— Встать! Суд идёт. — Встать! Суд — идиот!

      Сознание возвращалось постепенно. Не быстро, а как будто меня насильно очень медленно вытаскивали из тёплой воды, и каждый новый слой воздуха был чуть холоднее предыдущего.       Первым пришло ощущение прикосновения: кто-то очень нежно гладил меня по голове. Чужие пальцы скользили по волосам, застревали, расправляли пряди, временами неприятно натягивая их у корней.       На долю секунды в голове мелькнула мысль, что это могла быть моя мама. Что сейчас она как обычно наклонится к моему уху, тихо вздохнёт и ласково скажет, что я опять проспала школу. Что за окном рассвет, на дворе понедельник, а на кухне пахнет чем-то сладким. Скорее всего блинчиками с вареньем. Да, определённо ими…       Я почти поверила. Даже была готова облегчённо выдохнуть.       Весь этот пиздец — старейшины, покушение, магия, миссии, проклятия, Система — просто дурной, затянувшийся сон. Такой, после которого ещё минут двадцать сидишь на унитазе, вспоминая, какую чушь подсознание способно выдать в фазе быстрого сна.       Хотя, воспоминания о ребятах всё же скреблись где-то в районе рёбер… Всё же я прикипела к той шайке разбойников, которые приняли мои закидоны почти сразу. А сколько испанского стыда они вероятно испытали в первый месяц нашего знакомства?..       Думая в таком ключе, я что-то не особо спешила открывать глаза. Страх, что ощущения были двойственными и обманчивыми, уж слишком сильно давил на мозги. Я не хотела вновь возвращаться в мир, где я нежеланный маг и меня хотят убить. И не хотела терять связь с теми, с кем умудрилась даже породниться. Я просто хотела вновь стать девчонкой со своими проблемами и бедами в голове.       И всё же мне очень хотелось услышать родной голос. Получить доказательство того, что я просто очень долго спала и видела записки сумасшедшего в видео формате.       Так бывает, когда поздно ложишься, и рано встаёшь.       Да. Всё. Сейчас я резко открою глаза, уткнусь носом в подушку, пробормочу что-то невнятное — и всё закончится.       — М-м… ма-а-ам…— вырвалось едва слышно, скорее выдохом, чем тем, что я задумывала. Я и сама не поняла, сказала ли это вслух или только подумала.       Голоса, которого я так ждала, так и не удалось услышать. Жаль… Значит это был не сон.       И тут же в голове началось движение. Я буквально почувствовала, как армия тараканов восстаёт из своих крошечных кроваток и, не обращая внимания на бардак вокруг, мчатся к рабочим местам. Как будто каждый из них стремился собрать меня обратно — обратно в личность, а не просто в валяющееся тело где-то на окраине Киото.       Получалось так себе, но стартанули бодро.       Сначала — звук. Приглушённый, словно у меня заложило уши. Едва слышные голоса были где-то рядом, но казались чужими, почти ненастоящими. Потом — свет. Лишь на мгновение я умудрилась приоткрыть один глаз, но и этого мне хватило с лихвой. Какого чёрта нечто, подозрительно похожее на луну, такое яркое?! И почему это нечто волосатое?..       И только после пришла она — боль. Эта «подруга» накрыла меня похлеще волны во время цунами. Да так, словно я самолично попросила себя избить до такого состояния.       Одно радовало. Если больно — значит, живая. А остальное… до свадьбы заживёт.       Если я доживу до неё…       Да, я очень позитивный ребёнок.       — …она стабилизировалась, — донеслось сквозь звон в ушах.       Голос был взволнованным. Слишком низким, слишком резким. Но даже при таком раскладе я узнала Сугуру. Он рвано выдыхал каждый раз, стоило мне непроизвольно застонать или дёрнуться.       Я хотела пошевелиться. Честно. Всем своим существом показать, что братику больше нет нужды переживать. Что я тут, я никуда не делась (даже если очень и хотелось). Но тело, как оказалось, имело на этот счёт собственное мнение. Поэтому я лишь сдавленно замычала, больше от злости, чем от боли.       — О, — по одному этому звуку я сразу поняла, что это Сатору. — Смотри-ка, реально очухалась. А она крепче, чем кажется.       «Она крепче, чем кажется», — так и хотелось передразнить его, высунув язык, но контроль над лицом ещё не был восстановлен.       Вместо этого я позволила себе замычать ещё раз. Уже без остановок, протяжно, раздражённо. Стоило мне только подумать о белобрысой макушке, как внутри что-то подозрительно начало щёлкать. Словно последний таракан то включал, то выключал какой-то забытый тумблер, о существовании которого я ранее не подозревала.       — Эй, Сатору. Зачем ты так близко лезешь к её лицу?!       — Не так уж и близко. Я лишь проверяю её дыхание.       — Проверяют дыхание стеклом, а не щекой, идиот! Поднеси очки, конченный! — совсем рядом послышался звук шебуршения. — Ты что удумал?!       Я резко открыла глаза. Стоило только осознать смысл брошенных братаном слов (явно не с подтекстом) — как во мне тут же вспыхнули силы. В этот момент стало плевать: мутит меня, кружит или я только что объявила свои мозги местным танцполом для всех желающих.       Лицо белобрысого находилось непозволительно близко к моему. Очки, вечно прикрывающие его глаза, сползли вниз по переносице, открывая вид на два голубых очка, сияющие похлеще звёзд за его спиной.       Но не это было главным сейчас. С высокой колокольни я плевала на пубертатного таракана, активно дёргающего за рычаг вверх-вниз. Главный вопрос сейчас был один.       — Какого хуя?!       Я злобно сузила глаза. Непонятно — то ли от света луны, то ли от подозрительно близко находящегося лица, толи от его сияния глаз. Буква «Ю» — похую…       — Доброе утро, соня… — начал было он, расплываясь в улыбке. Но его сразу же перебили.       — Идиот, сейчас глубокая ночь.       — Ой, не душни, а?       Тяжело вздохнуть я так и не решилась. Ещё раз удостоверившись, что услышанное ранее — не плод моей воспалённой фантазии, я позволила себе сдавленно заурчать от негодования.       Сатору был слишком близко. Его лицо находилось в каких-то жалких паре сантиметров от моего, и я отчётливо ощущала, как от его дыхания мои ресницы бегали туда-сюда. Столкнувшись с ним взглядом, я могла лишь рвано выдыхать. Если дёрнусь хотя бы на сантиметр — можно считать, что я опять потеряла свой «первый» поцелуй.       У меня явно проблемы с расстановкой приоритетов.       Пришлось о-о-очень медленно повернуть голову в сторону. И стоило мне улечься щекой на холодную землю, как я встретилась взглядом с Сугуру. Он сидел совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки. Уставший, с растрёпанной причёской и тёмно-фиолетовыми мешками под глазами, почти такой же, как и его радужка глаз. Он был раздражённый — явно из-за самовольных действий Сатору.       Но настоящий.       Он немного изменился. Возможно, даже возмужал. Черты лица стали острее, взгляд глубже, а мочки ушей стремительно тянулись к земле. Надо бы что-то с этим сделать… но позже.       — О, — выдавила я, лишь бы разрушить натянутую тишину и хоть как-то разрядить обстановку. — Я всё-таки не отправилась к праотцам.       — Не дождёшься, — отозвался Сатору мгновенно, оглушая меня в ещё не восстановившееся ухо с лёгким выдохом в конце, и ещё ближе приблизил своё лицо. Меня буквально обдало ароматом чего-то карамельного.       Стоит только мне повернуть голову хоть на миллиметр в его сторону — и всё. Можно объявлять о слиянии. Поэтому я была вынуждена лишь перевести на него взгляд. Возможно, в этот момент я выглядела как камбала, выброшенная на берег, но мне было плевать. Тут вообще-то о другом речь.       Мы опять… нет, снова встретились взглядами. И в этот момент мне стало окончательно ясно: это не было случайностью. Всё, что произошло на миссии — тоже.       Сугуру всегда выглядит чуть взволнованным. Иногда раздражённым, иногда измотанным, но это было его привычное состояние по жизни. С ним всегда было всё понятно: если молчит — значит переживает, если хмурится — значит думает, а если улыбается — значит весело. А вот Сатору… с ним так не работало.       Годжо был тем самым типом, который умудрялся быть тамадой даже без праздника. Слишком лёгкий, и слишком довольный своей нынешней жизнью. Ему было весело всегда — настолько, что это начинало казаться нехарактерным для нормального человека. Я, как ёбанная клоунесса, и то кажусь адекватной на его фоне. А это многое значит! И ведь даже когда ситуация летела в тартарары, он гоготал во всё горло, успевая отвесить неуместную шутку.       Но сейчас он был другим. Не таким, каким прежде.       Пусть его голос был таким же, как и обычно — шутливым и с каплей иронии, он отпускал привычные шуточки, и даже лениво ухмылялся — в глазах это не отражалось. Там плескалось что-то тёмное, непривычное. Злоба, перемешанная с переживанием.       И причина этого переживания была до смешного очевидной.       Я.       Я причина их переживания. И осознание этого факта кольнуло неприятно. Не льстиво, и не радостно — скорее тревожным колокольчиком.       Потому что Сатору не должен был так смотреть. Ни на меня, ни вообще на кого другого.       А значит, что-то действительно пошло не так.

***

      Разбирательство со Старейшинами было больше похоже на суд, где я — подозреваемая, а они — судья. А ведь должно быть наоборот… Хотя, если подумать, формально это была беседа, но по сути мне с порога дали понять моё место в этом мире.       Да, никаких обвинительных речей напрямую не было, но от их пафоса чесались ладони. Их сухая речь явно намекала на то, что они считают, что имеют право решать чужие судьбы.       Если честно, некоторых дядек и тётек, \ я уже видела ранее. Это случилось тогда, когда меня впервые вели к дуплу Тенген.       И вот не опять, а снова. Забавно, что в обеих ситуациях я числилась пострадавшей стороной. Вот это я понимаю — стабильность.       А что такое стабильность? Правильно. Признак профессионализма. А я, если уж начистоту, тот ещё профессионал по попаданию в передряги. Просто вы меня плохо знаете.       Хотя нет. Вы всё же должны были догадаться о моей везучести за время нашего знакомства. Но не о этом речь.       Перед этим «судом» мне, разумеется, дали время «восстановиться». День в лазарете — маловато для разорванного бока, не думаете?       Формально, это было для того, чтобы я могла хотя бы стоять на ногах и не умудриться «поцеловать» лицом пол в первые минуты слушания. Фактически — чтобы убедиться: я пришла в себя достаточно, чтобы теперь отвечать за произошедшее.       Какого лешего я должна отвечать за произошедшее — вопрос, который я крутила в своей голове не один десяток раз за всю эту процессию. Но об этом… чуть позже.       Во время перевозки моего искалеченного тела в Токио меня колбасило так, будто по мне сначала проехались катком пару раз, а затем для верности по мне пробежалась толпа футболистов в их фирменной обувке. С чувством, с толком, с расстановкой. И ладно бы только тело — с ним я давно уже свыклась.       Толи дела голова. Ей явно было хуже. Тяжёлая, еле соображающая. Мысли в ней стали таким раздражающим феноменом, что я готова была взвыть. Уж слишком медленно я обрабатывала информацию. Очень хотелось либо уснуть, либо удариться ею обо что-нибудь посущественнее.       Я вернулась в Токио спустя столько времени, но даже при таких обстоятельствах мне не дали ни малейшего шанса перекинуться парой слов с бывшими одногруппниками или друзьями. Ни случайной встречи, ни знакомого силуэта. Представьте, насколько я «важная фигура», раз меня везут на каталках поздно ночью, обходными путями, лишь бы никто не заметил моего визита.       Ни одна душа не должна была прознать о моём ночном возвращении на «родину».       Не зря говорят, что старики — это взрослые дети. Наивные до ужаса, ей богу. Сопровождающая старуха так и не почувствовала проклятие Сугуру, который перебегал от одного куста к другому, наблюдая за тем, с какой «нежностью» меня тащат в гору. Я ощущала его присутствие кожей, как какое-то почти родное беспокойство где-то рядом.       Ну и ладно. Хорошо хоть не уронили какой к верху — и на том спасибо.       Стоило им занести меня на носилках в храм, как иллюзия заботы тут же рассыпалась. Меня заставили встать на ноги практически сразу, игнорируя вновь открывшуюся рану на боку. Ткань неприятно липла к коже, пропитываясь кровью, и от каждого движения трясло так, что рябь звёздочек танцевали в глазах.       Стиснув зубы, я прижала ладонь к окровавленной одежде и злобно вскинула подбородок — не потому, что боялась, а потому что не собиралась показывать им слабость.       Страха, кстати, не было. Я была злой.       Очень злой.       От осознания собственной слепоты чесался язык, но я дала себе слово терпеть до последнего. План был прост: задавить их холодом, а не агрессией.       Старейшины демонстративно сидели за бумажными ширмами, распространяя вокруг себя запах старости и благовоний. Напольные фонарики рядом с ними позволяли увидеть их тени — сморщенные руки, сложенные на коленях, иногда едва заметно шевелились: кто-то постукивал пальцами по коленам, кто-то медленно перебирал чётки, а кто-то просто замер, словно боялся выдать себя лишним движением.       За каждой кулисой — по одному актёру. И таких здесь набралось целых восемь.       Я чувствовала где-то совсем рядом Гакугандзи. Что ж, дедуля, и тебе привет.       Эта ошибка эволюции даже не проведал меня за то время, что я валялась в лазарете, куда меня осторожно отнесли ребята. Я припомню тебе это.       Бойся тёмных углов колледжа. Я буду где-то рядом. Бойся и оборачивайся…       Но вот задуматься только. А ведь по стране таких как он может быть куда больше. Этот пенсионный фонд, как ни крути, точно собрался не в полном составе.       Эта мысль была на удивление ясной, почти быстрой — на фоне всех остальных. Воспоминания об одной знакомой блондиночке вспыхнули в голове неожиданно бодро, несмотря на то, что остальную информацию я всё ещё воспринимала с ощутимым запозданием.       Эх. Кажется, я начинаю понимать, что именно она тогда имела в виду.       …       Процессия началась. Сначала в ход пошёл отчёт. Дядька по центру, с идеально ровной спиной и поставленным голосом, бодро принялся зачитывать сводку произошедшего. Он даже не смотрел в мою сторону — взгляд скользил только по бумаге, словно меня здесь и не было.       Нарушение протокола, неучтённые факторы, неверно переданные данные, нежелательное окончание миссии…       Я чувствовала, как внутри медленно закипает раздражение. Челюсть сама собой сжалась, а пальцы на ране мгновенно напряглись, будто пытались заткнуть дырки от когтей проклятия.       Интересно, о чём он вообще говорит, если на выручку пришли два мага особого уровня? А значит, проклятие было изгнано. Без «если» и «но».       А, нет.       В отчёте о Сатору и Сугуру не было ни слова. Проклятие просто скрылось на прилегающей территории, а другие маги так и не могут отследить его.       Как удобно.       Дальше они размусоливали «непредвиденную реакцию объекта». Объект, если что — я. Не по имени. Не по рангу. Просто объект.       Как же удобно формулировать слова, если не вспоминать, что перед ними живой человек, который сейчас стоит перед ними, всё ещё дышит, моргает и слышит каждое слово.       Меня всё ещё не спрашивали напрямую. Вопросы о деле они скорее задавали друг другу, несмотря на то, что я всё ещё стояла перед ними.       Старейшины переговаривались между собой, старались собрать детали произошедшего воедино, перебивали, соглашались, кивая рядом сидящему человеку… В какой-то момент мне даже показалось, что если я сейчас тихо выйду за дверь, ничего в принципе не изменится.       Во сколько был опущен барьер. Что я делала предположительно на миссии в течении всего времени. Как спаслась. Каким образом вышла за пределы барьера. А лишь после этого — почему не отступила сразу. Выжить, по их логике, видимо не должна была.       С каждым новым вопросом внутри что-то неприятно сжималось. Не от страха — от абсурдности происходящего. Вопросов было много. Ответы — смешные. А слова мне всё ещё не давали.       И когда ко мне всё-таки обратились напрямую, я, к собственному удивлению, начала свою речь спокойно. Без дерзости, и без оправданий. Привычных шуток тоже не было, которые обычно сами срывались с языка. Я даже слегка расправила плечи, несмотря на боль в костях, будто тем самым напоминала себе, что всё ещё стою на ногах и жива всем на зло.       Знаете… в тот момент я вдруг отчётливо поняла, о чём именно мне говорили Цукумо и Годжо. Они рассказывали о своём отношении к Старейшинам, имея за плечами личный опыт. А я тогда искренне не понимала.       «Как можно вот так?», «Это же какое-никакое начальство…», «Плюнь, проигнорируй — и отстанут» — ха. Как же я была неправа.       Говорить всё ещё было трудно. Горло неприятно чесалось изнутри, голос временами предательски пропадал, а дыхание сбивалось, если я задерживалась на мысли дольше пары секунд. Приходилось делать паузы — якобы подбирая слова. На самом деле в эти мгновения я не восстанавливала хронологию событий, а удерживала себя, чтобы не сорваться и не наорать на них.       Я не Годжо — с крутым кланом за спиной, который открывает любые двери ещё до того, как он сам в них войдёт. Я не Цукумо — с возможностью в любой момент махнуть рукой, собрать рюкзак и прыгнуть на мотоцикл, сваливая за границу, подальше от всего этого фарса.       У меня всё же есть ограничения. Система — как минимум. Та самая, которая вроде бы и не давит напрямую, но постоянно напоминает о себе лёгким зудом. Это мой якорь на шее, который явно не спешит пропадать.       Именно поэтому в моих ответах не было покорности. Но и вызова — тоже. Я говорила спокойно, по делу, сдерживая ухмылку от лишних глаз. Не потому, что боялась — просто не видела смысла тратить силы на показное сопротивление. Плечи держала ровно, ладони — расслабленными, хотя временами отдёргивала себя от мысли сжать их.       Вопрос — ответ. Только факты, которые я могла аргументировать. Что видела. Что слышала. Что почувствовала. Что сделала дальше. И кто по итогу меня спас.       Ни слова больше. Ни слова меньше.       Я буквально ощущала, как каждый мой ответ ложится поперёк их самолюбия, словно рыбная кость в горле. И именно это злило их сильнее всего.       Их карточный домик под названием «ошибка» начал рассыпаться сам по себе. Сколько ни заставляй человека хрюкать, рано или поздно он всё равно скажет слово. Особенно если это слово подтверждено фактами, а не дряхлой фантазией.       Мои заявления, разнящиеся с их отчётом, вызвали тишину. Настоящую, а не показную. Раньше я бы в такой тишине чувствовала себя как не в своей тарелке.       Но сейчас всё было иначе.       Проклятие Сугуру находилось где-то рядом — я ощущала его почти физическое. А значит, неподалёку был и Сатору. Эта мысль приятно тешило самомнение. Всё же я под защитой двух сильнейших магов.              И старики это знали тоже.       По итогу их «вердикт» прозвучал почти буднично. Первое — перевод обратно в Токио под надзор учителя Яги. Второе — повторная выдача разрешения на повышение ранга. А третье — по завершениию четвёртого курса — свободное плавание.       Ну, если я снова «не выкину что-то такое, что выходит за рамки».       Хотела бы я выдохнуть. Хотела бы позволить себе расслабиться, криво улыбнуться и подумать, что на этом всё закончилось.       Но Система, как всегда, решила внести свои коррективы в мои планы, явно сопротивляясь лёгкой дорожке.

Внимание! Задание «Киото — город традиций» на грани срыва!

Пройдите адаптацию в Киото, выполнив все миссии. Необходимо завершить до окончания обучения!

      Сообщение вспыхнуло перед глазами слишком неожиданно в своём привычном сиянии. Я медленно прикрыла глаза, лишь на секунду сжимая переносицу пальцами, чувствуя, как под кожей неприятно пульсирует усталость.       Да что б тебя.       — Извините, а можно мне кое-что сказать?

***

      — Ты, наплевав на запрет, всё же поддерживала связь с токийскими учениками, и теперь ещё пытаешься выставить меня виноватым? — Гакугандзи с силой стукнул своей тростью о пол, и звук гулко разошёлся по залу, отражаясь от стен. — Хана Мура, а не слишком ли много ты себе позволяешь?!       Я скрипнула зубами, несмотря на подсознательный страх перед этим дедом. Смотря на него, все его «учения» и способы «воспитания», так или иначе отзывались в подкорке мозга. Он дышал тяжело — не от усталости, а от злости. Настоящей, старческой. Опять я, нерадивая ученица, иду против его мнения.       Я же лишь села поудобнее. Растравив широко ноги, я словно выкатила на прогулку свои воображаемые железные яйца. И хоть сердце колотилось где-то под рёбрами, отдаваясь в барабанных перепонках хаотичным битом, я всё ещё упрямо держала лицо кирпичом.       Этот старый хрыч явно пытался хоть как-нибудь выкрутиться, выйти сухим из воды.       Не-а. Не получится. Не в мою смену.       — Я прочитала учебники «Кодекс чести мага» и «Свод правил для студентов» раза три, — спокойно начала я, деловито сцепив пальцы перед собой, чтобы они не дрожали. — В неволе, между прочим. Как вы думаете, видела ли я там хоть одну строчку о том, что связь со студентами из других городов находится под строгим запретом?       Я намеренно говорила ровнее, приторно-ласково, почти вежливо. Даже голову слегка склонила — не в знак признания его статуса (или возраста), а чтобы смотреть на него снизу вверх. Этакая психология для чайников: заставить усомниться в своём превосходстве.       Он замолчал. Лишь злобно цокал языком, отводя взгляд в сторону.       — Это моё личное правило, — наконец выдохнул он, откидываясь на спинку стула, прикрывая глаза. — Для твоего же блага.       Я не удержалась и громко прыснула в кулачок.       — Ха-ха! О-о. И какое же именно «благо» вы имеете в виду, о, директор? — я резко сбросила улыбку с своего лица, и вновь посмотрела на него хмурым взглядом. — Если бы не ребята, я бы давно гнила где-нибудь под землёй. И я почему-то слабо верю, что меня бы ринулись искать всем киотским селом.       Внутри неприятно всё сжалось — не от страха, а от воспоминаний. Ночь, барьер, проклятие. Ощущение, что воздух заканчивается в лёгких. Я непроизвольно коснулась вылеченного бока, но тут же отдёрнула ладонь.       Всё ещё болит. Возможно ещё и шрам останется…       Он замешкался. Совсем чуть-чуть, но для Гакугандзи это было нетипично. Обычно он не позволял себе пауз — давил авторитетом сразу. Один из Старейшин как-никак. Уловив это, я продолжила, не давая ему опомниться.       — Мне знаете, что именно интересно? — я наклонилась вперёд. А он тем временем поднял на меня хмурый взгляд. — За что? Что такого я сделала, раз меня хотят лишить жизни, а, директор?!       — Никто не хотел тебя лишать жизни, — тяжело выдохнул он, устало прикрывая глаза, будто этот разговор выжимал из него последние силы.       Я почувствовала, как брови сами собой взлетели вверх. Он… Серьёзно?!       — Издеваетесь?! — не выдержав, я всё же перешла на крик. — А как тогда объяснить череду «сов-па-де-ний»? — я демонстративно вскинула руки, изображая пальцами кавычки. — Или это тоже часть вашего «блага»?       — Совпадением, — отрезал он.       Нет. Так дело точно не поедет.