Часть 8. Хрупкий мир.

Пятое апреля.

Стол был завален фотографиями, выписками, картами. Две жертвы: Родион Вавилов и Раина Сомова. Две загадки, связанные одним ключом, маленьким, холодным, извлечëнным из языка старика. Евгений затянулся сигаретой до хрипоты, пытаясь выжечь из головы образы: аккуратный шов под распухшим языком Вавилова и рваные раны на теле девушки в подвале. "Ёбаный стыд... " - мысль пронеслась, как удар хлыстом. - "Сколько дней? А нихуя. Ни подозреваемых, ни мотивов. Только трупы да вопросы. " Он тыкал пальцем в фото Сомовой, патологоанатом был прав, это ярость, месть, садизм. Молодую, сильную девушку изрубили как тряпку, а Вавилов же... Три точных удара в сердце. Чисто, расчетливо и профессионально, это разные почерки. Совершенно разные. "Старик? Физически - бред. Семьдесят три, сердце шалит, суставы скрипят. Да он бы с ней и не справился, даже если б хотел. Артём прав - не его работа. " Взгляд скользнул к фото ключа в языке, видно, ювелирный шов, человек даже с опытом сам себе не вшьëт. Значит, был кто-то еще и этот ко-то с навыками. Медик? Но где связь? Кто этот медик и почему он зашил ключ именно в язык Вавилову? Чтобы тот "молчал"? Иронично, зашили ключ к тайне, которую он, возможно, и хранил. "Сообщники? " - Боков с силой потушил окурок. - "Дед знал про тайник? Помогал его обустроить? А потом его убрали, получается, ликвидация соучастника? Но зачем тогда ключ в него? Театральный жест? Послание кому? Мне? Нам? Или... тому, кто должен был найти? " Мысль зацепилась. Возможно, найти должен был тот, кто знал про ключ и где его искать, но нашли они, случайно, простукивая стены. Значит, расчëт был на кого-то другого? На того, кто знал про тайник в подвале Вавилова? Или... на того, кто знал, что ключ вообще существует и где-то спрятан? "Пытка перед смертью? " - холодная волна пробежала по спине. - "Зашили ключ, пока он ещë дышал или под наркозом? Чтобы знал, что унесут с собой в могилу тайну, а ключ - вот он, внутри, но недоступен? Издевательство чистой воды... " Сомова. Кто она? Почему её убили так жестоко и спрятали именно там? Случайная жертва, на которую вышел маньяк, а Вавилов предоставил место? Или она ключ к мотиву? Может, она что-то знала? Или была связана с тем самым медиком? "Надо копать в прошлом Сомовой и Вавилова глубже. Его военные связи. Где он служил фельдшером? С кем пересекался? Может, там корни? И этот медик... оттуда же? " - роились без конца мысли в голове. Он схватил блокнот, начал строчить неразборчивые каракули: "Вавилов: воен. мед. пункты? Сослуживцы? Архивы? Сомова: работа, связи, друзья? Враги? Парни?" Голова гудела, тупик расследования давил со всех сторон. Он чувствовал себя ослом, который бьется лбом в каменную стену. Злость на дело, на себя, на этих невидимых ублюдков, творящих такое, клокотала внутри. Ему хотелось врезать кулаком по столу, разнести всё к чертям но он сжал руки, впиваясь ногтями в ладони. Эмоции в такой ситуации не помогут, нужен холодный, методичный, ебучий расчёт. Выключив свет в кабинете, Женя вышел на улицу. Апрельский вечер был уже по-весеннему мягким, пахло оттаявшей землей и чем-то свежим. Он глубоко вдохнул, пытаясь сбросить с плеч тяжесть морга, подвала, неразрешимых вопросов. Сигарету закурил машинально, но после первой же затяжки вспомнил бабкины слова: "Гадость эту свою брось". С ожесточением докурил до фильтра и швырнул бычок в урну, стараясь отогнать неприятные мысли. "Попробую... Потом " - покачал головой Евгений, в очередной раз обещая себе. За рулем "Москвича" он нарочно ехал медленнее, давая городу, огням окон, силуэтам прохожих, редким огонькам машин омыть его. Музыку не включал, тишина салона, нарушаемая только шумом двигателя и шин, была лекарством. Мысли о деле ещё крутились, как назойливые мухи, но их гул постепенно стихал, вытесняемый ожиданием.

Дом.

Теперь дом это не пустая берлога, а тëплое гнëздышко, в котором его уже ждали, ведь сегодня он задержался. Вадимка захотел сегодня увидеться с бабушкой, привык к ней, как к родной, поэтому Лиза забрала малого из садика и отвезла к Светлане Валерьевне. В дом, где пахло не пылью и тоской, а едой, детскими рисунками и жизнью. Дверь открыла старушка, её мудрые глаза сразу всё поняли. — Пришёл, сынок. Измотался? Вадимка уже спит. Лизавета на кухне, чайник ставит. — бабуля мягко улыбнулась мужчине. — Спасибо, ба. — кивнул Женя, снимая куртку. Голос звучал хрипло от усталости и выкуренной сигареты. На кухне было тепло и уютно. Лиза, в простых домашних брючках и мягком свитере, стояла у плиты, её волосы были небрежно собраны, на щеке уже почти не виднелся желто-зеленый синяк, лишь небольшой след, в её глазах светилось спокойствие и ожидание его появления. — Жень... — она обернулась, и улыбка, теплая и настоящая, озарила ее лицо. — Я думала, ты застрянешь допоздна. Он не ответил, просто шагнул к ней, обхватив еë хрупкую фигуру своими сильными руками, и прижал к себе, уткнувшись лицом в её шею, в запах её волос. Она такая домашняя, теплая, нежная. Он глубоко вдохнул, ощущая, как напряжение дня медленно, с сопротивлением, но начинает таять. Лиза обняла его в ответ, её ладони легли ему на спину, аккуратно гладя, успокаивая. — Тяжёлый день? — прошептала она ему в грудь. — Да уж... — пробурчал он, не отпуская. — Дела... стоят. Тупик ëбанный. — Жень! Не матюкайся, стены картонные, не дай Бог, Вадимка понабëрется. Он в садике всех потом научит, воспитателей порадует своим великим словарным запасом. — фыркнула Холыгина, пихнув мужчину. — Отдохни, Женечка. День тяжëлый был, иди в душик, я тебе покушать наложу. Она отстранилась чуть-чуть, подняла руку, коснулась пальцами его нахмуренного лба, будто пытаясь разгладить морщины, ротом провела по щеке, по грубой щетине. Его ладонь поймала еë кисть, прижав к своим губам, он поцеловал костяшки пальцев, потом открытую теплую кожу запястья. В Лизиных глазах вспыхнул тот самый огонёк, который обезоруживал его сильнее любой угрозы. Он наклонился и поймал её губы. Поцелуй был долгим, медленным, усталым, но бесконечно нежным. Не было страсти, было причащение. Возвращение. Они стояли так посреди кухни, слившись в одно целое, пока чайник назойливо не зашипел. — Чай. — прошептала Лиза, отрываясь от него с лëгким смущением в глазах и румянцем на щеках. — Чай. — согласился Женя, его губы тронула едва заметная улыбка. Он отпустил её, но его рука опять нашла её талию и легла туда, как на свое место, пока она хлопотала с чашками. "Ай, красавица... Ай, умница моя " - мысленно ласково усмехнулся Боков.

Шестое апреля.

Солнечное субботнее утро. Вадимка, едва проснушись, уже как заводной носился по комнате. — Женя! Женя! Ты обещал погулять! В парк! На качели! — он запрыгнул на диван, где Боков допивал кофе. — Женечка, пойдём! Пойдём! У меня нет сил ждать! — Ага, обещал, карапуз. — хрипло усмехнулся Боков, ловя мальчишку и подбрасывая вверх, от чего тот завизжал от восторга. —Только сначала завтрак. И мамку спросим. Елизавета со своей чашкой кофе наблюдала за происходящим с улыбкой. Видеть Женю таким, неуклюжим, но старательным и терпеливым с её сыном, было чудом. Чудом, за которое она благодарила судьбу каждый день.

Парк.

Детская площадка встретила их ярким солнцем, звонкими криками детей и запахом влажной земли. Вадимка рванул к песочнице, но через минуту вернулся, схватил Женю за руку. — Пошли на горку! Самую высокую! — мальчик, прыгая от нетерпения, не мог устоять на месте. Они все сильно привязались друг к другу за столь краткий срок, но Вадим больше всех. — Пошли, сорвиголова. — Боков позволил ребёнку тащить себя. Он наблюдал, как мальчишка с визгом скатывается вниз, поднимается и снова летит. Детская беззаботность, чистая радость - это был другой мир. Мир, в котором не было места распоротым животам и ключам в языках. Мир, который он, Евгений Боков, следователь по особо важным делам, с его грузом вины и цинизма, теперь защищал, а не расследовал. — Женя, смотри! — Вадим подбежал, задыхаясь, и сунул ему в руку гладкий камушек. — Это волшебный! Он исполняет желания! Держи! Женя сжал в ладони ещё теплый от детской руки камень, ничего "волшебного", просто обыкновенный булыжник, но в глазах Вадима целая вселенная. – И шо ты загадал, малой? – спросил он, присаживаясь на корточки перед мальчиком. — Чтоб мамочка всегда-всегда была счастлива! И чтоб у нее синяков не было! — серьёзно сказал Вадим, его большие глазëнки смотрели прямо в душу. — И чтобы ты, Женя, с нами жил! Тоже всегда-всегда! Мужчина, чувствуя, что к горлу подкатил клубок чувств, сдержанно улыбнулся и потрепал Вадима по кудряшкам. — Хорошее желание, кроха. Очень. — голос слегка дрогнул. — Держись за свой камень крепче. А теперь беги, качели свободны! Он смотрел как мальчишка мчится к качелям, его маленькая фигурка такая беззащитная и такая важная. Камень, который весил всего ничего, именно в этот момент стал очень тяжёлым в кармане брюк. "Всегда". Слово-обещание. Слово-якорь. Мужчина встал, идя за Вадимкой к качелям. Дела, убийства, ключи - всё это никуда не делось. Тупик оставался тупиком, но здесь, под солнцем, под визг счастливого ребёнка... Здесь было что-то сильнее, что-то, ради чего стоит пытаться стать лучше, попробовать бросить курить, попробовать начать жить, а не существовать. И, возможно, найти ту самую весну, в праве на которую он так долго себе отказывал. Рука, обычно сжимавшаяся в кулак или держащая сигарету, теперь крепко, но бережно обхватывала маленькую ладонь мальчишки. Ребенок, увидев знакомую полосатую палатку, встрепенулся, ещё больше наполнился желанием быть везде и всюду и, задыхаясь от восторга, незамедлительно начал объяснять. — Женя! Смотри! Карусель! Поехали! Там пёсик! — мальчик дёргал мужчину за руку. — Пёсик? — Женя приподнял бровь, но вновь позволил себя тащить. — Ну, пёс так пёс. Он че, не кусачий? Они встали в небольшую очередь. Вадимка прыгал на месте, не в силах сдержать эмоции, его глаза, огромные и карие, как у матери, сияли. — Он добрый! Он рычит только так, для страху! – уверял он, размахивая свободной рукой. Наконец их очередь подошла и Вадимка тут же рванулся к фигуре собаки. — Со мной! Со мной, па! — требовал мальчонка, не заметив вырвавшегося слова. Женя застыл на несколько секунд, переваривая услышанное, следом скрипя всеми суставами своей недетской комплекции, втиснулся рядом с ним на жесткое сиденье «пёсика». Мальчишка тут же прижался к его боку, схватившись за металлический поручень. — Держись крепче, карапуз. — предупредил Женя, но в голосе не было привычной суровости, только лёгкая усмешка. Карусель тронулась. Сначала медленно, потом набирая скорость. Мир завертелся: деревья, небо, смеющиеся лица других детей. Вадимка визжал от восторга, то прижимаясь к Жене, то откидываясь назад, доверяя его крепкому плечу. Мужчина чувствовал, как мелкая дрожь восторга передается от мальчика ему самому. Он невольно приобнял его чуть крепче, защищая от воображаемой опасности и центробежной силы. Ветер свистел в ушах, вырывая из груди хриплый смех, которого он сам от себя не ожидал. — Быстрее! Ещё быстрее! — выкрикивал маленький Вадим. — И так сойдет, малой. — отозвался Евгений, но улыбка не сходила с его лица. После карусели был «космический корабль», просто вращающаяся тарелка, где Вадимка яростно «рулил» и «стрелял по астероидам», а Боков изображал бортинженера под его командованием. Проходя мимо киоска, от которого тянуло сладким, ванильным паром, Вадимка замер, глаза его округлились, рот приоткрылся. Розовая, пушистая гора сладкой ваты на палочке казалась ему вершиной блаженства. — Папа? Можно? Пожа-а-луйста? Я хорошим был! — мальчонка выпучил большие глазки, смотря на "отца". Женя посмотрел на его сияющий, полный надежды взгляд. Вспомнил бабкины слова про «божью росу». Вспомнил, как сам в детстве мечтал о такой же розовой туче. — Ладно уж, раз хорошим был. — буркнул он, делая вид, что сдается с неохотой. — Только одну. И ешь аккуратно, шоб не измазался весь, как поросёнок. Он купил огромную, нереально розовую порцию. Вадимка принял еë с благоговением, как святыню. Первый кусок, оторванный маленькими пальчиками, отправился в рот. Лицо мальчика исказилось в гримасе сладкого блаженства. — М-м-м! Облако! — прошептал малыш, зажмурившись. Сахарная пыльца тут же облепила его щеки, нос и ресницы. Он пытался слизать ее языком, делая это с таким усердием, что вызвал у Жени новый приступ хриплого смеха. — Ну что, вкусно? — по-доброму подтрунивал он, вытирая Вадиму липкую щеку своим большим пальцем. Мальчик только кивал, поглощенный небесной сладостью, протягивая Жене облачко ваты на липких пальцах, мол, «Попробуй!». Вода была мутноватая после дождя, но на солнце поблёскивала. Вадимка, доев вату, вдруг увидел у берега плавающую ветку. Идея пришла мгновенно. — Папа, смотри! Я кораблик пущу! — не дожидаясь ответа, он резко рванул вниз по мокрому, покатому склону берега к самой воде. Сердце Жени ёкнуло. Берег был скользкий, камни острые, вода холодная и грязная. — Вадим! Стоять! — его голос прозвучал как выстрел, резко, громко, с той самой следовательской командной интонацией, от которой и взрослые вздрагивали. – Назад! Сейчас же! Вадимка, уже присевший у воды, замер от неожиданности и испуга. Он обернулся, а на его лице застыло выражение вины и страха перед этой внезапной яростью. Он не плакал, но нижняя губа задрожала, а в глазах появились слёзы. Боков уже спустился к нему, крупной рукой грубо схватив мальчишку за руку, оттащил от воды. — Упадëшь! Утонешь! Или голову расшибёшь! — он тряхнул его слегка, не сильно, но достаточно, чтобы Вадимка понял всю серьёзность. Страх в глазах мальчика сменился обидой. Он вырвал ладошку, отвернулся и шмыгнул носом. Евгений сделал несколько шагов по аллее в сторону скамеек, где они собирались присесть. Его дыхание ещё не успокоилось, в висках стучало от вспышки гнева и испуга. Он остывал, понимая, что перегнул палку. Надо было успокоить мальчишку, объяснить, а не орать. Женя замедлил шаг, собираясь обернуться, сказать что-то вроде: "Ладно, карапуз, не кисни..." Но рядом никого не было. Там, где только что стоял мальчишка, была пустота. Сердце мужчины упало, а потом рванулось в бешеную скачку. Холодный ужас, острее любого ножа, пронзил его насквозь. — Вадим? — его голос, обычно хриплый, сорвался. — Вадим?! Он рванул туда, где секунду назад стоял ребёнок. Крутанулся на месте, глаза метались по толпе, выискивая знакомую курточку, темные кудри. Мужчина действовал, как на автопилоте, включившимся вопреки панике. Опыт оперативника взял верх. Он врезался в толпу у палатки, грубо расталкивая людей. — Ребёнок! Мальчик! Темные волосы, синяя куртка! Видели?! — его лицо было искажено гримасой паники. Он носился по аллее, как загнанный зверь. Заглядывал за каждую палатку, под лавочки, в кусты. Кричал до хрипоты: «ВАДИМ! ОТЗОВИСЬ!» Каждая секунда растягивалась в вечность. В голове проносились кошмарные картины: чужие руки, уводящие мальчика, доверчивые глаза, ужас, происходящий дальше. Дело Фишера, все эти изуродованные дети, встали перед глазами с пугающей ясностью. "Нет. Только не это. Не с ним. Не опять..." - пульсировало у висков. Бессилие. Абсолютное, парализующее. Поиски превратились в ад, Женя, бледный как смерть, метался в другой части парка. Прибежала милиция, поднятая криками. Опрашивали людей, прочесывали территорию. Боков, с лицом, застывшим в маске ледяного ужаса, сам рвался вперед, перекрывая все выходы, заглядывая в каждый угол. Его руки тряслись. Прошел час, потом другой, солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в тревожные багровые тона. Сирены милицейских машин приближались к парку, ставшему вдруг чужим и враждебным. Женя стоял посреди главной аллеи, там, где отпустил руку ребенка. Там, где валялся брошенный, растоптанный кем-то кусочек розовой ваты. Он смотрел на это жалкое пятно, на пустоту вокруг, вся его сила, вся его ярость, весь его дух разбились в прах о простую, страшную реальность. Он не нашëл малыша, Вадимка исчез бесследно так, будто его и не было. Осталась только душераздирающая боль в сердце, гулкая пустота в ладони, которая ещë помнила тепло маленькой руки, и всесокрушающее, немое отчаяние в глазах Евгения Бокова. Холодный, металлический голос милиционера на секунду слился с воем сирен в голове следователя. — ...обнаружен в лесистой части парка. Мальчик. Лет шести. Состояние... — голос запнулся. — Тяжëлое. Многочисленные травмы. Следственный комитет уже выехал. Ваше дело, Боков? Или передать...? Евгений не слышал конца фразы. Мир сузился до точки в глубине парка.

Мальчик. Шесть лет. Состояние тяжёлое.