Часть 7. На грани.

Третье апреля.

— Лиза, привет! Рад тебя видеть, выглядишь прелестно! — радостно прозвучал низкий голос, который уже порядком надоел, особенно, Евгению. — Роман Михайлович, мне кажется, нам стоит на "вы", мы всë-таки в здании прокуратуры, а не в магазине. — тихо пробормотала Елизавета, не отрываться от работы. Первую неделю это было даже забавно и умилительно, Роман приносил ей то шоколадку, то цветочек, искренне интересуясь её состоянием, несмотря на отказы, вскоре это стало надоедливым вторжением. Да, Леднинский вполне красив, статен, галантен, он не лезет и не пристаёт к ней, но его интерес изматывал Холыгину. Он не интересовал Лиза, как мужчина, ведь еë сердце начинает чаще биться только при виде сурового коротко стриженного следователя. — Как скажешь! Простите, как скажете. — улыбнулся молодой человек, сияя. — тяжёлая работа у вас? Как и у нас медиков, ответственности выше крыши... — без умолку болтал Роман, не собираясь покидать кабинет. — Слышь, медик, шуруй отсюда нахуй. — едва ли не рыкнул Боков, заходя в Лизин кабинет. — Тебе тут че, мёдом намазано? Или работы нет? Могу добавить. — Ну, чего же вы так резко. — Леднинский поднял руки в примирительном жесте. — я же к вам не пристаю... — начал было он, но Женя перебил его. — Я сказал, испарился нахер и путь сюда забудь. Хватит моей женщине докучать, осёл ебанный. — холодным тоном шикнул следователь, подходя ближе. — Ты не видишь, что она работает? Хули прицепился? Натянутая улыбка Романа мгновенно сошла с лица, сменившись бледной растерянностью. Он резко отвёл взгляд от Евгения, беспомощно скользнув глазами по столу Лизы, не находя поддержки. Слишком гладкая уверенность испарилась, обнажив трусость. Он сделал шаг назад, затем еще один, как бы отстраняясь от физической угрозы, которую излучал Боков. Его руки все еще были полусогнуты в том же примирительном жесте, но теперь это выглядело как защитный рефлекс. — Понял, принял, до свидания. — пробормотал молодой врач, ретируясь из кабинета, не рискуя перечить хмурому мужику. — Опять доебывался, да, Лизок? Нужно по морде ему хорошенько дать, шоб понял. — негодующе покачал головой Женя, подходя к Лизе. — Шо ты, матрёшка моя, устала? — Помолчи уже, а. — беззлобно возмутилась Лиза, льнув в объятия мужчины. — Ты зачем пришёл то? По делу или соскучился? — усмехнулась она, видя таяние его холодка. — И то, и другое. — улыбнулся мужчина, проводя широкой ладонью по её спине. — Можешь передать бумаги этому, носатому, я щас уезжаю, а вечером его уже не будет на месте. — Передам, а куда едешь то? — Елизавета забрала документы из его второй руки, рассматривая уставшее лицо. — Да там, по поводу дела той, ну, которая в подвале была. В морг опять заеду. — тяжело выдохнул Женя, качая головой. — Уже сколько прошло, а дела так и стоят, опознать то опознали, но ни подозреваемых, ни свидетелей, нихуя нет, Лизонька. — Да уж... — мрачно буркнула женщина, пытаясь как-то связать воедино то, что он рассказывал по делу. — Не грузись, раскроем. — она мягко поцеловала его, стараясь передать толику своего спокойствия, хотя сама была в такой же растерянности. — Всё, бабонька моя, я поехал. — Боков поймал её губ, целуя глубже, прощаясь будто бы не на несколько часов, а навсегда.

Морг.

Помещение встретило Бокова всё той же ледяной сыростью и запахом формалина, смешанным теперь с едким отбеливателем. Молодой патологоанатом, Женя вспомнил, что его зовут Артём, выглядел ещё более измотанным, тени под глазами стали глубже. Он встретил следователя у входа в свой крошечный кабинет-лабораторию, заваленный бумагами, микроскопом и образцами в пробирках. — Есть чё-то там по ранам? И по деду... мог ли он? Мог ли Вавилов это сделать? Или вшить себе ключ? — хрипло спросил Женя, садясь на единственный свободный стул. Артём оживился, его профессиональный интерес на мгновение поборол сильную усталость. — По девушке... Так! — он покопался в бумагах, ища нужную. — Раина Сомова, двадцать пять лет... — патологоанатом скользил по строчкам, ища нужную — Раны говорят о крайней степени агрессии. Множественные ножевые ранения в грудь, живот, шею, сами они глубокие, рваные. Орудие, предположительно, охотничий нож или крупный кухонный тесак, с широким лезвием, а угол вхождения преимущественно сверху вниз, что указывает на то, что убийца был выше ростом или жертва была пригвождена к земле. Следы борьбы присутствуют: ссадины на руках, ногти сломаны, под ними - частицы кожи и земли. Также следы удушения от пальцев на шее. Предполагаю, сначала душил, потом добивал ножом. Это работа ярости, мести или садизма, а не расчетливого убийцы, как в случае с Вавиловым. Женя кивнул, мысленно сравнивая. Вавилов: три точных удара в сердце, минимальные следы борьбы, чисто. Совсем другой почерк. — А старик? Мог ли он так? — настаивал Боков, продумывая возможные обстоятельства. — Физически? Сомнительно. Родиону Филипповичу было семьдесят три. По заключению, у него была эмфизема, начальная стадия сердечной недостаточности, артроз. Силы, чтобы так изрубить молодую девушку, да ещë и в тесном подвале, у него просто не было бы. – А ключ? Мог сам вшить себе в язык? — спросил Женя, сам понимая, что это вообще что-то из разряда невозможного. Артём фыркнул, почти с издевкой. — В язык? Самому себе? Евгений Афанасьевич, вы шутите? Это ювелирная работа. Шов тонкий, аккуратный, наложен хирургической точностью. Требует навыков, инструментов и... неподвижности пациента. Сделать это самому себе физически невозможно. Даже если бы он был хирургом, а не самоучкой-фельдшером военных лет. Нет. Ключ вшил ему кто-то другой. Уже после смерти или прямо перед ней, под угрозой. Скорее всего, под наркозом или в бессознательном состоянии, так как на теле нет следов борьбы, характерных для такого вмешательства. Вопросы, как осы, жужжали, не давая сосредоточиться. Усталость давила на виски тяжестью, сливаясь с шумом дождя и гудением мотора. Женя чувствовал себя выжатым, пропитанным ледяной сыростью морга и безысходностью дел, которые упёрлись в стену. Радио бодро трещало какой-то раздражающей мелодией, создавая жуткий диссонанс с его внутренним состоянием. Женя, чувствуя накатывающее раздражение, вырубил его одним резким движением. Тишина в салоне стала еще громче, заполненная стуком капель и навязчивыми вопросами. До корпоратива по случаю чьего-то юбилея службы Боков копался в документах, ища что-нибудь похожее на это дело. Ближе к семи, всë ещë неся на себе тень морга, он втиснулся в душный зал. Шум голосов, смех, звон бокалов - всё это казалось чужим, натянутым, как дешевая декорация. Воздух был густ от запаха еды, алкоголя и духов. Он машинально кивнул паре знакомых, чьи лица расплывались в одинаково приветливых улыбках. "Красота моя стоит " - хмыкнул про себя Евгений, идя к Лизе, стоявшей среди толпы коллег. Мужчина заметил, что она переоделась, значит, была дома, видимо, малого из садика забирала. Теперь на ней красовалось длинное платье, почти до щиколоток, сшитое из тонкой, лёгкой ткани с геометрическим рисунком. Верх платья плотно облегал фигуру, застëгиваясь на небольшие круглые пуговицы кремового цвета, тянущиеся от в-образного выреза до талии. Широкий отложной воротник и рукава три четверти с такими же манжетами из молочной ткани. Талия подчëркнута тонким поясом из той же ткани, что и платье. Юбка, начинающаяся от талии, была слегка расклешëнной, а ближе к подолу собиралась в небольшие складки. Распущенные волосы волнами спадали с плеч, колышась при каждом её движении. — А чья это за манекенщица тут такая красивая? — хрипло вопросил Женя, сжимая талию женщины тяжёлыми руками. — Я-то думала, что ты не придёшь! Привет... — она развернулась к нему, сияя улыбкой. — Будешь? — Лиза кивнула на бокал шампанского, который держала своими пальчиками. — Не, матрёшка, я такое не пью. — фыркнул Боков, беря со столика стопку водки. — Вот это другое дело! Вот это по-нашему. Потом были тосты. Многословные, пафосные, о верности долгу, о тяжелой службе. Женя стоял, опираясь на спинку стула Лизы, слушал вполуха, мысленно возвращаясь к рваным ранам на теле Сомовой. Угол вхождения сверху вниз... Кто был выше? Или ее придавили? Он ловил себя на том, что сканирует зал, машинально оценивая рост присутствующих мужчин. Бессознательная профессиональная деформация. Холыгина легонько ткнула его локтем, возвращая к реальности, ведь надо было чокаться. Он поднял свою стопку, кивая и делая вид, что слушает, но фальшь момента давила не хуже тяжести расследования. Позже, когда общая суета немного спала, а алкоголь сделал свое дело, Женя почувствовал себя более расслаблено. Он стоял в кругу своих ближайших коллег, курил у открытого окна и даже позволил себе хрипловатый смех над чьей-то неудачной шуткой. — Бабонька, а вы случайно не хотите потанцевать? М? — с лёгкой пьяной ноткой улыбнулся Боков, шепча это на ухо своей женщине. Они оба не шибко помнили, как доехали до дома в таком состоянии, но зайдя в квартиру, Лиза стала трезвее трезвого. Она поблагодарила соседку, которая посидела с Вадимкой, всучила бабуле гостинцы, хоть та и отнекивалась. Только самостоятельно проверив сон сына, она позволила себе полностью расслабиться. Он шагнул к Лизе, его руки, тёплые и неуклюжие от выпитого, обвили её талию, притягивая спиной к себе. Губы прижались к её шее, чуть ниже линии волос, влажные и требовательные. — М-м... Жень... — едва слышно застонала Елизавета, запрокидывая голову ему на плечо. Его ладонь скользнула вверх по её боку, ощущая тонкую ткань платья, нащупывая пуговицы спереди. Дрожащие пальцы пытались справиться с маленькими петельками. Воздух между ними накалялся, пропитываясь запахом алкоголя, её духов и его табака. Женя прижал её к стене рядом с дверью, его поцелуй стал глубже, настойчивее, рука под юбкой платья нашла тёплое бедро, скользнув выше, к резинке чулок. — Вадим. Вадим... Спит. — отстранилась женщина от него, кивая на посапывающего ребёнка. — Испугается, а потом объясняться... — Ëбанный в рот... — шипел Боков, тяжело вздыхая. Конечно, они не могли себе позволить того, в чём сейчас нуждались. — Ну шо, тогда спать. Он наклонился и поймал ее губы. Поцелуй был глубоким, долгим, горьковатым от шампанского и водки, полным нереализованной страсти и обещания. В нем была всë напряжение дня, вся накопленная нежность и злость на обстоятельства. Они целовались, стоя посреди спальни, как два потерпевших кораблекрушение, держащиеся друг за друга из последних сил. Постом забрались под прохладное одеяло, а их тела автоматически нашли привычные позы. В пучину сна они провалились за считанные минуты из-за алкоголя и вязкой усталости.

Четвёртое апреля.

Рассвет пробивался сквозь шторы, рисуя золотые полосы на полу. Женя проснулся от непривычной тишины и пустоты в кровати, его рука инстинктивно потянулась к другому краю, но простыня была прохладной. Он приподнялся на локте, моргая, пытаясь стряхнуть остатки глубокого, тяжелого сна. Голова гудела приглушенно, похмелье было легким, скорее больше от усталости, чем от вчерашней водки. Где Лиза? Где Вадимка? Тревожный холодок пробежал по спине и Боков уже собирался вскочить, когда дверь спальни тихо скрипнула. Елизавета стояла на пороге, одетая в простые тёмные брючки и светлый свитер, волосы небрежно собраны в хвост. На её личике была легкая улыбка и следы утренней спешки. — Проснулся, соня? — женский голос прозвучал тепло и чуть хрипловато. — Вадю в садик отвела. Я тебя будила, но ты только заворчал и продолжил спать. — она подошла к кровати, села на край, положив ладонь на его обнаженную грудь. Ее пальцы были прохладными от уличной прохлады. — Выспался? Женя не сказал ни слова, просто схватил ее за талию и резко потянул к себе. Лиза вскрикнула от неожиданности, но это был крик восторга, а не протеста. Она упала на него, их губы встретились в жадном, влажном поцелуе, в котором было все: и вчерашнее разочарование, и утренняя ясность, и голод, копившийся слишком долго. Одежда стала помехой, которую они сбрасывали с себя в спешке, не отрываясь друг от друга. Свитер Лизы полетел через спинку кровати, брюки сползли с ее бедер. Мужчина помогал ей, его крупные руки скользнули по ее теплой коже, стягивая с нее простые хлопковые трусики, а его собственное бельё исчезло одним движением. Они лежали теперь обнаженные, кожа к коже, дыхание сплеталось в единый прерывистый ритм. Он перевернул ее на спину, его тело нависло над ней, мощное, подтянутое, возбужденное. Его взгляд скользнул вниз, по ее стройной шее, упругим грудям с розовыми, набухшими от желания сосками, животу, к тому месту между бедер, которое уже сияло влагой. Он слышал ее частое дыхание, чувствовал, как под его ладонью дрожат мышцы. — Жень… — прошептала Холыгина, её ноги сами раздвинулись шире, приглашая, а пальцы впились в его мощные плечи. Подготовительные ласки, по их ощущениям, были бесконечно долгими. Следом одним уверенным движением бёдер он направил себя к цели. Твёрдая, горячая головка его органа коснулась влажного входа, скользнула по нежным складкам, заставив Лизу глухо застонала, выгибаясь навстречу. Евгений почувствовал это теплое, липкое прикосновение и пульсирующее ожидание. Он надавил бедрами. Первым ощущением стала теснота, почти болезненная, но невероятно приятная. Горячие, влажные стенки влагалища сомкнулись вокруг него с силой, заставляя его застонать. Он вошёл глубоко, одним долгим толчком, пока его лобковая кость не упëрлась в ее плоть. Лиза вскрикнула резко, высоко, её ноги обвили его поясницу, притягивая еще глубже. Каждый сантиметр его члена чувствовал пульсацию ее тела, сжимающего его, словно пытаясь удержать. — Нежная ты моя, тихо. — прохрипел Женя, замирая на мгновение, ощущая, как она дрожит. Он чувствовал каждую складку, каждое биение ее сердца, каждый вдох. Потом он начал двигаться. Хлюпающий, влажный звук их соединения наполнил тишину комнаты, каждый толчок заставлял Лизу шумно дышать, ее тело выгибалось навстречу, груди подрагивали. Она металась под ним, ее руки скользили по его спине, ногти впивались в кожу. Почувствовав удовлетворение в полной его мере, они лежали так молча несколько минут, слушая, как постепенно успокаиваются их сердца, как возвращается ощущение комнаты, солнечных лучей на ковре, тиканья часов. Похмелье куда-то ушло, осталась только глубокая, приятная истома и чувство... завершенности. Женя наконец приподнялся, опираясь на локоть, глядя на нее. Лиза улыбалась, счастливо и немного смущенно, поправляла растрепавшиеся волосы. Он провел большим пальцем по ее влажной щеке, по уголку губ. — Мы опоздали, чудо. — усмехнулся Боков, переводя взгляд на настенные часы, которые показывали уже далеко за девять часов. До работа они доехали довольны быстро, минуя небольшие пробки. — Ладно, Лизунь. — хрипло сказал он, а его рука легла поверх на её колено, легонько сжимая. – Не засиживайся там у себя в бумажках. Обедать сегодня пойдём в другую столовку, че-т эта уже приелась. Лиза безмолвно кивнула, улыбнувшись ему. Её утренняя расслабленность сменилась деловым выражением лица. Они вышли из машины одновременно, но разошлись сразу же на ступенях. Женя, не оглядываясь, тяжело зашагал к своему кабинету, уже мысленно погружаясь в лабиринты нераскрытого убийства. Плечи его напряглись, спина выпрямилась. Лиза направилась в свое крыло, к столу, заваленному текучкой: протоколы, запросы, отчеты. Еë кабинет встретил еë знакомым запахом бумаги, пыли и старого дерева. Она вздохнула, сняла пиджак, повесила на спинку стула и села. Утро началось. В кабинет Бокова уже висел в воздухе сигаретный дым, несмотря на ранний час. Женя сидел за столом, уткнувшись в блокнот с записями и разложенные вокруг фотографии. На одном снимке жуткие, рваные раны на теле Раины Сомовой, а на другом суровое, мертвое лицо Родиона Вавилова. Евгений перечитывал заключения, водил пальцем по распечаткам, мысленно сопоставляя детали.

Обед.

Запах дешёвого борща, жареной рыбы и компота витал в воздухе. Столовая гудела голосами: следователи, прокуроры, секретари, все спешили перекусить в короткий перерыв. Женя и Лиза сидели за столиком у окна, на их подносах тарелки с котлетой и гречкой. Мужчина ел быстро, с аппетитом, запивая еду крепким чаем, а она ела аккуратнее, рассказывая что-то про какие-то там туфельки. Женя слушал, кивал, его тяжелая рука лежала на столе рядом с еë, мизинец касался еë запястья. В этот момент он почувствовал, как Лиза замерла, улыбка исчезла, взгляд стал осторожным, направленным куда-то за его спину. Женя не поворачивался, но по её реакции понял все. Вся расслабленность мгновенно испарилась, сменившись знакомым напряжением в плечах. — Елизавета Борисовна! — прозвучал тот самый, нарочито галантный и уже порядком надоевший голос. Окликнул он только Лизу, делая вид, что Жени рядом нет. Роман Леднинский стоял рядом с их столиком, сияя белоснежной улыбкой, в безупречном светлом халате поверх рубашки и галстука. В руках поднос с салатом и куриной грудкой. – Какая приятная встреча! Разрешите присоединиться? Места, кажется, хватает... Он уже двигался, чтобы приставить стул к их маленькому столику. Боков медленно поднял голову. Его взгляд, холодный и тяжелый, как глыба льда, встретился с сияющими глазами Романа. — Не хватает. — отрезал Боков, его голос был низким и ровным, но в нем чувствовалась сталь. — Ты шо, пижон, совсем идиот? Хватит к женщине моей яйца катить, я тебе быстро, сука, покажу, чем это может закончиться. Леднинсий сразу замялся, чувствуя себя крайне неуютно. Его улыбка съехала, сменившись растерянностью и обидой. Он покраснел, отступил на шаг. — Я... я понял. Извините, пожалуйста, если помешал. — он пробормотал, беспомощно глядя на Лизу, которая упорно изучала свою котлету. — Приятного аппетита. Он развернулся и быстро зашагал прочь, к другому, свободному столику в дальнем углу, стараясь сохранить достоинство, но спина его выглядела ссутулившейся. Женя долго смотрел ему вслед, его челюсть была сжата. "Козёл позорный " - мысленно фыркнул он, прокручивая в голове эту ситуацию. Вечер. Тяжелые ботинки гулко стучали по асфальту, каждый шаг был обдуман, как ход в опасной игре. Ему все же захотелось объяснить столь упертому и абсолютно туго думающему барану, что есть хорошо, а что плохо. Чтобы он понял раз и навсегда, чтобы наконец отстал от его женщины. Подъезд был темным, с разбитым фонарем у входа. Боков быстро нашёл нужную квартиру на третьем этаже и, встав у двери, спиной к холодной стене, закурил. Дым смешивался с паром от дыхания, немного развеивая утомительное ожидание. Леднинский должен был в скором времени вернуться с вечернего дежурства в больнице. Шаги послышались минут через двадцать, легкие, быстрые, чуть неуверенные. Роман появился из темноты лестничной клетки, напевая что-то под нос, увидев темную фигуру у своей двери, он резко замер, как олень в свете фар. — Вы? — его голос дрогнул, выдавая страх, и он инстинктивно шагнул назад. — Что вы здесь делаете? Женя медленно оттолкнулся от стены, его вижение было плавным, но наполненным скрытой силой. Он подошёл ближе, вставая так, чтобы полностью перекрыть узкий коридорчик перед дверью. Рост, ширина плеч, сама аура угрозы заставили Романа съежиться. — Поговорить, Рома. — голос Евгения был тихим, хриплым, каждое слово падало, как камень. – По-мужски. — О чëм? О работе? Тогда нам стоит... — Роман попытался выпрямиться, сделать вид, что не испуган. — О моей бабе. — перебил Женя, сделав ещё один небольшой шаг вперед, и теперь между ними оставалось меньше полуметра.

По-мужски.