Часть 10. Грязь под ногтями.

Девятое апреля.

Свет лампы отбрасывал на стены с папками уголовных дел причудливые, нервные тени. Женя сидел, вцепившись пальцами в ручки кресла до побеления костяшек. Челюсти его были стиснуты так, что мускулы на скулах ходили ходуном, а виски неистово пульсировали, будто под кожей бились две маленькие птицы в агонии. Он слушал доклад оперативника, и каждая фраза ложилась на сердце свинцовой гирей. — Роман Леднинский, товарищ следователь, трое суток, как прикованный, дежурил в реанимации! — оперативник щëлкал пальцами по датам в блокноте, словно отсчитывая удары набата. — С четвёртого по седьмое марта. Три инфаркта, два ДТП со смертельным исходом, ребенок с перитонитом... Ад кромешный! Весь персонал, от санитарок до заведующего, в один голос твердит: не отходил от палат ни на шаг, ни на минуту! Записи в журналах дежурств чище стерильной простыни. Показания свидетелей вода прозрачная. Он, Евгений Афанасьевич, физически не мог быть ни в той злополучной комиссионке Вавилова, ни в том подвале, где... — оперативник замолчал, многозначительно хлопнув ладонью по папке. Папка с железобетонным алиби врача с гулким, окончательным звуком шлёпнулась на заваленный бумагами стол Бокова. Пыль встрепенулась и закружилась в луче света. Евгений медленно покачал головой, тяжело вздохнув. Воздух со свистом прошел сквозь стиснутые зубы. "Ну шо такое то, а?... " — пронеслось в его сознании, горестно и зло. Весь карточный домик версий рушился в одночасье. Пришлось судорожно, как паук, плетущий новую сеть после урагана, вытягивать из хаоса мыслей новую, пока ещё зыбкую цепь событий. Кто-то ловко водил их за нос. Кто?

Хрущёвки.

Тем временем, на самой что ни на есть окраине, в одной из бесчисленных, обшарпанных временем и безразличием хрущёвок,царила своя, тихая драма. Подъезд встретил Елизавету Холыгину знакомым, въедливым запахом коктейлем из сырой плесени, дешёвых сигарет и немытого пола. Она крепче сжала полиэтиленовый пакет с нехитрыми продуктами, словно ища в нём опору, и постучала в дверь, краска на которой облупилась, как старая кожа, обнажив серую, больную древесину. Дверь открылась не сразу. Потом щёлкнул замок и на пороге возникла фигура, еле державщаяся на ногах. Наталья Добровольская, когда-то коллега по следственному отделу, подруга, а теперь... Тень. Запах перегара ударил в нос, как кулаком. Лицо было распухшим, заплывшим, глаза мутными щелочками. Старый халат, когда-то яркий, теперь был покрыт неопрятными пятнами неизвестного происхождения. — Лиза… — голос Наташи прозвучал хрипло, безжизненно, словно скрип несмазанной двери в пустом доме. — Пришла… наконец-то… — цепочка со скрежетом упала на пол. Дверь распахнулась, впуская в подъезд волну спëртого, тяжелого воздуха квартиры, смесь перегара, застоявшейся еды и отчаяния. Квартира, погрузившаяся в полумрак, словно прятала свой позор. Пыльные шторы были полуприкрыты и не пропускали вечерний свет. Две женщины молча прошли по узкому коридору на кухню. Картина, открывшаяся там, была не из приятных. В раковине лежала гора немытой посуды, тарелки, кастрюли, кружки, склеенные остатками еды, напоминали руины древнего города. На столе пустая, смятая пачка сигарет, открытая банка тушёнки с воткнутой внутрь ложкой, словно знаменем капитуляции, крошки чёрствого хлеба. На выключенной газовой плите стояла кастрюля с присохшей по краям кашей, похожей на застывшую лаву. Возле переполненного мусорного ведра на полу валялись, как павшие солдаты, пустые бутылки из-под дешёвого алкоголя. И лишь на подоконнике, как островки упрямой жизни, стояли два чахлых горшка с цветами, пожухлая герань и колючий кактус. Листья их были покрыты толстым слоем пыли, но земля в горшках казалась влажной, видимо, кто-то недавно совершил акт милосердия и полил их. Везде, в каждой детали, читались следы двух жизней, сплетённых в один горький, нераспутываемый клубок. Следы усталой женщины, которая ещё механически ходит на работу, но вечерами тонет в бутылке, пытаясь затопить боль и усталость. И следы девочки, которая из последних сил пытается учиться, убирать за собой и, видимо, за матерью, сохранить крупицы порядка. Но её детские, робкие усилия тонули в этом море запустения, как жалкие островки чистоты в океане грязи и безнадёги. Наташа, не глядя, тяжело опустилась на кухонный стул. Её рука неуклюже смахнула переполненную пеплом пепельницу на пол. Она даже не вздрогнула, не заметила. Пепел рассыпался серым снегом на грязный линолеум. — Садись, Лиз... — прохрипела Добровольская, тщетно пытаясь сфокусировать мутный, блуждающий взгляд на подруге. Глаза её были пустыми, как выгоревшие угли. – Чай... вроде был... где-то... — она беспомощно оглянулась, словно чайник мог спрятаться в груде грязной посуды. В этот момент из-за дверного косяка, послышался тихий шорох, потом осторожные, почти неслышные шаги. В дверном проёме кухни возникла Элла. Аккуратная, по-детски тоненькая, в простеньком, но чистеньком домашнем платьице. Её густые, непослушные волосы были тщательно собраны в тугой хвостик. Личико тёмное, с глубокими, неестественными кругами под глазами, слишком взрослыми, слишком настороженными. Она молча, без тени удивления или страха, посмотрела сначала на Лизу, потом на мать. В её взгляде не было детской непосредственности, лишь глубокая, затаённая усталость и что-то невысказанное, похожее на жгучий стыд. Поймав на себе взгляд взрослых, она быстро, как пташка, отвела глаза, опустив голову. — Мам. — тихо, почти шёпотом, прозвучал её голосок. Он был хрипловатым, осипшим, как будто она давно не пользовалась им для обычных, не сдавленных слов. — Я... я кашу сварила. Остынет... если не поесть сейчас. Наташа что-то невнятно, в нос, пробормотала в ответ, раздражённо отмахнувшис от дочери широким, некоординированным жестом. Элла замерла на секунду. Её худенькие плечи слегка сжались, сгорбились под невидимой, но неподъëмной тяжестью взрослого разочарования. Потом она так же тихо, словно боясь нарушить хрупкое равновесие этого пьяного мира, развернулась и скрылась обратно за углом, в свой маленький, отгороженный мир, где, наверное, хранились учебники, тетрадки и остатки детства. Холыгина стояла посреди этой кухни-катастрофы, снова сжимая в руках пакет, который вдруг показался ей жалкой, бесполезной данью этому царству разрухи. Скромные продукты внутри: гречка, макароны, пара морковин и луковиц, кусок курицы, пачка печенья, баночка варенья, пакет молока - выглядели каким-то насмешливым контрастом. Что они могли изменить в мире отлипающих обоев, вечного запаха тлена и той щемящей, леденящей боли, что читалась в глазах маленькой девочки? Воздух в комнате сгущался, становился вязким, пропитанным безысходностью. Каждая пылинка, каждая крошка на столе кричала о провале, о сломанной жизни. И сильнее всего щемило сердце за того ребёнка, чья каша бесполезно остывала в кастрюле, а детство тихо растворялось в тяжёлых, ядовитых испарениях взрослых проблем, как сахар в грязной воде. — Наташ, — начала Лиза, стараясь говорить мягко, но твёрдо, разбирая пакет и аккуратно укладывая принесенное на почти пустые полки холодильника и в шкафчик. Голос её дрожал. — Это же не дело, родная. Я знаю, тебе ох как сложно, знаю. Работа одна выматывает в ноль, а тут ещё и Элла, и твоя мама, всех прокормить, одеть, обуть... Гора на плечах. Но, Наташенька, пора бы уже зарубить эту дрянь на корню! Дальше так... только в пропасть. — она говорила, будто бубнила заклинание, слова, которые сама слышала уже сто раз и которые, она знала, разбивались о глухую стену отчаяния. — Знаю я, Лиз... Знаю... — прохрипела блондинка, устало потирая ладонью заплывшее лицо. Слезы наворачивались на глаза, но были ли они от раскаяния или просто физической немощи? — Я не могу, понимаешь? Просто... не могу. Руки опускаются, все валится... Я... — Голос ее оборвался, она просто затихла, уставившись в грязный стол, окончательно отчаявшись найти слова или силы. — Давай, золотая моя, пошли, — вздохнула Елизавета, сердце сжимаясь от жалости и горечи. — Хотя бы ляжешь, отдохнешь немного. — она осторожно помогла подруге подняться, взяв её под локоть, чувствуя, как та валится всем телом. — Аккуратно, Наташ, ножку переставь. Вот так. За происходящим наблюдала Элла. В её огромных, темных глазах стояла недетская печаль, глубокая и бездонная. Видеть родную маму в таком унизительном, беспомощном состоянии было невыносимо больно. Обида подкатывала комом к горлу. Но и злиться на нее, выплеснуть эту обиду, язык не поворачивался и рука не поднималась. Она ведь знала, мама старается. Всегда, когда трезвая. Но иногда Наташа погружается в бездну на несколько дней. Она просто... сломалась. Эта мысль была страшнее любой детской страшилки. — Эллочка, — тихонько, почти шёпотом, окликнула ее Лиза, подойдя к ней и нежно погладив девочку по худенькому плечику. — Я принесла печенье. Продавщица сказала, что это самое вкусное. Иди, возьми, с чайком покушай, ладно? — Элла лишь молча кивнула, не поднимая глаз. — Я пошла, родная. Отдыхай, солнышко моё, — добавила Лиза, чувствуя полную беспомощность своих слов. Солнышко здесь давно не светило. Холыгина вышла в подъезд. Дверь с глухим стуком захлопнулась за ней, словно отрезав путь назад. Она опёрлась спиной о холодную, обшарпанную стену, закрыв глаза. Вдыхала запах плесени и табака, который после спёртой, удушливой атмосферы квартиры казался почти глотком свежести. Сердце колотилось бешено, как перепуганная птица в тесной клетке, готовясь вырваться из груди. Перед глазами стояли, сменяя друг друга, два невыносимых образа: Наташа, утонувшая в беспамятстве на засаленном диване, разбитая, потерянная. И Элла. Девочка с её молчаливым, покорным кивком и этими огромными глазами, видевшими и понимавшими слишком много для своих лет. Глазами, в которых гасло детство. Лиза почти бежала вниз по лестнице, её каблуки отчаянно стучали по бетонным ступеням, эхом отдаваясь в пустом подъезде, будто стучались в какие-то закрытые двери. На улице она жадно глотнула вечернего воздуха. Он был тёплым, пыльным, пахнущим выхлопами и городской гарью, но он был живым. Движущимся. Она обернулась. Окна квартиры Наташи на пятом этаже были темными, погруженными в беспробудную тьму. Лишь одно, кухонное, тускло светилось желтым, больным пятном, как единственный не закрытый глаз в мёртвом лице дома. Там, за этим тусклым пятном, маленькая девочка оставалась одна. С остывшей кашей в пригоревшей кастрюле. С аккуратно сложенными на столике за ширмой учебниками. С беззвучным, клокочущим внутри отчаянием. И с матерью, которая была лишь бледной тенью, разбитым сосудом, в котором когда-то жила сильная, умная женщина, её подруга, её коллега, её опора. Сев в машину, Елизавета резко клюнула головой вперед, упершись лбом в прохладный пластик руля. По телу прокатилась волна дурноты, тошноты. Будто весь ее организм, каждая клеточка, отторгал увиденное, эту чудовищную метаморфозу, произошедшую с Наташей. Шатенка всегда так восхищалась этой женщиной! Сильной, как скала, справлявшейся и со сложнейшими следствиями, и с воспитанием дочери, и с постоянными ударами судьбы. А теперь... Теперь это был живой укор, страшное напоминание о том, как тонка грань. Лиза судорожно тряхнула головой, словно отгоняя назойливых мух, пытаясь выбросить из сердца эти леденящие мысли.

Квартира Леднинского.

Она встретила Бокова запахом лекарств и чего-то стерильного, резко контрастирующего с его собственным прокуренным кабинетом. Дверь открыл сам хозяин, и его лицо, при виде следователя, моментально вытянулось, как от удара током. — Евгений Афанасьевич? Опять вы? — в голосе Романа сразу зазвенела тревожная нотка, почти паника. — Что я... Я же вроде все... Я не... — он сразу начал отнекиваться, запинаясь, словно пойманный с поличным школьник. — Не ссы, доктор. — хмыкнул Боков, грубовато, но беззлобно, и, не дожидаясь приглашения, вальяжно зашёл в прихожую, а затем и в гостиную, демонстративно игнорируя вопрос согласия. Он окинул взглядом небольшую, но аккуратную гостиную. Книги, диплом, грамоты в рамках, скромная мебель. — По делу прикатил. Без личных визитов. — По какому делу? О чем вы? — спешно пробормотал молодой мужчина, нервно поправляя очки. Он явно чувствовал себя неуютно, как пациент перед болезненной процедурой. Его пальцы теребили край свитера. — Ты Сомову Раину знал? — Боков в лоб кинул вопрос, как нож, и, не церемонясь, развалился на крохотном, явно не рассчитанном на его габариты диванчике. Поза была нарочито расслабленной, но глаза, острые, как шило, сверлили Леднинского. — Райку? — Роман на мгновение замер, потом неуверенно уселся на противоположный край дивана, сохраняя дистанцию. Напряжение с него не спадало, плечи были подняты к ушам. — Конечно, знал. На одном курсе учились, в меде. — он сделал паузу, глотая воздух. — А что с ней? Что-то случилось? — Шо-шо.— ощетинился Евгений, его голос стал резче, жестче. Он машинально потянулся за пачкой сигарет в кармане пиджака, но, поймав себя на движении, с раздражением передумал. — Убили эту твою Райку. Вот что случилось. Зверски. — он внимательно следил за реакцией врача. — Ты, дорогой мой друг, не юли. Скажи-ка честно, шо вы с ней ругались? Как кошка с собакой. Мне доложили, вы не в ладах были. Шо, бесила тебя, да? До белого каления доводила? Или... — Боков наклонился чуть вперед, голос стал тише, но ещее более опасным, — ревновал? К кому там? — его руки нервно сжали невзначай оказавшуюся в них почти полную пачку сигарет, слегка сминая ее. "Пообещал же, блять, бросить... " — мысленно выругался Женя, с силой запихивая упаковку обратно в карман. Фокус, фокус на деле. — Раю? Ревновать? — Леднинский на последнее слово следователя отреагировал резко, фыркнул, и на его лице мелькнуло что-то похожее на презрение. А вот известие о смерти Раины Сомовой не вызвало у него шока или горя. Скорее... ожидаемое подтверждение. — Да вы шутите, Евгений Афанасьевич. — Он покачал головой. — Она со всеми ругалась! Готова была лезть всем и в рот, и в жопу, как последняя сплетница. Язык без костей! Плела интриги, гадости говорила за спиной, подставляла людей. Такая девушка и даром не нужна, чтобы её ревновать. — он развел руками. — Видимо, напоролась на кого-то, кто не стал терпеть её змеиный язык. Кто дал сдачи по полной. — Вот оно как. — поднял брови Боков, притворно удивленно. Он сел поудобнее, устроился, как человек, собирающийся задержаться. — Значит, сильно достала, вот и угандошили, по-твоему? Логично выходит. — Не знаю я, Евгений Афанасьевич! — Леднинский уже раздосадовано вздыхал, в голосе его прозвучало искреннее раздражение. — Вот что вы от меня хотите? Конкретики! — он резко встал, прошелся по комнате. — Вы меня, что, хотите обвинить? В убийстве? Имея на руках мое алиби, которое, я уверен, вам уже предоставили?! — он остановился напротив Бокова, руки на бёдрах. — А может и хочу. — внезапно рявкнул Евгений, тоже вскакивая. Его рост и грузность сразу заполонили пространство. — Слышишь, ты, говори нормально. Я тебе не дружок и не подружка по пересудам, шоб ты так вздыхал. — он строго смерил Леднинского тяжёлым, не терпящим возражений взглядом. Тот невольно отступил на шаг. — Значит, со всеми ругалась, змея подколодная. Ладно. А вот скажи-ка теперь, с кем она серьёзно ругалась? Кто был у нее на примете особо? Или, может, с кем встречалась? Может хвасталась кому своими ухажёрами? — Боков сделал ударение на последнем слове. Леднинский замялся. Он снова нервно поправил очки, отвел взгляд, потом посмотрел на следователя исподлобья. — Встречалась? — Роман понизил голос до конфиденциального шёпота, оглянувшись на закрытую дверь, будто боялся, что его услышат через стены. — Вы только... вы уж не говорите никому, что это я вам рассказал. Она... она втихаря кувыркалась с одним нашим профессором. С Шубиным. Семёном Семёновичем. Долго и, скажем так, небескорыстно. А потом что-то у них пошло наперекосяк... Немногие, кто знал, говорили, он ей квартиру обещал, а потом, видимо, передумал. Или она слишком много захотела. Райка же... Она умела доставать. — в его глазах мелькнуло что-то тяжелое, знающее.

Кувыркалась с профессором?