Часть 5. Раны.

Одиннадцатое марта.

— Лизок, прости, прости дурака, не уберёг. — вина, горечь и бессильная ярость клокотали в Жене, сжимая горло тугими тисками. Его голос, обычно хриплый и уверенный, срывался на шёпот, звуча чужим. Грубые, мозолистые пальцы осторожно сжали её холодную руку, поднесли к губам. Он легонько поцеловал едва тёплые костяшки, находясь где-то глубоко в своих мыслях. "Мудак, нужно было её встретить " - ругал он себя, чувствуя нахлынувшие эмоции. Больничная палата, по его мнению, пахла не стерильностью, а отчаянием. Антисептик, лекарства, кровь и страх смешались в едкий коктейль. Утреннее солнце мягко освещало комнату, делая атмосферу более приятной и дружелюбной, наполняя надеждой. Её левый глаз был сильно припухшим, почти заплывшим, кожа вокруг него багрово-синяя, на правой скуле ссадина, обработанная зеленкой, выглядела как ярко-салатовое пятно на фоне синяка. Губа чуть распухшая, с запекшейся кровью на небольшой трещине. Внешне всё это пугающе, но серьёзных травм нет, ни переломов, ни вывихов, лишь потрёпанный вид. Женя неспешно вышел из палаты, бредя по коридорам больницы, направляясь к выходу. Чувство вины давило на грудь, злость на себя, на этих уродов, на стечение обстоятельств заполняла мысли. "Опять проебался " - покачал он головой, садясь в машину. Впереди ещё целый рабочий день и следствие. Кабинет встретил его привычным хаосом папок и тяжёлым запахом табака, въевшимся в стены. Боков машинально потянулся за сигаретой, но пачка была пуста. Он выругался сквозь зубы и злобно швырнул ее в мусорное ведро. "Гадость эту свою брось " - всплыл в памяти тихий, но непререкаемый голос Светланы Валерьевны. - "Не сейчас, бабуль. Не сейчас " - покачал он, будто бы оправдываясь за свою слабость к этой пагубной привычке. Женя упал в кресло, запустив грубые пальцы в коротко остриженные волосы. Перед глазами замелькали кадры вчерашнего дня: разговор с Людмилой, ключ, доверчиво прижавшийся Вадимка, мучительное ожидание. Надо было двигаться, делать что-то. Он грубо потянул к себе стопку новых документов, поступивших за последние пару дней. Мужчина слепо перебирал бумаги, пытаясь заглушить громкий внутренний вой. Протоколы, рапорты, сводки по другим делам сменялись друг за другом. И тут стук в дверь. Резкий, нетерпеливый. — Войдите! — Женя даже не удосужился оторвать взгляд от кипы документов. В кабинет вошёл молодой опер, Гарликов, лицо серьёзное, в руках – тонкая папка с грифом "Экспертиза". — Евгений Афанасьевич, вам. По делу Вавилова. Экспертиза того ключа. — парень спешно двинулся к столу старшего. Женя мгновенно встрепенулся, вся личная боль на секунду отступила перед профессиональным азартом и жгучим любопытством. Ключ. Тот самый, из языка. — Давай сюда. — Он протянул руку, почти вырвал папку, сгорая от нетерпения. Открыл, листая быстро, сканируя взглядом сухие, канцелярские строчки. Заключение: «На поверхности ключа не обнаружено пригодных для идентификации следов папиллярных узоров. Остатки биологического материала (слюна, кровь) принадлежат исключительно потерпевшему, Р.Ф. Вавилову. Следов стороннего ДНК, микрочастиц, указывающих на происхождение ключа или его контакты с иными лицами, не выявлено». — Заебись. — отчеканил Женя, с грохотом швыряя бумаги на стол. — Ну-ка, Гарликов, бегом за Жаровым и шуруйте к этому деду домой, я поеду в комиссионку его. Всё там внимательно осмотрите. — сурово приказал он, выходя из кабинета, прихватив с собой ключ в пакете для криминалистических доказательств. Магазин "Сундучок" находился в конце старого кирпичного дома. Вывеска потёртая, буквы слегка выцвели. Боков щёлкнул замком и дверь со скрипом открылась. Колокольчик над порогом звонко зашелестел, оповещаяя о приходе клиента. Внутри пахло пылью, нафталином, старым деревом и чем-то затхлым. Свет от тусклых ламп накаливания едва разгонял полумрак, создавая некую таинственную ауру в помещении. Полки, заставленные всякой всячиной: фарфоровые статуэтки с отбитыми носами, потускневшие столовые приборы, груды пожелтевших книг, старые чемоданы, радиоприемники времён его молодости. Витрины с более-менее ценным антиквариатом: иконы в окладах, часы, серебряные портсигары. Магазинчик работал, будто бы ничего не произошло, ведь все стандартные меры такие, как тщательный осмотр и задокументированние, изъятие тела и дезинфекция, были проведены. Доброжелательный сотрудник пропустил его в часть помещения для персонала и кабинет Родиона Филипповича. Больше нескольких часов Боков корячился, осматривая каждый уголок, выискивая что-нибудь, для чего мог быть этот ключик, но так ничего и не обнаружил. Счета за коммуналку, квитанции из комиссионного магазина, вырезки из газет с объявлениями о покупке и продаже антиквариата, ручки, скрепки, резинки, пачка сигарет "Прима", коробок спичек, очки в футляре, пузырёк с каплями для глаз, пачка таблеток от давления, потёртый бумажник, внутри которого несколько купюр, пенсионное удостоверение на имя Вавилова Родиона Филипповича - обычный набор для мужчины его возраста, ничего необычного. В то время, как в доме убитого осмотр закончился за четыре минуты. Гарликов и Жаров, травя анектоды, обошли все комнаты, не особо всматриваясь. Они лишь мельком посветили фонариками в подвал и на чердак и, не заметив никаких подозрительных вещей, уехали обратно в отдел.

Больница.

Лиза только-только разлепила глаза, на долю секунды даже растерялась, не понимая происходящего вокруг. В мыслях пронёсся калейдоскоп из воспоминаний, включая ситуацию, из-за которой она здесь. Голова гудела, напоминая о звонком ударе об асфальт, тело ныло от рукоприкладства и неудобной позы, раны слегка горели. — Елизавета Борисовна, здравствуйте! Как вы себя чувствуете? — вошёл в палату улыбчивый врач, молодой мужчина в белом халате, лет двадцати пяти. — Леднинский Роман Михайлович, ваш лечащий врач. — он протянуть ей свою тёплую руку для пожатия. Внешне Роман не выделялся ослепительной красотой, для кого-то, может, и красивые, а так обычный русоволосый парень со со средним телосложением. — Здравствуйте. — прохрипела Холыгина, чувствуя сухость во рту от долгой жажды, её рука, дрожащая от упадка сил, медленно поднялась, чтобы ответить. Леднинский наклонился, поцеловав костяшки её пальцев, вместо должного рукопожатия. Лиза стремительно убрала ладонь обратно, чувствуя себя неуютно от этого жеста и задумываясь об отсутствии субординации у её врача. — Мой сын здесь? Где он? — Простите, но я не располагаю этой информацией, может он с вашим мужем или с кем-то из родственников? Друзей? — Роман пожал плечами, а потом вернул дежурную улыбку на лицо. — Я думаю, о нём точно позаботились, а вот вы, Елизавета, как себя чувствуете? — Нормально, Роман, нормально, когда меня выпишут? — торопливо проговорила женщина, стараясь сесть. Голова кружилась, а в ушах звенело. Спину слегка свело, заставляя её крякнуть от неприятных ощущений. — Елизавета Борисовна, через неделю минимум. — врач покачал, подхода ближе к её постели. — позволите сменить повязки? И можем на «ты»? Лиза не стала возражать, позволив врачу выполнять свои обязанности. Она молча сидела и думала о своём сыне, как он там, наверное, переживает. "Маленький мой... " - едва заметно качая головой, зажмурилась следовательница, стараясь отогнать резко нахлынувшие эмоции. Лиза очень переживала за сына, хоть и понимала, что тот, скорее всего, у Жени и с ним всё хорошо. Чуткое материнское сердце всё ещё слишком ранимо принимало постепенное отдаление от сына, она знала, что это необходимо, но тяжко. Роман Леднинский снова засиял дежурной улыбкой, его глаза заскользили по её лицу с неприкрытым интересом, задерживаясь на запëкшейся крови на губе. — Ну, синяки - дело наживное. Главное, что сотрясения нет, переломов нет. Красавица, выздоровеешь быстро! — Он наложил свежий бинт на глубокие ссадины на её руке. — А вот этот фингал... — врач указал на заплывший глаз. — Будет тебя украшать подольше. Холод прикладывай, когда отпустят домой. Ну, а пока отдых, покой и мои визиты. — подмигнул он ей, заканчивая перевязку. Елизавета кивнула ему, отвернувшись к окну, стараясь отключиться от реальности и уйти в мир фантазий, где всё хорошо, нет никаких бед, страха и боли.

Комната Бокова.

— Ну-ка, герой, надо поесть. — уже в третий раз повторил Женя, пытаясь немного растормошить мальца. Вадим отказывался и есть, и пить, и вообще что-либо делать, пока не поговорит с мамой. — Вадь, послушай... Всё нормально с твоей мамкой, упала неудачно, темно же было, когда она возвращалась. Вот её теперь полечат недолго и снова будете вместе! — мужчина похлопал ребёнка по спине. Мальчик отмахнулся от его руки и всхлипнул, свернувшись в клубочек. — Я хочу к маме! — крик Вадима прозвучал как нож по стеклу, пронзительно и безнадёжно. Слёзы катились градом по его разгорячённым щекам, маленькое тельце сотрясалось от рыданий. Он лежал в уголочке, отвернувшись к стене, будто весь мир стал врагом. Истерика мальчишки не прекращалась уже несколько десятков минут. Вадя капризничал, толкался и бесконтрольно плакал из-за тоски по матери и жуткой усталости. На помощь к Евгению, как солнце среди грозовых туч, пришла Светлана Валерьевна. Тепло старческого голоса и нежность морщинистых рук заставили Вадима успокоиться и прижаться к бабушке под бочок, он тихонько хлюпал носиком, пытаясь утереть его рукавом свитера, и шептал что-то про маму. Тяжесть дня выбила из ребёнка последние силы и он, выпив разогретое молоко с мёдом, уснул, свернувшись в клубочек, как маленький котёнок. Тёмные кудри растрепались по подушке, опухшие глазки и носик он уткнул в подушку. "Беда ты моя... " - фыркнул про себя Женя, укрывая мальчонку увесистым пуховым одеялом. Ещё долго мужчина сидел рядом, поглаживая Вадима по спинке, успокаивая своим присутствием. Тишину комнаты, нарушаемую лишь ровным дыханием уснувшего Вадима, разрезал тихий скрип двери. В проёме возникла Светлана Валерьевна. Ее лицо, усыпанное морщинками, выражало бездну понимания и тихого сопереживания. Она принесла ему горячий чай и несколько бутербродов с маслицем и сыром. — Ну что, усмирился наш солдатик? — прошептала старушка, осторожно ставя кружку и тарелку на тумбочку рядом с диваном. Её взгляд скользнул по закутанному в одеяло Вадиму, потом остановился на Жене. — Ишь ты, измучился, бедняга. И маменька его... Господи, помилуй. Женя тяжело вздохнул, потирая переносицу. Усталость давила на плечи, смешиваясь с остатками адреналина и странной, щемящей нежностью к спящему мальчишке. — Уснул, бабуль. Сил нет, вымотался. Истерика была жуткая. Маму звал... — голос его сорвался, стал тише. — Тихо, сынок, тихо, — Светлана Валерьевна опустилась рядом с ним на краешек дивана, осторожно, чтобы не разбудить Вадима. Ее легкая, сухая рука легла поверх его мозолистой ладони. — Ребенок сердцем чует. Он не словам поверит, а тому, как с ним. Ты вот сейчас с ним был, держал... Он это запомнит. Тепло запомнит. Так они и проговорили какое-то время. Когда старушка покинула его, уйдя спать, мужчина встал, подошёл к открытому окну на кухне. Ночной воздух был холодным, свежим и слегка обжигающим. Он вдохнул полной грудью, пытаясь прогнать липкий налёт тревоги. Они торопятся? Да, события несутся с бешеной скоростью. Но разве чувства измеряются днями? Разве доверие ребенка, эта хрупкая ниточка, связывающая его с Вадимом, возникла просто так? Нет. Страшно было. Страшно открыться снова. Страшно поверить, что можно не только терять, но и находить. Страшно принять эту новую, хрупкую надежду, которая теплилась в груди – надежду на дом, на семью, на то самое "добро", о котором говорила старушка. Страшно, что снова может быть отнято то, чем так сильно дорожишь. Он потушил окурок о подоконник, бросил очередную пустую пачку сигарет в пакет для мусора в стареньком ведре. "Гадость эту свою брось " - опять пронеслось воспоминание в голове Евгения. Возможно, и вправду пора.

Хотя бы попробовать.