Часть 12. Где заканчивается боль.

Выстрел.

Резкий, оглушительный хлопок заполнил маленькую комнату. Пуля вошла в мякоть плеча агрессора, чуть ниже ключицы. Не смертельно, но сбивающе. Он ахнул, больше от неожиданности, чем от мгновенной боли, которая накатила следом. Его рука с ножом дëрнулась, лезвие прочертило тонкую кровавую линию на шее жены, но не вонзилось глубже. Женщина вскрикнула от нового ужаса. Мужик пошатнулся, потеряв равновесие, и с глухим стуком рухнул на пол, шипя и корчась, хватаясь за рану. Нож отлетел в сторону. Елизавета не медлила ни секунды. Шаг вперёд. Пистолет вновь был направлен на него, но уже лежащего на полу и шипящего от боли, но её палец уже отодвинулся от спуска. Она просто создавала видимость угрозы. — На живот! Быстро, сука! — её голос был хриплым от напряжения, низким, как рык. В нём уже не было страха, только холодная, жестокая ярость, выплеснувшаяся наружу. — Руки за спину! Шевелись, пока я тебя не добила. Мужчина, захлёбываясь болью и ненавистью, но понимая, что сопротивление бесполезно, с трудом перевернулся, прижимая раненое плечо к полу. Шатенка мгновенно навалилась коленом ему на спину, между лопаток, заставляя ахнуть от боли. Из кобуры на поясе она выхватила наручники, стандартные БР-С, «браслеты». Одним резким, профессиональным движением она защëлкнула первую манжету на его запястье. Вторую руку, окровавленную и слабую, она притянула с силой, игнорируя его стон, и зафиксировала наручники с характерным металлическим щелчком, туго затянув цепь. Он взвыл, боль от раны и давление на суставы были невыносимы. — Сука конченная! — прорычал мужик, едва ли не срываясь на крик. — Лежи и не дëргайся! — шикнула Холыгина, вставая и отшатываясь от него. Её дыхание было прерывистым, живот ещё ныл от удара, но главное было позади. Женщина сидела на полу, прислонившись к стене, вся дрожа, как в лихорадке. Шея и грудь были залиты кровью из нескольких неглубоких, но страшных на вид рваных порезов, следы ударов ножом, возможно, когда он тащил её или она пыталась вырваться. Глаза широко открыты, полные немого ужаса и слëз. Лиза опустилась перед ней на колени, мгновенно переключившись с жесткости на сдержанную нежность. — Тихо, тихо… Всё кончено. Он больше не тронет. — голос Лизы смягчился, но оставался четким, деловитым. Она расстегнула свой пиджак, сорвала его с себя и, сложив в несколько раз, прижала плотным комком к самым страшным порезам на животе и паху женщины. — Держите. Давите, пожалуйста. Понимаю, что очень больно... Скорая уже едет. Женщина кивнула, судорожно сглотнув, её пальцы вцепились в ткань пиджака. Слезы текли по грязным щекам. — М… моя… — прошептала она, едва слышно, задыхаясь и от не отошедшего страха, и от боли. — Со... Сонечка… там… в… в комнатке… Сердце Елизаветы сжалось. "Ребёнок стих… " - эхо слов старухи прозвучало вновь в голове следователь. Она кивнула, резко встала. — Где? — спросила она коротко, оглядывая захламлëнную комнату. Взгляд упал на единственную закрытую дверь в углу, рядом с кухонным проëмом. Женщина мотнула головой в ту сторону. Лиза шагнула к двери, рука автоматически потянулась к пистолету, но она остановила себя. "Там ребенок " - прошептала она, толкая дверь. Маленькая комнатка. Заваленный игрушками угол, посередине, на расстеленном на полу одеяле, лежала малышка. Лет полутора, не больше. В одних подгузниках. Личико было бледным, заплаканным, с носика стекали сопельки, смешиваясь со слюной. Сейчас малютка не плакала. Она, поджав ножки, сосала палец, огромные, всё ещё влажные от слëз глаза смотрели на незнакомую тётю в дверях с немым, потухшим ужасом. На его ручке виднелся красный след, вероятно, от случайного толчка или падения во время ссоры. Женщина замерла на пороге. Всё внутри у неё перевернулось. Этот немой ужас в глазах ребенка… Он был таким знакомым. Таким же, каким когда-то смотрел на мир маленький Вадим. Каким, наверное, смотрела она сама в детстве в похожих ситуациях. В этой тишине после бури, в этом застывшем страхе, была вся бездна человеческого горя. Она сделала шаг внутрь, медленно опустилась на корточки, чтобы быть на уровне малыша. — Сонечка. — тихо, ласково позвала она, стараясь улыбнуться, хотя губы плохо слушались. — Привет, солнышко… Всё хорошо… Мама скоро… Тëтя здесь… Малышка закряхтела и задергала ножками. В её взгляде промелькнул проблеск чего-то кроме страха, наверное, настороженного любопытства. Холыгина мягко взяла маленькую девочку на руки, нежно качая, стараясь не сделать больно. — Тихо-тихо, котёнок, всё хорошо... Тс-с-с... — баюкала она ребёнка, пытаясь успокоить и малютку, и себя. Снаружи, заглушая стоны агрессора и прерывистое дыхание его жены, нарастал вой сирен. Оперативники ворвались в дом, их голоса, резкие команды, топот сапог заполнили прихожую и комнату. — Холыгина! Где вы? Всё в порядке? Все живы? — раздался знакомый голос одного из сотрудников. — Здесь! — откликнулась Лиза, не отрывая взгляда от малышки. — Преступник обезврежен, наручники на нём. Жертва, женщина, резаные раны на шее и груди, оказываю давление. Ребёнок здесь, в комнате, жив, в шоке. Срочно медиков! Она услышала, как кто-то подошёл к женщине, заговорил с ней. Кто-то другой склонился над охающим на полу мужчиной. Мир за дверью комнатки наполнился суетой спасения и задержания. А внутри было тихо. Лиза смотрела на Сонечку, которая теперь разглядывала еë большими, светлыми глазами. Боль в животе, дрожь в руках от адреналина, горечь во рту - всё это было неприятно, но сильнее было другое чувство, хрупкое, щемящее облегчение. Эта девочка не стала ещё одной жертвой в бесконечной череде бытового кошмара. Как когда-то не стал им Вадим. Она спасла их обоих. Сегодня эту женщину и этого ребенка. Но это только сегодня, впереди ещё сотни дней, когда она может не спасти. — Всё кончилось, солнышко. — прошептала женщина снова. – Скоро маму полечат… И всё будет хорошо… Соня осторожно, как дикий зверек, перевела взгляд с её лица на открытую ладонь. И, не отрывая сосания пальца, медленно, неуверенно потянул к ней свою маленькую, грязную ручонку.

Вечер.

Елизавета была вымотана полностью. Утром вся эта ситуация, выбившая её из колеи, днём разбирательства с бумагами, заполнение заявлений, написание объяснительных, допрос, а следом всякие экспертизы - муторно, долго и нудно. Следом рутина, она забрала сынулю из детского сада, приготовила ужин, ведь сегодня Женя задерживался, у него там хаос в деле. Только после этого долгожданный душ. Теплый пар ещё клубился в ванной, смешиваясь с запахом геля для душа. Лиза стояла перед запотевшим зеркалом, медленно, почти механически вытирая влажное тело большим махровым полотенцем. Вода смыла уличную грязь, запах крови и пыли того ужасного дома, но не смогла смыть тяжесть дня, осевшую глубоко в костях. Перед глазами до сих пор стояли образы мужчины с ножом у горла женщины, малютка с большими глазëнками, сотрудников скорой помощи. Тихий скрип двери. Она вздрогнула, плечи инстинктивно напряглись, отголосок сегодняшней тревоги. Но тут же расслабилась, узнав шаги. Тяжелые, уверенные, его шаги. Женя вошёл без стука, без слов. Его большие, теплые руки скользнули вокруг её талии, обхватив голые, ещё влажные от капель бедра. Всё его широкое, сильное тело, знакомое до каждой мышцы, плотно прижалось к её спине, к её оголённой коже. Он приник губами к влажному месту у неё за ухом, где пульсировала вена. — Люблю тебя. — прохрипел Боков, смотря на неё через отражение зеркала, ища её взглад. — И я тебя. — тише сказала Лиза, гладя его по рукам, обвивающим её. — Сильно устала? — его голос прозвучал низко, густо, прямо у её шеи, почти как рычание, но наполненное такой заботой, что у неё внутри что-то дрогнуло и начало таять. Женины губы начали медленное, нежное путешествие по чувствительной коже её шеи. От линии волос вниз, к плечу. Касания были лёгкими, как пёрышко, но каждый поцелуй, каждый вдох будто вытягивал из неё остатки напряжения, дрожь после адреналина. Лиза откинула голову назад, опираясь затылком о его мощную фигуру. Глаза её закрылись. Она издала тихий, почти неслышный стон. Не боли, а глубочайшего облегчения. Её руки опустились, полотенце чуть разжалось, но она его ещё держала. — Очень. — прошептала женщина в ответ, голос хрипловатый от усталости и нахлынувших чувств. — Тяжелый… день. — она не стала вдаваться в подробности, он и так знал. Он всегда знал. Его руки начали двигаться. Одна так и осталась на бедре, крепко прижимая её к себе, вторая скользнула вверх по её животу, мимо пупка, к рёбрам, а затем плавно легла на её грудь. Ладонь была шершавой, но прикосновение бесконечно бережным. Он ощутил под пальцами учащенный стук её сердца, почувствовал, как сосок налился и затвердел под его ладонью, откликаясь на тепло и ласку даже сквозь усталость. Холыгина повернулась в его объятиях. Её карие глаза, ещё хранившие тень дневного кошмара, встретились с его глубокими, как омут. В них сейчас не было привычной стальной твёрдости следователя или ледяной отстранëнности. В них была нежность и любовь, доступная только ей. Она подняла руки, обвила его шею, вцепившись пальцами в его коротко стриженные волосы у затылка, притягивая его лицо к своему. Их губы встретились в медленном поцелуе, в ласковом соединении. Это был поцелуй не страсти, а потребности. Потребности забыться, раствориться, почувствовать себя живыми, любимыми, защищёнными. Евгений ответил ей с той же силой, той же ненасытностью. Его руки скользнули вниз по её спине, обхватили её ягодицы, крепко прижимая её к себе так, что она почувствовала его возбуждение сквозь ткань брюк. Он оторвался от её губ, его дыхание стало прерывистым, горячим. — Ласточка моя… — прохрипел Боков, его глаза пылали. Вопросов больше не было. Только взаимное, огненное желание, вспыхнувшее между ними, как искра в сухой траве, готовое вот-вот превратиться в пламя. Он наклонился, чтобы снова поймать её губы, а его руки уже искали путь, чтобы снять с себя то, что мешало полному слиянию. Воздух в ванной стал густым, горячим, наполненным их дыханием и немым обещанием того, что должно было случиться. Дверной замок тихонько щëлкну, полностью отрезая возможность прихода маленького карапуза. Женя вставил пробку в слив ванной, включая воду, чтобы заглушить какие-либо звуки. "Пусть льётся, потом как раз помоюсь " - он мысленно одобрил свою идею. Лизонька стояла перед запотевшим зеркалом, её розовое от горячей воды тело слегка дрожало. "Он спит. Женя же уложил... Всё хорошо... " - пыталась убедить себя Лиза, но пальцы, сжимавшие край раковины, побелели от напряжения. Тепло его тела приблизилось сзади. Крепкие руки Жени плавно обвили её талию, большие ладони легли на голые, ещё влажные бедра. Он прижался всем телом к Лизиной спине. Его губы коснулись чувствительной кожи у нее за ухом, заставив её вздрогнуть и слегка выгнуться назад. — Тише, тише, родная... — прошептал мужчина, его голос был низким, густым, успокаивающим, как бархат. — Спит крепко наш малой. Слышишь? — его губы вновь продолжили свое медленное путешествие по её шее к плечу, оставляя влажные, горячие точки. Одна рука осталась на бедре, твердо прижимая ее к себе, вторая начала медленно скользить по женскому животу. Ладонь была шершавой, но движение бесконечно нежным, ласкающим. — Всё хорошо... Я тут... — добавил он, осторожно, едва касаясь, провел по нижней линии ее живота, чуть ниже пупка. Холыгина закрыла глаза, откинув голову ему на плечо. Его слова, его прикосновения, его твердая, надежная поза сзади - всё это начало растапливать лëд тревоги. Она почувствовала, как дыхание выравнивается, как мышцы спины, скованные весь день, начинают расслабляться под его теплом. Лизонька упëрлась руками о прохладную поверхность раковины, слегка наклонившись вперед. Его руки скользнули с её бедер на ягодицы, помогая ей чуть шире расставить ноги. Он стоял вплотную, лишь тонкая ткань его белой хлопковой майки и слегка спущенных темных трусов отделяла его кожу от её кожи. Она затаила дыхание, её тело само собой прогнулось сильнее навстречу его прикосновению. И вот его пальцы коснулись нежной, уже влажной от возбуждения и тепла ванной кожи между ее ног. — М-м-м... — едва слышный стон сорвался с ее губ, когда его палец медленно, с бесконечной нежностью, провел по самым чувствительным складкам, собирая влагу, лаская, готовя. Евгений не торопился. Его движения были плавными, круговыми, изучающими, будто он впервые прикасался к ней. Он массировал, растягивал, слегка надавливал, делал всё, чтобы напряжение дня окончательно ушло, сменившись нарастающим, сладким напряжением желания. Лиза опиралась на раковину, ее колени слегка подрагивали. Она чувствовала каждое движение его пальцев, каждое прикосновение губ к еë коже. Зеркало перед ней было запотевшим, отражая лишь размытые силуэты: его мощную фигуру в майке, смутно видные очертания мышц спины и плеч, и еë собственную, изогнутую в покорной дуге спину, гладкую кожу, влажные волосы, собранные на затылке, обнажающие шею для его поцелуев. Напряжение и страх отступили, растворившись в тепле тел и настойчивой, исцеляющей ласке рук. Тепло его тела, его дыхание у неё за спиной, его твердая, знакомая поза – всё это было якорем в море дневных кошмаров. Лиза уперлась руками в прохладный фарфор раковины, её тело податливо прогнулось навстречу его ласкам. Его пальцы, сильные и невероятно нежные, готовили её, растягивая, увлажняя, заставляя забыть обо всём, кроме нарастающего сладкого жара внизу живота. И вот он вошёл. Нежно, плавно, глубоко. Не рывком, а медленным, влажным скольжением, заполняя её целиком. Женщина тихо охнула, Евгений замер на мгновение, прижавшись губами к её мокрой от пота и пара шее, давая ей привыкнуть, почувствовать его полностью. Потом начал двигаться. Женины руки крепко держали её за бёдра, направляя, помогая найти ритм. Её тело отвечало ему, двигаясь навстречу, погружаясь в этот танец, где не было места ни страху, ни воспоминаниям, только жаркая, живая плоть и нарастающая волна удовольствия. Длилось это недолго. Накопленное напряжение дня, близость после опасности, их обоюдная, жгучая потребность друг в друге сделали своё дело. Волна накрыла Лизу первой тихая, глубокая, сокрушительная, заставившая её сжаться вокруг него и застыть с немым криком. Женя последовал за ней почти сразу, сдавленно застонав ей в шею, его тело напряглось в последнем, мощном толчке. Они замерли, слившись воедино, дыша навстречу друг другу, пока пульсация внутри не стихла. Тишину нарушало только их тяжелое дыхание и тиканье трубы. Шатенка медленно выпрямилась, чувствуя приятную слабость и пустоту в голове. Боков осторожно вышел из неё, его руки ещё секунду держали её за талию, не давая пошатнуться. Она повернулась, обняла его, прижавшись лицом к его майке, пахнущей потом, её телом. Он обнял её в ответ, крепко, молча, его губы коснулись её влажных волос. Потом она быстро подмылась прохладной воды, смывая с себя следы их близости и остатки дня. Женя же пошёл принимать ванна, пока она накидывала легкий халат и шла на кухню ставить чайник. Теперь они сидели за кухонным столом. Две большие кружки с горячим, темным чаем парили в прохладном ночном воздухе. Лиза сидела, поджав под себя ноги на стуле, закутавшись в халат. Её волосы были слегка влажными, лицо выглядело усталым, но спокойным. Мужчина сидел напротив, в растянутой майке и трениках, его взгляд был пристальным, изучающим. Лиза вздохнула, обхватив горячую кругу ладонями. Она отбросила нехорошие мысли и посмотрела на возлюбленного. — Как там твоё загадочное дело? Это всё-таки этот профессор? — тихонечко поинтересовалась она, делая глоток из кружки. — Та не, этот любитель молоденьких был в какой-то там хуевой экспедиции в это время, не мог он. — отмахнулся следователь, допивая содержимое своей кружки. — Каждый раз появляется какой-нибудь очередной хер с горы, очень подходящий под дело, а потом хуяк! И у него железобетонное алиби, не доебаться прям. — Да уж... Тяжело. — хмыкнула Лизонька, думая об этом деле. — А чем она увлекалась? Может кто-нибудь из менее формального круга людей есть? — Завтра, красавица, завтра всё. — устало вздохнул Женя, поставив помытую кружку на полку. Он нежно погладил женщину по спине. — Сейчас сон, вон, глазища у тебя красные, дурочка. Она, зайдя в комнату, подошла к спящему сыну, ласково поправила одеялко, которое сползло с маленького тельца и чмокнула его в висок. Они завалились на разложенный скрипучий диван, переплетаясь в тёплых объятиях. Кошмары, увиденные днём, отступили от них двоих, позволяя двум уставшим взрослым уснуть крепким сном.

Лечит ли любовь все раны?