Пророчество

Сверху донеслись голоса — сдавленные, тревожные. Белла яростно вырывалась из рук брата. Она рвалась вниз, к голосу судьбы, к тому, что она не могла объяснить — только чувствовала. Валерион удерживал её, но не с силой, а с отчаянием, с молитвой в глазах. — Белла, не смей! — прошептал он, и в этот миг она укусила его за руку. Резко, по-звериному. Он вскрикнул от боли, хватка ослабла — и Белла выскользнула, как дым. Она бросилась вниз по лестнице. Служанки бросились следом, Валерион — за ними. Но вдруг всё стихло. Шаги прекратились, крики оборвались, воздух замер. Белла оглянулась. Все застыли на месте. Их фигуры словно вырезали из воска. Движение исчезло. И лишь одна стояла посреди зала, чужая, живая — как тень, вынырнувшая из сна. Ринлай. Её присутствие пронзало пространство, как скрип старых струн. Воздух рядом с ней колебался, словно над огнём. От её глаз исходил свет, не видимый, но ощущаемый. Белла почувствовала, как в ней шевельнулся страх, подчинение... — Подойди, дитя, — негромко сказала Ринлай. Голос был не громче шёпота, но он заполнил собой весь зал. Белла шагнула вперёд. Теперь её движения были не поспешны, а странно послушны. Лестница, казалось, вытягивалась, ступени гнулись под её шагами. На полпути вниз она подняла глаза на родителей. Их лица — знакомые, сильные, уверенные — теперь были бледны. Не ярость, не разочарование, а страх светился в глазах графа. А в глазах графини — что-то ещё. Почти мольба. — Я хотела спросить… — начала Белла, но голос дрогнул. — Будешь ли ты с любимым? — закончила за неё Ринлай и склонила голову, будто слушала не Беллу, а кого-то невидимого за её спиной. Она медленно улыбнулась — хищно, зловеще, будто носила на языке чужие судьбы. — И зачем же спрашивать об этом у шарлатанки? — прорезал тишину голос Ринлай. Холодный, как металл, и не менее острый. Белла вздрогнула. Щёки её вспыхнули. — Я… я только хотела… — Моя дочь не имела дурного умысла, — поспешно вмешалась графиня, делая шаг вперёд. В её голосе звенело отчаяние. — Её разум... он затуманен обидой. Не на вас, а на нас. — Она может говорить за себя, — произнесла Ринлай тихо, но в этом спокойствии чувствовалась власть. — Впрочем, мне и не нужен её ответ. Я уже его слышала… задолго до того, как она его осознала. Белла сглотнула, сердце билось слишком быстро. Она выпрямилась. — Я выйду за Эдмунда? — спросила она, почти шёпотом, не с надеждой, а с уверенностью из-за которой было тяжело понять вопрос ли это или утверждение. Ринлай склонила голову. — С любимым ты не будешь. Но не только тебя ждет такая участь. Её взгляд переместился. На Валериона. Затем она медленно подошла к Белле. Тот шаг, которым приходят не люди, а ведуны из снов. Она остановилась так близко, что Белла почувствовала аромат — не трав, не ладана, а чего-то, что не бывает в земных садах. — Знаю, сейчас ты хочешь проклясть брата. За то, что он сделал, за то, чего не смог. Но не утруждай себя, дитя. Он уже проклят, — её глаза осколками скользнули по комнате. — Как и вы все. Тишина после этих слов была не просто тишиной — это было ожидание. Как будто сама судьба затаила дыхание, всматриваясь в тех, кто осмелился спросить у неё цену своих выборов. Через минуту женщина продолжила: — Ты выйдешь замуж только однажды. У тебя будет лишь одно дитя. И ты не будешь свободна, пока не умрёт твой муж. Но не пытайся ускорить его конец, — предостерегла Ринлай, голос её звучал глухо, словно сквозь туман. — Судьба не терпит обмана. Ты познаешь счастливые дни... но не скоро. — Не верю, ведьма. — ядовито прошептала Белла, впиваясь глазами а незнакомку, но та лишь усмехнулась. Она медленно перевела взгляд на Валериона. Тот сразу почувствовал, как холодный жар прошёлся по коже, а внутри закололо, будто тысяча невидимых игл. — А ты, — продолжила Ринлай, — будешь женат шесть раз. У каждой жены — по ребенку. Детей у тебя не будет. — У вас, кажется, не слишком крепко с арифметикой, — пробормотал Валерион сквозь зубы. Ринлай не ответила. Лишь уголки её губ дрогнули в почти незаметной улыбке, а глаза зловеще сверкнули. — Твоя линия прервётся. Ни один из них не станет твоим наследником. И всё это, — она резко обернулась к графу, — из-за тебя. Джозеф чувствовал, как она залезает в его сознание. Будто ледяные пальцы скользили по черепу, проникая всё глубже. Он слышал её голос внутри головы — не громко, но так ясно, как будто слова эхом отдавались в каждом уголке разума. — Риа… — прошептал голос, тянущийся изнутри. — Молодая служанка… даже слишком молодая, чтобы быть твоей любовницей… Помнишь, что ты сделал, когда она сказала тебе, что беременна? — Я… я… — графу казалось, будто он отвечает, но губы его не размыкались. — Она сказала, что родит тебе сына, — голос стал чуть насмешливым, холодным, как сталь. — А ты, — зловещая пауза, циничный оттенок в интонации, — ответил, что у тебя уже есть сын и наследник. И велел отправить её обратно в Валридиан… точнее, в Валериос, — глаза Ринлай сверкнули. — В город, где не выживают в одиночку. Она сделала шаг ближе, и Джозефу показалось, будто пол под ногами провалился. — У неё не было ни денег, ни защиты. Там, в тёмной подворотне, среди грязи и мусора, она родила тебе сына. Одна. Мальчик едва не умер от лихорадки. Она прожила короткую, изнурённую жизнь, борясь за него — за твою кровь, Джозеф. А на последнем вздохе прокляла тебя. Каждым остатком воли. Ринлай наклонилась ближе, и её голос стал шёпотом — пронзительным, как удар кинжалом: — Вы с ним ещё встретитесь. Но ты его не узнаешь. Зато он — узнает тебя. Он станет погибелью для наследия, что ты так бережешь. В следующее мгновение всё исчезло. Звук, свет, даже ощущение времени — будто кто-то выдернул нить, на которой держалась сцена. Семья Блэкфордов стояла, не шелохнувшись, словно марионетки, чьи нити сдерживала лишь сила присутствия Ринлай. Они не могли сказать ни слова, не могли отвлечь взгляда — что-то древнее и недоброе удерживало их внимание, будто страх, знакомый с рождения. Ринлай уже направлялась к двери — не торопясь, с лёгкостью танцовщицы, — когда вдруг резко обернулась. — Тени говорят мне, что я сказала слишком много, — произнесла она, и голос её, как звон стекла, отозвался эхом в самых глубоких уголках сознания. Глаза её вспыхнули — не отражением света, а будто вспышкой звёздного пепла. — Вы забудете всё, кроме того, о чём спросили сами. Щелчок пальцев. Воздух дрогнул, как будто из него выдернули гвоздь, державший само пространство. Блэкфорды склонили головы в унисон — медленно, послушно. И, когда подняли их снова — Ринлай не было. Ни звука её шагов, ни скрипа двери. Пусто. — Когда она ушла? — спросила графиня с удивлённой отрешённостью, словно пробуждаясь от дурного сна. — Что мы здесь делаем? — подал голос Валерион с верхней ступени лестницы. — Когда ты спустилась? — Он смотрел на Беллу. Та была бледна, как воск, с зрачками, всё ещё немного расширенными. Белла открыла рот, чтобы ответить… но не знала, что сказать. В её голове остался только один образ — глаза Ринлай и её шёпот, ответ на тот самый вопрос. Всё остальное — туман. И, где-то глубоко внутри, в самом сердце этой неясности, Белла чувствовала, как в ней поселился страх. Не перед Ринлай. Перед тем, что будет, когда ответ сбудется.