Часть 13. Группа риска.

Одиннадцатое апреля.

Семён Семёнович Шубин сейчас с крайне встревоженными глазами за толстыми стеклами очков, нервно поправил воротник рубашки. Он сидел в своем же кабинете, заваленном книгами и репродукциями анатомических рисунко, а перед ним вальяжно развалился на стуле следователь Боков, излучавший грубоватую уверенность. — Евгений Афанасьевич, вы меня тоже поймите... — начал было профессор, но Женя перебил. — Нет, вы тут не начинайте это. — фыркнул Боков, жестом отсекая оправдания. — Я своей женщине не изменял и не намерен, так шо мне не понять... — он даже не задумался о том, что «своей женщиной» теперь безоговорочно считал Холыгину. — Давайте без этих вот ваших! Сейчас не об этом, Семён Семёныч. Чем ваша ненаглядная увлекалась? Помимо того, шо вы о ней рассказывали в первый раз? Где крутилась? С кем общалась? Особенно в последнее время. Профессор вздохнул, снял очки и устало протер переносицу. Он выглядел измотанным и растерянным. — Раечка... Раечка была очень увлеченной студенткой. — тихо начал Шубин, голос дрожал. — Талантливой. Особенно её захватывала история медицины. Не просто как академический предмет, а... как живая ткань. Ей было интересно, как мы пришли к современным методам, через какие тернии, ошибки... и открытия. Боков наклонился вперед, его взгляд стал пристальнее. «История медицины». Звучало скучно, но он знал – за скучными словами часто скрывается самое важное. — Конкретнее, профессор. Шо именно в этой истории её зацепило? — покачал головой Женя, теребя в руках пачку сигарет. "Сейчас бы хотя бы одну... " - пронеслось в голове, но он воздержался. — Особенно ее привлекала история хирургии. — пояснил Семён Семёнович, надевая очки. — Эволюция инструментария, техник оперативных вмешательств... Она буквально горела, когда изучала работы Парацельса, Амбруаза Паре... Знаете, это же целая эпоха! Когда хирургия выходила из рук цирюльников и банщиков и становилась наукой. Когда появились первые настоящие ампутационные ножи с особым изгибом лезвия, ретракторы для разведения краев раны... Она могла часами рассматривать иллюстрации старых трепанаций черепа или литотомий... — Лито... шо? — переспросил Боков, нахмурившись. Медицинский жаргон резал слух. — Литотомия. — терпеливо объяснил Шубин. — Камнесечение. Операция по удалению камней из мочевого пузыря. В Средние века и позже это была одна из самых частых и... опасных операций. Специальные инструменты были – литотомы, дилитаторы для расширения уретры... Раечка изучала даже эволюцию шовного материала... От конского волоса и льняных нитей до первых попыток использовать кетгут... — И где она всё это изучала? В библиотеке? — спросил Евгений, ковыряя заусенец от желания покурить. — Конечно, в библиотеках. Но не только, — Шубин махнул рукой в сторону книжных полок. — Она увлеклась... коллекционированием. Вернее, общением с коллекционерами. Существует целое сообщество людей, увлеченных антикварными медицинскими инструментами, старинными фолиантами по анатомии и хирургии, гравюрами... Раечка познакомилась с несколькими такими коллекционерами. Они ей показывали свои собрания, делились знаниями... Она была в восторге. Говорила, что держать в руках настоящий старинный ланцет для кровопускания или троакар - это как прикоснуться к истории. — Коллекционеры... — протянул Женя и в его глазах мелькнула искра понимания. Вот оно! Зацепка. Неформальный круг. Люди, у которых могли быть старинные, но вполне реальные и острые инструменты. Люди, с которыми молодая студентка могла встречаться ещё и тайно, о чем не знал даже еë любовник-профессор. — Имена, Семён Семёныч. Фамилии, адреса этих ваших коллекционеров. Шубин напрягся, словно боясь сказать что-то лишнее. — Я... я не всех знаю в лицо. Раечка чаще сама с ними общалась. — растерялся мужчина, тихо выдыхая и снимая очки от бессилия. — Я ничего не знаю, Евгений Афанасьевич. Боков резко поднялся, стул громко шаркнул по полу. — Ничего не знаете. — его голос был низким, насыщенным неверием и угрозой. — Ну ладно, Семён Семёныч. Сидите тут, со своими книжками. И подумайте хорошенько. Вспомните хоть одну фамилию, адресок, кличку... что угодно. Я ещё вернусь. Будет крайне печально, если к тому времени в вашей памяти ничего не прояснится. — тяжелый взгляд, брошенный поверх очков профессора, был красноречивее любых слов. Женя вышел, хлопнув дверью так, что задрожали стекла книжных шкафов. Шубин остался сидеть, сгорбившись, лицо в ладонях. Кабинет, еще минуту назад наполненный грубой энергией следователя, теперь казался гробницей, заваленной пылью знаний и безысходностью. На улице мужчина глотнул холодного осеннего воздуха, резко пахнувшего мокрым асфальтом. "Коллекционеры..." - мысль стучала в висках, ритмично совпадая с шагами по направлению к служебной "Волге". - "Нужно к этому Роману наведаться, не нравится мне это всё "

Детский сад.

Двор перед тихим часом гудел, как потревоженный улей. Малыши старшей группы, будто заводные воробьи, носились во все стороны, оставляя за собой визг и шлепающие следы на влажной земле. Вадимка, присев на корточки у лужицы, сосредоточенно ковырял в мутной воде обломком ветки, пытаясь выудить из нее что-то поинтереснее скучных камешков. Вдруг сквозь общий гомон пробился тоненький, жалобный плач. Мальчонка насторожился, поднял голову, водя глазами по площадке в поисках источника. Миша Кошкин, самый тихий мальчик в ярко-зеленой, теперь уже изрядно запачканной курточке, сидел прямо в луже. Он горько плакал, сжавшись в комочек, и крепко-крепко прижимал одну ручонку к груди, словно берег драгоценность, аккуратно придерживая ее другой ладошкой. А поодаль, метрах в трех, стояла кучка из троих ребят. Они покатывались со смеху, тыча пальцами в плачущего Мишку, их веселье казалось резким и стеклянным на фоне его тихих всхлипов. Вадя швырнул свою палку. В его обычно светлой голове закружились тревожные, колючие мысли. Все в группе знали: Мишка Кошкин "не такой". Немного странный, будто всегда где-то в своем собственном мире. Но тут же, как колокольчик, прозвенели в памяти мамины слова, сказанные когда-то с особой мягкостью. "Котёнок, он просто немного по-другому видит мир вокруг. Но он такой же ребенок, как и ты. Такой же добрый и нуждающийся в друзьях " И правда, Кошкин был сама безобидность. Его редкие улыбки были искренними, как первый луч солнца, а его неуклюжая доброта часто становилась мишенью для тех, кто посильнее. Вот и сейчас ясно было, что троица хулиганов просто воспользовалась его беззащитностью, снова причинив боль. В Вадиме Холыгине, этом мальчишке, так похожем на свою решительную маму, закипело что-то горячее и острое. Огромное чувство несправедливости и жгучее желание вступиться за того, кого обижают, вспыхнуло в его груди настоящим пожаром. Он подбежал, помог Мише выбраться из лужи, терпеливо выслушал его сбивчивый, прерывающийся всхлипами рассказ о подножке и толчке. Вадим решил, так оставлять нельзя. Надо разобраться. Но одного детского порыва к геройству оказалось мало. Реакция обидчиков была мгновенной, жесткой и куда более жестокой, чем он мог представить в своих самых смелых или наивных опасениях. Теперь, под конец дня, когда за ним должен был прийти Женя, лицо у Вадимки было не просто разбито. Оно было расквашено. Синяк цвел под глазом, губа распухла, а на рубашке у ворота алело пятнышко крови от разбитой переносицы. Он стоял, опустив голову, чувствуя жгучую смесь боли, стыда и все того же, не угасшего до конца, праведного гнева. — Малой, шо с лицом? — прохрипел знакомый голос, густой, как смола, но сейчас в нем явно проступала трещина тревоги. Вадя вздрогнул и резко поднял личико. Его взгляд, широкий и немного испуганный, мгновенно зацепился за знакомую, мощную фигуру в дверном проёме. "Ëб твою налево… " - мысленно прошипел Евгений Боков, в груди у него вдруг резко и остро кольнуло. Это была не просто досада, это был густой, горячий комок злобы, мгновенно сжавший сердце при виде изуродованного личика мальчишки. Злобы на тех, кто осмелился. Его сына. Не родного и пусть, Вадим уже стал его плотью и кровью. Чувство было почти звериным, инстинктивны. Как же так, его ребятëнка обидели. — Пап! Привет! — радость, чистая и безудержная, словно смыла на мгновение боль с лица Вадима. Он бросился вперед, маленькими ручонками вцепился в подол Жениной куртки, прижался щекой к жесткой ткани. — Я бежал-бежал, пап, и прямо в дерево! Представляешь?! — затараторил мальчик громко, слишком громко для своей распухшей губы, выдумывая на ходу нелепые детали про ветки-кулаки и коварные корни. — Это тебе дерево ветками по лицу настучало? — Женя опустился на корточки, стараясь быть на уровне ребёнка. Его тяжелая, тёплая ладонь легла на тоненькую, хрупкую спинку Вадима, осторожно, но так, чтобы мальчик почувствовал эту опору. Голос у мужчины был низкий, нарочито спокойный, но в глазах стояла непроницаемая сталь. — Колись, кто обидел? Батëк всё решит. — В этом «батëк» звучала не угроза, а абсолютная, незыблемая уверенность. Женин тяжелый взгляд мягко, но настойчиво искал правду во влажных глазах сына. — Вадь, не дури, просто расскажи. Доверься. — Я в дерево врезался! Правда-правда, папа! — Вадим упрямо надул губки, отводя взгляд. Его маленькое тельце напряглось под Жениной рукой. Неприятные ощущения, смесь горечи, беспомощности и той самой невысказанной ярости, снова захлестнули Бокова. Он знал. Знал эту детскую ложь во имя какой-то глупой, мальчишеской чести или страха. Сердце сжалось от боли за эту упрямую храбрость, за желание Вадима защитить… кого? Себя? Женя не стал спорить, не стал давить. Он лишь тяжело, глубоко выдохнул, как будто выпуская пар из котла. Его пальцы слегка сжали Вадимкино плечо, как знак: "Я здесь. Я с тобой. Пусть даже ты врешь". — Мамка в шоке будет, дурашка ты этакий. — сказал Евгений наконец, и в его голосе пробилась теплая, усталая усмешка. Он легко, привычным движением подхватил Вадимку на руки, прижимая к себе. Мальчишка был лёгким, как пушинка, но в этот момент он казался мужчине самым важным грузом на свете. — Раненый ты мой... — прошептал он ему в макушку, в этих словах была вся его наболевшая нежность, принятие и глубокая, уже отцовская ответственность. — А дома... — Вадимка уткнулся носом в Женину шею. — ...вафельки остались? — пробубнил он, уютно устраиваясь на мощных руках, как крохотный, наконец-то согревшийся и почувствовавший себя в безопасности котёнок. И правда, вся боль, весь страх и обида, казалось, испарились, растаяли в тепле и надежности этих крепких, папиных рук.

Квартира Холыгиных.

— Вадик?! Господи! Что случилось?! — она вышла к ним с кухни, её руки сами потянулись к избитому личику сына, но остановились в сантиметре, боясь причинить боль. Глаза, широко раскрытые, метались от синяка под глазом к распухшей губе, к запëкшейся крови у носа. — Женя! Что случилось? — Дерево, мам! — бодро, слишком громко выпалил Вадим, стараясь вырваться из Жениных рук и проскользнуть в квартиру. — Я бежал и бац! Лбом! Представляешь? А ветка хвать по губе! А корень бум! По носу! Я же тебе говорил, пап! — он лихорадочно затараторил, пытаясь уйти от маминого пристального, все понимающего взгляда. Лиза не слушала. Еë взгляд, полный немого вопроса и нарастающей материнской ярости, был прикован к лицу ребёнка.

Конечно, она не поверила.