Начало сумасшествие

Османская империя. Дворец Топкапы. Полночь. Слуги шепчутся в тени колонн: султан снова неспокоен. По мраморным коридорам разносятся отдалённые звуки шагов, лязг оружия — гвардейцы сопровождают приговорённых. Кто-то будет казнён этой ночью. Кёсем стоит в своих покоях у окна, глядя на темнеющий сад. Ветер шевелит тонкую ткань её покрывала, но она не дрожит — ей не холодно, просто что-то сжимает грудь, не давая дышать. Где-то далеко, за стенами, скрипит дерево, словно от тяжести. Или ей показалось? — Валиде… — голос за её спиной. Она оборачивается — перед ней её сын, Мурад. Он спокоен. Слишком спокоен. В его глазах ничего нет — ни гнева, ни жалости. Он приближается, будто хищник, медленно и грациозно. — Что тебе нужно? — её голос твёрд, но в нём скользит предчувствие. Он подходит вплотную, почти касаясь её, и тихо, без эмоций говорит: — Касым больше не жив. Тишина. Мурад смотрит в её расширенные глаза, ловит мгновение, когда воздух между ними становится тяжёлым, пропитанным чем-то неуловимо страшным. Он ждёт крика, слёз, истерики — но Кёсем не двигается. Она просто медленно кладёт ладонь ему на грудь, туда, где стучит его сердце. И вдруг улыбается. — Ты опоздал, падишах. Я уже мертва. Мурад чувствует, как его собственное дыхание становится неровным. Он сделал это, чтобы сломать её… Но отчего тогда кажется, что в этот момент что-то сломалось в нём самом? --- Ночь в Топкапы была тёмной, густой, словно чернила, разлитые по пергаменту. В покоях Кёсем было тихо. Слишком тихо. Ни звука шагов за дверью, ни шелеста тканей, ни шёпота слуг — только тяжёлый воздух, пропитанный её дыханием. Она сидела у зеркала, расчесывая волосы. Движения механические, пустые, но рука вдруг замирает. В отражении она видит за своей спиной тень. — Ты снова здесь, Мурад? Мурад не отвечает. Он стоит, скрестив руки за спиной, и молчит. Кёсем медленно поворачивается. Свет лампад дрожит, отбрасывая на его лицо блики — глаза Мурада темны, зрачки расширены, но выражение лица… спокойное. Тонкое, почти призрачное спокойствие, как у человека, что сделал нечто ужасное и ещё не осознал этого до конца. — Ты не спросишь, почему? — наконец говорит он. — Почему ты убил Касыма? — переспрашивает она, будто пробуя слова на вкус. Затем медленно качает головой. — Нет, не спрошу. Мурад делает шаг вперёд. — Ты знала, что это случится. — Разумеется. — Но ты не остановила меня. — Потому что это было неизбежно. Она снова улыбается — слабой, едва заметной улыбкой. И эта улыбка выворачивает Мурада наизнанку. Она не злится. Не скорбит. Не плачет. Она даже не ненавидит его. — Ты разочарован? — голос её мягкий, почти насмешливый. Мурад резко сжимает её запястье. — Где твоя боль, Валиде? Где твои слёзы? Где твои проклятия? Она не отвечает, просто смотрит на него, медленно склонив голову, будто любуется. И вдруг её пальцы касаются его щеки, скользят вниз, останавливаются у губ. — Вот он ты, Мурад. — Что ты несёшь? — Настоящий ты. Тот, кого ты прячешь от всех. Он дёргает её руку, но она не сопротивляется. Напротив, подаётся ближе. — Ты боишься, что я вижу тебя? — Я ничего не боюсь. — Ложь. Ты боишься меня. Мурад резко толкает её к стене. Лёгкий удар, не сильный, но достаточно жёсткий, чтобы она замолчала. — Ты потеряла сына. Почему ты не кричишь? Кёсем поднимает на него глаза. — А ты потерял себя. Почему ты не кричишь? Воздух между ними дрожит. Они смотрят друг на друга, словно ищут, кто первым сломается. Мурад чувствует, как что-то внутри него рвётся — он хотел увидеть её слёзы, её слабость, но вместо этого видит отражение самого себя. И это сводит его с ума. Он наклоняется ближе. Губы почти касаются её уха, дыхание горячее. — Я убил Касыма ради тебя. Она усмехается. — Нет, Мурад. Ты убил его ради себя, ради своего развлечения. Мурад сжимает зубы, убирая руки, словно обжёгшись. На него вдруг накатывает дикая усталость. Он разворачивается, направляется к выходу. — Завтра я жду тебя на приёме. Ты будешь выглядеть как всегда — безупречно. Как будто ничего не случилось. — Конечно. — И ты будешь улыбаться. Она усмехается шире. — Только если ты тоже будешь. Мурад замирает в дверях, не оборачиваясь. Затем уходит, оставляя за собой холодное, опустошённое пространство. А Кёсем остаётся в покоях одна. Подходит к зеркалу, медленно подносит пальцы к губам. Трогает их так, словно проверяет, правда ли всё это. И шепчет, одними губами, не издавая звука: - Теперь мы одинаковые. Ты сошел с ума и я тоже, благодаря тебе, мой Мурад...