были написаны два имени. Джереми Сентвен. Анна Сентвен. Под ними я написал: Канал закрыт. Дом сгорел, люди, присвоившие её детство, лежали внутри, деньги ушли со счетов, на которых Сентвены хранили остатки семьи Гонтов. Я должен был почувствовать завершение, вместо этого в тишине зазвучала Moon River. Музыка шла будто из соседней комнаты. Я поднял голову, за стеной находилась пустая спальня. Малфои давно разошлись по своим комнатам. В доме не было магловского проигрывателя, который мог включиться сам.

***

Следующие два дня я не покидал кабинета. Раз в несколько часов приходилось принимать разбавленный яд, после чего пальцы начинали сгибаться и возвращалось ощущение в ноги. Затем связь слабела. Нотт дважды присылал домовика. В первый раз я сжёг записку, не читая, во второй велел передать, что его присутствие не требуется. Он и без осмотра знал, что произошло. После возвращения он увидел бы последствия использования непростительных заклинаний, яд в крови и повреждение сердца. Попытался бы вернуть меня в лабораторию и снова заговорил бы о плоти, которую выращивал вместо меня. Я не собирался лежать на его столе. Я изучал отчёты Руквуда, проверял переходы Ордена и перечитывал сведения о людях, связанных с площадью Гриммо. Работа позволяла удерживать события в правильном порядке. Песня возвращалась каждый раз, когда в комнате становилось тихо. Несколько нот появлялись, обрывались и начинались сначала. Я менял положение, открывал окно, накладывал заглушающие чары. Это не помогало. На третий день Малфой сообщил, что Снейп просит личной встречи.

Малфой-менор, Уилтшир 3 сентября 1980 года

Северус Снейп вошёл после полуночи и опустился на колени раньше, чем я предложил ему говорить. Движение было быстрым, лишённым обычной осторожности. Его волосы прилипли к лицу после дождя. Пальцы дрожали сильнее моих, хотя его тело оставалось здоровым. — Милорд, — сказал Снейп. — Я пришёл просить вас. — Ты уже выполнил мой приказ, — сказал я. — Нашёл обе семьи. Его пальцы сжались на ткани мантии, он наклонился ниже. — Да, милорд. Я посмотрел на документы перед собой. — Тогда о чём ты просишь? Снейп поднял лицо. — Женщина, — произнёс он. — Лили Поттер. Я посмотрел на него внимательнее. — Что с ней? — Пророчество, которое я передал вам… Если вы решите, что речь идёт об их сыне, я прошу пощадить её, — он сказал это на одном дыхании, словно боялся, что после паузы уже не сможет продолжить. Я вспомнил слова, которые он принёс. В январе это было одним из множества сведений. Две беременности, несколько семей, участвовавших в операциях Дамблдора. Я считал пророчество полезным лишь потому, что оно заставит противников совершить ошибки, и велел найти подходящие семьи. Теперь он стоял на коленях и просил за одну женщину. — Ты просишь оставить тебе грязнокровку? — спросил я. Снейп побледнел, но не отвёл глаз. — Только её, — сказал Снейп. — Я не прошу пощадить Поттера. — Какого? Он понял вопрос. — Ни мужа, ни ребёнка. — Она может не согласиться перейти к тебе. — Я знаю. — Может попытаться защитить ребёнка. — Оглушите её, — сказал Снейп. — Свяжите. Заставьте отойти. Сделайте что угодно, только не убивайте, — последние слова прозвучали громче остальных. Он сразу опустил голову ниже. Я смотрел на него. Снейп не знал относится ли слова сумасшедшей женщины к Поттеру, Долгопупсу или к человеку, который ещё не родился. Тем не менее он стоял на коленях, дрожал и просил сохранить жизнь женщине так, словно уже верил, что слова Трелони исполнятся. — Она выбрала другого мужчину, — продолжил я. — Родила ему ребёнка, скрывается вместе с ним. Если я оставлю её в живых, она возненавидит тебя. — Я знаю. — Может никогда не простить. — Я знаю, милорд. — И всё равно просишь. Он поднял глаза. — Да. Я видел эту ошибку. Человек был готов согласиться на ненависть, отказ и неповиновение, лишь бы женщина продолжала существовать где-то рядом. Но он не понимал, что после этого получит только тело, внутри которого всё будет направлено против него. Мне следовало презирать его, вместо этого я услышал голос Софи: — Ну да, а чьего ребёнка-то бояться? Я резко повернул голову. Возле окна никого не было. Снейп замолчал и посмотрел туда же. — Милорд? — осторожно спросил он. — Если я выберу Поттеров, — сказал я, снова глядя на него, — женщина останется жива, пока не попытается мне помешать. Если она отойдёт от ребёнка, ты сможешь забрать её. На лице Снейпа появилось облегчение. — Благодарю вас, милорд. — Теперь уходи. Снейп поднялся и поклонился. Возле двери он задержался, словно хотел потребовать более точного обещания, но передумал. Дверь закрылась, я остался один. — Может, она вообще про меня говорила? — теперь голос прозвучал со стороны стола. — Я ведь, если ты забыл, родилась в середине августа. Я не обернулся. Передо мной лежали папки и лист с пророчеством, которое Снейп принёс в январе. Когда-то в Ленинграде старая ведьма велела мне остерегаться ребёнка, рождённого во второй половине лета. Она не назвала год, семью или причину. Я подумал о ребёнке, который, если верить пророчествам, должен был появиться когда-нибудь после предсказания, и потому не увидел человека, уже находившегося передо мной. Ведьма говорила о Софи. Она не победила меня в бою и не оказалась сильнее меня, но сделала хуже, просто войдя в мою жизнь. Я перевёл взгляд на старую запись со словами Салазара, что достал при планировании переноса медальона в пещеру. Род — это петля, а не линия, Марволо. Один идёт вперёд, другой вбок, и тот, что вбок, оставляет след тише. Тогда я принял его слова за бессмысленное рассуждение портрета о крови. Позже, узнав наше родство с Софи, убедился в этом. Но Салазар предупреждал, и о петле, а я не послушал. Двадцать шестого июня Софи так не появилась. Софи не было нигде. Софи не опаздывала. Софи не вернулась. Оба предупреждения стали понятны только после того, как последствия уже нельзя было исправить. Теперь передо мной лежало третье пророчество. Снейп принёс его и сам не смог относиться к нему как к случайному набору слов. Он нашёл две семьи, следил за ними, а затем пришёл умолять за одну женщину. Я мог снова решить, что пророчество — вранье, но в третий раз я не собирался понимать смысл предупреждения после того, как оно исполнится. В комнате снова зазвучала магловская песня. В этот раз я дослушал её до конца.