Часть 9. Секрет.

Парк.

— Папа! Па! — голосок был резким, чистым, как колокольчик, и совершенно реальным. Он пробился сквозь гул, сквозь леденящий ужас в голове Жени. — Папа, смотри! Уточки! Боков дёрнулся, как от удара током, голова с невероятной скоростью рванулась на звук и он увидел. Рядышком с ним стоял Вадимка. Его синяя курточка была цела, темные кудри взъерошены ветром, а в огромных глазах светилось чистое недоумение. Он дёргал мужчину за большую шершавую ладонь, маленькая, теплая и липкая от остатков ваты детская ручонка крепко держалась за его большой палец. — Па? — Вадим нахмурился, увидев его лицо. — Что случилось? Прошла всего минута, максимум две, не было часов поисков, не было сирен, не было страшных слов милиционера о другом мальчике. Это был мираж, вспышка паники, спровоцированная его собственным страхом, криком, видом воды и обрывком фразы, долетевшей откуда-то издалека. Ад, в котором он только что жил, сжался до нескольких секунд чистого, животного ужаса. Воздух с хрипом вырвался из легких Жени, следователь едва не рухнул на колени, настолько сильным было физическое облегчение, смешанное с остатками дикого адреналина и стыдом. Его слегка трясло, ладони были влажными, а сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Он судорожно сглотнул ком в горле, пытаясь вернуть контроль над дыханием, над лицом. — Ничего, ничего... — его голос звучал хрипло и непривычно тихо, Евгением с усилием разжал и снова сжал пальцы, крепко обхватив маленькую руку. Он попытался улыбнуться, но получилось криво. Глаза неотрывно впивались в Вадима, сканируя каждую чёрточку лица, каждую складочку на куртке. "Шо за пиздец... " - прохрипел мысленно Женя, чувствуя отступающую тошноту. Вадя фыркнул, явно не понимая масштаба трагедии, которую только что избежал, но довольный вниманием,продолжил. — Я уточку увидел! Желтую! Вон там! — малыш потянул Бокова к воде, указывая пальцем куда-то в мутную даль озера. — Пошли ближе! Па! — нетерпеливо прыгал ребёнок не в силах ждать. Видение всплыло снова: скользкий берег, падение, темная вода, крик... Или что-то страшнее, из тех дел, что гноятся в его памяти. Холодная волна пробежала по спине. Нет. Никаких уток. Никаких озер. Никаких рисков. — Не, малой. — Женя мягко, но неумолимо развернул его от воды, крепче сжимая руку. Его движение было решительным, отеческим. — В грязи измажешься, как свинтус. Мамка потом нас обоих придушит. — он говорил чуть быстрее, чем обычно, пытаясь найти убедительные для шестилетнего ума аргументы, прикрывая свой всё ещë трясущийся страх заботой. — Да и домой пора. Обещали же мамульке не задерживаться. Солнышко уже спать ложится, смотри. Вадимка надул губы, разочарованно посмотрев на озеро, а потом на мужчину. В его глазах мелькнул протест, но авторитет "папы" и упоминание мамы сработали. Ещё усталость после каруселей и ваты давала о себе знать. — Ну ла-а-адно... — протянул он, всё ещё дуя губки. — Только в следующий раз обязательно покормим? Общаешь, па? — Обязательно, шкода. — кивнул Евгений с облегчением, которое сложно было скрыть. Он уже поворачивался, уводя мальчишку в сторону выхода из парка, подальше от нависающей тени воды и собственных кошмаров. — А сейчас знаешь, что? Мороженое купим по дороге. Шоколадное. Только мамке ни слова! Секрет! Мысль о мороженом мгновенно развеяла остатки грусти, Вадим засиял, забыв про уток. — Ура! Секрет! — мальчишка засеменил рядом, доверчиво пристроившись к Жениному боку, его маленькая рука крепко держалась за большой палец взрослого. Женя шагал, ощущая под ногами твердый асфальт аллеи, слушая беспечный лепет мальчонки о динозаврах и машинках, но внутри все колотилось. Он ловил себя на том, что его взгляд сканирует толпу с профессиональной, обостренной до предела настороженностью. Каждый незнакомец мужского пола вызывал мгновенную оценку угрозы. Каждый тёмный угол между кустами казался потенциальной засадой. Облегчение не сняло напряжение, оно лишь сменило его форму. Теперь это была гипербдительность, острая, как бритва, приобретенная за эти несколько секунд чистейшего ада. Боков сжал маленькую руку в своей ладони чуть крепче, не причиняя боли, а просто ощущая этот хрупкий якорь реальности. Карусели, смех, даже розовая вата на земле - весь этот мир внезапно обнажил свою зыбкую хрупкость и свою бесценность. Он украдкой посмотрел на прижавшегося к нему ребёнка. Страшная, ослепительная ясность: этот мир с его смехом, ватой и каруселями - единственный, за который стоит биться. Даже если биться придётся не только с внешними монстрами, но и с теми, что прячутся в собственной голове, вылезая наружу в виде леденящих видений. Женя глубоко вдохнул вечерний воздух, стараясь вытеснить остатки адреналина, и повел Вадима к выходу из парка, к киоску с мороженым, к дому, где их ждала Лиза, к их хрупкому, драгоценному миру. Шаг за шагом, крепко держа самое главное сокровище.

Вечер.

Запах борща, густого и наваристого, смешивался с ароматом свежего черного хлеба и чем-то домашним, уютным. "Красавица моя, умница " - мысленно лелеял Женя свои чувства к этой женщине. Её теплое тело, привалившееся к его боку на узком кухонном диванчике, её пальцы, нежно перебирающие короткие, щетинистые волосы у него на затылке, это все так разгружало. Ужин с любимой женщиной позволил ему вздохнуть по-настоящему. Глубже, чем за последние дни, заполненные трупами и леденящим ужасом. Напряжение, сжимавшее виски и плечи стальным обручем, медленно отпускало. Под ласковый шум её голоса, рассказывающего что-то забавное про Вадима в садике, какую-то смешную историю с воспитательницей, он по-немногу оттаивал. Боков ворчал в ответ что-то, целовал её в висок, в макушку, наслаждаясь этой простой, правильной близостью. Вид Вадимки, уплетающего борщ за столом и периодически вставляющего свои пятилетние комментарии, завершал картину этого выстраданного счастья. — И она ему: "Вадим Александрович, ну куда же вы без шапки в такую погоду!", а он ей так важно: "Я не Александрович, я Вадим Евгеньевич!" — Елизавета залилась тихим смехом, её грудь вздрагивала от хохота, прижимаясь к его ребру. — Представляешь? Евгеньевич! Откуда только берëтся? Женя хмыкнул, и в этом звуке была вся нежность, на которую он был сейчас способен. — Папа, а правда, я Евгеньевич? — Вадя оторвался от тарелки, размазывая по щеке сметану. Его глаза, огромные и серьезные, смотрели на Женю, а вопрос, такой простой и такой важный, повис в воздухе. — Правда, малой. — кивнул он, голос немного хрипловатый от неожиданного комка в горле. Так странно ощущалась такая нежная привязанность и любовь ребёнка. — Правда, сынок. Вадимка довольно улыбнулся и снова уткнулся в тарелку, явно считая вопрос исчерпанным и возвращаясь к более насущной проблеме, борщу. Холыгина тихо вздохнула, расслабившись, её пальцы снова закопались в его волосах. Этот вздох, полный облегчения и благодарности, был для Евгения дороже любых слов. Он притянул её ближе, чувствуя, как остатки ледяного страха от парка окончательно тают под её теплом. Пара лежала на чуть скрипящем раскладном диване, расстелив постельное. Вадя уже в пижамке, сладко посапывал в своей кроватке, убаюканный маминой сказкой и впечатлениями дня. А Лиза лежала рядышком со своим мужчиной, ноги были поджаты под себя, а Женина голова уютно устроилась на её коленях. Его огромная, обычно такая напряженная фигура, казалась невероятно расслабленной, почти беспомощной. Её пальцы медленно, ритмично водили по его коротко стриженной шевелюре, по вискам, где ещё пару часов назад пульсировали страх и ярость. Каждое прикосновение было тихим заклинанием, растворяющим остатки напряжения. — Ну что ты, ëжик мой, оттаял? — голос прозвучал тихо, ласково, с легкой усмешкой. Пальцы почесали ему макушку, как котёнку. — Чуть не поседел там, на бережку, а? Он хрипло фыркнул, не открывая глаз, лишь сильнее прижался щекой к её мягкому бедру. Стыд за ту паническую минуту всë ещё тлел где-то глубоко, но её нежность, еë знание без лишних слов, гасило его. Здесь, в этом тепле, под её руками, весь ужас становился далеким, чужим кошмаром. — Утонуть мог, дурачок. — пробурчал он в ответ, голос низкий, вязкий от почти что сна. — Там скользко, а если не доглядел бы... — его рука, лежавшая у него на груди, непроизвольно сжалась в кулак, вспомнив тот миг пустоты, но тут же пальцы Елизаветы легли поверх его, мягко разжимая. — Доглядел. — возразила она твёрдо, но всё так же нежно, пальцы снова ушли в его волосы, успокаивая. — Расслабься уже. Он позволил себе расслабиться. Совсем. Мычал что-то невнятное под лаской, позволяя теплу и тишине окутать его целиком. Ласковые слова, шёпот, смешанный с тиканьем часов и далеким гулом города за окном, были лучшим лекарством. Здесь не было следователя Бокова с его грузом смертей и нераскрытых дел. Здесь был просто Женя. Усталый. Счастливый.

Утро.

Но весна в душе не отменяла осени в деле. Лизонька потянулась во сне, что-то неразборчиво пробормотав. Мужчина накрыл её одеялом, постоял минуту, глядя на уже родное личико, на ресницы, лежащие веером на щеках. Потом потянулся к пачке сигарет на тумбочке... и замер. Вспомнил бабкины слова. Вспомнил Вадино возмущенное: "Папа!". Вспомнил её вчерашний вздох. С ожесточением швырнул пачку обратно. "Ебись оно конём. Попробую я, попробую. Хотя бы сегодня " - пробубнил почти что в слух Евгений, волочась в ванную комнату. Душ. Крепкий кофе. Быстрый завтрак. Вот и Лиза, уже собранная, помогла ему натянуть пиджак, поправила воротник рубашки. Её пальцы на секунду задержались на его груди. — Осторожно там, Женечка. — прошептала она, и в её глазах была не просто забота, а женское беспокойство. — Не грузись, матрёшка. — Боков наклонился и чмокнул её в губы. — Просто поговорить. Вечером вернусь. С карапузом погуляем, если дождь кончится. Она кивнула, но тень тревоги не совсем сошла с лица, хоть она и улыбнулась ему в ответ. "Москвич" вырулил на мокрый асфальт. Городское утро было серым, промозглым. Дождь стих, но небо висело низко и тяжело, угрожая новыми потоками. Вместо музыки в салоне, гул мотора и навязчивый гул мыслей. Женя перебрал в голове всё, что знал о погибшей девушке. Двадцать пять лет. Точных данных в папке не было, только сухие строчки: "Образование – высшее", "Место работы/учебы – уточняется". "Шо там уточнять хуеву тучу времени можно " - фыркнул Евгений вслух, потянувшись к пачке сигарет, но тут же отдëрнулся. Медицинский факультет. Следствие пока не дало четкой привязки её специализации к странному месту захоронения, подвалу скупого старика. Но связь должна была быть. И ключ к ней мог лежать здесь, в этих старых стенах, среди пыльных архивов и лекционных залов. Он припарковался у внушительного здания университета, выдержанного в стиле сталинского ампира. Колонны, высокие окна, ощущение фундаментальности и вечности. Контраст с грязным подвалом Вавилова был разительным. Женя вновь потянулся было к пачке сигарет в кармане пиджака, снова передумав. "Гадость... " - закатил он глаза, буркнув себе под нос, и вышел из машины. Внутри пахло старым деревом паркета, мелом, книжной пылью и формалином? Запах был слабым, но узнаваемым. Веяло из распахнутой двери где-то в глубине коридора. Кабинет профессора Шубина Семёна Семёновича, заведующего кафедрой истории медицины, как выяснилось из наводки оперативников, работавших с окружением Сомовой, находился на третьем этаже. Поднявшись по широкой лестнице, Боков постучал в массивную дубовую дверь с табличкой "Проф. Шубин С.С." — Войдите! — раздался спокойный, слегка глуховатый голос из-за двери. Кабинет был просторным, заваленным книгами и папками. За большим письменным столом, заваленным бумагами и несколькими черепами, явно не пластиковыми, сидел мужчина лет сорока восьми. Высокий лоб, уже седые, аккуратно подстриженные волосы, умные, очень внимательные глаза за очками в тонкой металлической оправе. Он не выглядел испуганным визитом следователя, скорее настороженно-заинтересованным. Бурно не отреагировал, лишь сдержано кивнув на удостоверение следователя. — Доброе утро, молодой человек.— Шубин поднялся и протянул руку. Рукопожатие было крепким, сухим. — Семён Семёнович Шубин. Присаживайтесь, пожалуйста. О Раечке ужасная весть. Такая светлая, увлечённая девушка. Чем могу помочь следствию? Евгений сел в предложенное кресло, скинул пиджак на спинку. Его взгляд скользнул по черепам на столе, потом вернулся к профессору. — Расскажите про неё, Семён Семёнович. Чем занималась? С кем общалась? Шо изучала конкретно? — спросил он прямо, без предисловий. Его голос, благодаря утренней передышке дома, звучал не так хрипло, как обычно, но неизменно твёрдо. Шубин вздохнул, снял очки и протëр стекла платком. — Раечка... — начал он задумчиво. — Она была аспиранткой нашей кафедры. Очень перспективной. Её диссертация касалась малоизученного периода - становления судебной медицины и криминалистики в губернских городах России в конце XIX века. Необычная тема. Требовала работы с архивами, справлялась она блестяще, умница такая была. Разговор тянулся медленно, Женя, сидящий на краю жесткого стула напротив, подавил желание закурить. — Шо-нить знаете, Семён Семёнович. — оживился Боков, стараясь говорить ровнее, без привычного хрипа. — Может, она с кем конфликтовала? А то вы умница да красавица о ней. — следователь откинулся на неудобную спинку стула. — Любое, даже мелкое недопонимание - важно. Профессор кивнул, медленно, будто перебирая картотеку в памяти. — Раечка...— он произнес имя с легкой, почти отеческой теплотой, что контрастировало с его общей сухостью. — Горячая была. Прямолинейная. Не терпела несправедливости, халтуры. Если видела, что кто-то списывает, подлизывается, костерила так, что мало не казалось. Научную честность ставила выше всех условностей. — Шубин сделал паузу, его взгляд стал отрешëнным.— Со всеми, да понемножку могла покудахать. — А кто-то конкретно мог её невзлюбить? — настаивал Боков. — Кто из сокурсников? Преподавателей? Может, обиделась на кого всерьез? Шубин задумался, постукивая костяшкой пальца по столу. — Наверное, да. Был один молодой человек и дамочка одна. Лиля Петрова точно, она дамочка не менее горячая. Они по глупостям обычно кричали, но обе умницы. И Роман Леднинский. Тоже талантливый, подающий надежды. Но другого склада. Амбициозный. Слегка... карьерист. — профессор произнес последнее слово с легким неодобрением. — Учились все на одном потоке. Соревнование за места в исследовательской группе, за внимание преподавателей. Обычное дело. Но у них это принимало... острые формы. Женя замер. Леднинский. Фамилия ударила, как током. Врач. Назойливый поклонник Лизы. Тот самый "пижон", которого он так невзлюбил. В голове моментально сложилось: медицинское образование, значит, навыки для ювелирного шва. Амбициозность, карьеризм, но мотив? Ревность? К кому? Почему спрятал в доме старика? Конкуренция, переросшая в ненависть? Но зачем тащить её к Вавилову, а потом ещё и язык штопать? — И шо конкретно? — голос Евгения стал чуть резче, профессиональное любопытство заглушило личную неприязнь. — Дрались? Угрожали? — О, нет! — Шубин махнул рукой, будто отгоняя муху. — Ничего криминального. Словесные перепалки на семинарах. Публичные дискуссии, где каждый старался уязвить другого поумнее. Давно это было, они уже разбрелись каждый своими путями.

Точно ли их дороги разошлись насовсем?