Глава 1, Ebb and Flow/Приливы и отливы (Тайлер, Маравилла)

      

Тайлер

Настоящее время

      Я заперт в собственном сознании — напуганный и раненый, но без каких-либо последствий в реальном мире. Я прячусь за деревом, чувствую запах мокрой грязи, налипшей на мои ботинки, леденящий ветер, пронизывающий кости и пальцы и обветривающий губы. Над головой сияет полная луна, преследующая меня повсюду, а по нервам ползёт ледяное покалывание, словно когти, зависшие в миллиметре от металла.       Хрустят ветки.       Шуршат листья и кустарник.       Он близко. Я знаю, потому что он — это я. Та версия меня, от которой я пытаюсь сбежать. Я в заточении здесь так долго, что уже не помню, сколько прошло времени. Кажется, что годы. В последний раз, когда я мог себя контролировать, я целовал её. Это было самое счастливое время с тех пор, как мы с отцом потеряли маму. Но всё погрузилось во тьму после того, как она убежала, и я очутился здесь — в мире, где луна всегда высоко, только что прошёл дождь, и я вынужден скрываться, если хочу выжить.       Но я больше не могу. Хайд преследует меня, и почти не осталось мест, где он не сможет меня найти. Я знаю себя лучше других, поэтому логично, что я понимаю, где мог спрятаться в собственном сознании. Мне становится всё сложнее придумывать новые трюки и уловки.       Скоро моё время истечёт, и мой Хайд найдёт меня. Другая сторона моей сущности, которая сейчас доминирует надо мной. Я знаю, что, как только он настигнет меня, то уничтожит. Подпитываемый яростью, разочарованием и неразрешённой ненавистью к себе, он успокоится только тогда, когда убьёт последнюю часть себя, которую считает слабой.       Я — заложник в собственной голове, борющийся за контроль. У меня нет времени думать о том, что ждёт меня по ту сторону. Об ужасе и разрушении я подумаю позже. Сейчас мне нужно сосредоточиться на главном. Единственный способ вернуть контроль над собой и разорвать его хватку — это застать Хайда врасплох и оглушить его, фактически вырубив.       Но это кажется невозможной задачей. Я с трудом убегаю от него, перепрыгивая через препятствия. Я уже потерял здесь так много сил. Наверное, поэтому я всё больше теряю почву под ногами. Но я должен попробовать, должен выбраться. В результате манипуляций Лорел, я превратился в это, но это — не я. Не тот, кем я хочу быть. Меня не убьёт мой внутренний монстр. Я обязательно найду выход.       Подождав, пока ветви перестанут раскачиваться, я на мгновение застыл, полностью очистив разум. Я понял, что нужно придумать способ сбить себя со следа, как тогда с кофейными зёрнами. Поскольку у нас с ним одно сознание на двоих, и мы можем чувствовать друг друга, у меня появилась безумная идея. А что, если я просто «отключусь»? Может, тогда он пройдёт мимо.       Первые несколько раз у меня не очень получалось, потому что довольно сложно заглушить шум в голове, если ты в ней заперт. Но после нескольких встреч, едва не стоивших мне жизни, я научился. Иронично, если задуматься. Здесь нужно просто замереть. Как в период полной радиотишины, отключить всё и сосредоточиться на одном звуке. Иногда во время дождя я цепляюсь за ритм падающих капель. В другие моменты — за завывание ветра или стрекот сверчков. Забавно, но для персонального ада этот мир выглядит почти живописно.       Погода снова меняется. Температура падает, и я вижу, как моё дыхание превращается в белый пар. Теперь это ещё одна проблема. Но я не обращаю внимания, не позволяю застать себя врасплох и сбить с пути. Всё это часть его плана. Если он не сможет «услышать» меня, то попытается выманить другим способом. Как охотничьи собаки, вытаскивающие фазанов из кустов, мой Хайд прибегает к более изощрённым методам, потому что у него больше контроля. Но я выдержу. Я почти выиграл. Нужно лишь продержаться ещё немного и дождаться момента.       Он обязательно допустит ошибку. Он не так осторожен, как я. Не умеет разделять мысли и не владеет медитацией для очищения разума. Я даже и не подозревал, что эти два приёма, которым меня научила Кинботт, так сильно пригодятся мне здесь.       Каждый раз, когда он меняет пространство сознания, что-то ускользает вместе с ним. Трещина обычно быстро затягивается, но иногда это длится дольше на секунду или две. Я перескакивал через воспоминания, сны и кошмары, пытаясь сбежать от самого себя.       Словно играя в прятки с самыми высокими ставками, я убегаю всё глубже в своё подсознание. Но мне приходится оставлять следы — для себя, но не для Хайда, чтобы потом суметь выбраться по ним обратно. Если я этого не сделаю, то застряну, как в тот день, когда Уэнсдэй выбежала из Флюгера. Вместо красных нитей, тянущихся сквозь киноленту памяти, я ищу что-то маленькое и незначительное, но достаточно запоминающееся, чтобы суметь хотя бы смутно вспомнить это даже сквозь туман разума.       Прислонившись к стволу огромного клёна, я почувствовал, как под ногами дрожит земля. Впереди, слева от меня, теплится мягкий жёлтый свет. Позади раздаётся рычание и пронзительный крик. Мне знакомо это воспоминание, но я не хочу туда идти. Не хочу снова переживать этот момент. Но у меня нет другого выхода. Мне нужно бежать, и я бегу — без раздумий бросаясь вперёд с безрассудной решимостью. Прорываюсь сквозь разлом, прежде чем меня успеют схватить. Пространство между воспоминаниями тут же затягивается за моей спиной даже раньше, чем я успеваю коснуться земли на другой стороне.       В помещении тепло, а ванна наполняется горячей водой. На краю сидит она — мама. В своём сознательном состоянии, когда я контролирую себя, я едва могу вспомнить, как она выглядит. Это было так давно. Когда её забрали, я был ещё маленьким. Я помню запах её розовых духов. Как она напевала определённые песни, когда была счастлива. Или, по крайней мере, мне хочется думать, что именно тогда она была счастлива. Я помню её смех и улыбку, ямочки на щеках, которые унаследовал от неё. Когда я беру контроль, я помню её только фрагментами, но никогда всю полностью.       Но в этом воспоминании, когда я почти полностью оторван от реальности, я вижу её ясно, до мельчайших деталей. Она носит кремовую блузку с пуговицами, украшенную нежно-розовыми цветами. Рукава закатаны, передняя часть блузки заправлена в джинсы. Она сидит там, напевая «Wildwood Flower». Я думаю, что она любила Джун Картер. Она всегда собирала волосы в пучок, а выбившиеся пряди обрамляли её глаза, такие же, как у меня. Папа однажды назвал их безмятежными.       — Давай, дорогой, — мама позвала меня, даже не обернувшись. Когда она повернулась ко мне, у меня неприятно кольнуло в животе. — Чего стоишь? Давай, мама уже приготовила тебе ванну.       Мне хотелось убежать. Я знал, что будет дальше. Теперь я понимал, почему запер это воспоминание так глубоко, что даже во сне не мог к нему вернуться. Рывком отступая от неё, я тянусь к дверной ручке руками своего детского «Я», но она оказывается быстрее. Где-то вдали играет радио. Я пытаюсь сосредоточиться на этом звуке, чтобы проложить себе путь назад. Маленький «Я» изворачивается, пытаясь вырваться из маминых рук, но бесполезно. В такие моменты она обладала дьявольской силой. Иногда она била меня так сильно, что надетые на её пальцы кольца оставляли на мне порезы.       Сердце громко стучит в ушах, когда она тащит меня к ванне. Я слышу, как кричу, умоляя её остановиться. Чувствую, как слёзы катятся по щекам, заливая нос. Но никакие мольбы не доходят до неё. В такие моменты до неё нельзя было достучаться. Словно получив прямой удар по нервам, я оказался под водой. Я с трудом мог видеть её лицо из-за пузырей воздуха от моих криков и сопротивляющихся рук. Её руки обхватывают мою шею, сжимая её, пока из-за стиснутых зубов вырывается тяжёлое прерывистое дыхание. Я едва слышал, как она говорила мне замолчать, прекратить сопротивляться и делать, как велит мама.       Я чуть не умер в тот день. Уже перестал дышать, и, если бы не отец, я бы не выжил. Он работал в участке допоздна и вернулся домой, увидев её в таком состоянии. Его жена сорвалась и попыталась забрать меня с собой. Это была последняя ночь, когда я её видел. После этого были телефонные звонки, которые со временем прекратились, потому что в шесть лет у меня начинались панические атаки от мысли, что моя мать каким-то образом сбежит из психбольницы, где её держали, и найдёт меня. Это была ночь, когда наша семья распалась.       Я хватаю её за руки. Голову начинает покалывать, и меня снова заполняет знакомое ощущение, что я тону. Но если я умру в этом воспоминании, то исчезну навсегда. Поэтому я держусь, и сопротивляюсь сильнее, ожидая отца. И вот, когда белизна начинает разъедать края моего зрения, дверь с грохотом распахивается. В памяти остаётся его искажённое ужасом лицо, когда он с силой отрывает её от меня и вытаскивает меня на поверхность.       Мама в ярости рыдает на полу, кричит на отца, обвиняя его в «жестокости». А он слезящимся от горя голосом произносит моё имя снова и снова. Я забыл, каким отчаянным он был. Я чувствую холод плитки ванной комнаты под спиной. Слышу, как трещат мои маленькие рёбра, когда он начинает делать мне сердечно-лёгочную реанимацию. Всё разворачивается, как сцена из фильма: жена — злодейка, муж — герой. Мои пальцы дёргаются. Звук прорывается сквозь тишину. Мир кружится вокруг, когда я резко возвращаюсь к жизни, задыхаясь, захлёбываясь водой и срываясь на всхлипывающие крики, а музыка на заднем фоне становится громче.       Моя мать меняет свой облик. Её тело увеличивается в размерах и сжимается. Обвиняющее рычание становится звериным. Я знал, что рано или поздно окажусь здесь. Где мне ещё укрыться, как ни в собственных кошмарах?       Но как только она оборачивается и бросается на меня, я из последних сил хватаю Хайда и прижимаю его вниз, вдавливая его голову в воду. Как бы я хотел убить его. Как бы хотел быть достаточно сильным, чтобы закончить всё прямо сейчас. Но моя хватка слаба, а тело болит до последней клетки.       — Ты не удержишь меня здесь, — рычу я, чувствуя, как его уязвимое положение придаёт мне сил, давая шанс взять верх. — Ты не властен надо мной.       — Ты… ты можешь пытаться остановить меня…! — он шипит, задыхаясь, вода хлещет вокруг, образуя лужу вокруг ванны. — Я — часть тебя. Если умру я… умрёшь и ты.       — Вот тут ты ошибаешься, — говорю я наконец, крепче сжимая его волосы, поднимая голову и с силой ударяя его о твёрдый край ванны. — Мне не нужно убивать тебя, чтобы победить, — шепчу я ему на ухо, прежде чем отпустить его безжизненное тело обратно в воду и встать. — Мне просто нужно снова запереть тебя в таком месте, откуда ты не выберешься.       Передо мной распахивается выход — сияющий, как зияющая пасть света. До меня доносятся звуки реального мира. Я слышу чей-то голос, зовущий за аптечкой. Кто-то говорит мне, что я в безопасности. Я снова ощущаю своё тело, и почти мгновенно меня накрывает ломящая, раздирающая кости боль. Но я был так невыразимо, безумно счастлив, потому что, казалось, впервые за целую вечность я, наконец, контролировал себя сам.

Маравилла

9 апреля, настоящее время

      Вдох-выдох. Это не так уж сложно. Просто глубокий вдох, а затем выдох. Йога для меня — это физическое воплощение тех ментальных гимнастик, которые я регулярно выполняю в течение недели. Пациент в три часа ночи вонзает нож в бедро санитару, и я делаю глубокий вдох, прежде чем отправиться в часовую поездку в город, чтобы успокоить его. Выдох. Возвращаюсь домой, и звонит мама. Она снова впала в антипарламентский анархический водоворот. Сообщения захламляют мой телефон, и мне приходится переводить его в режим полёта. Вдох. Я сижу на крыльце, бесцельно наблюдая за падающим дождём, с чашкой кофе, остывающей в руках. Выдох. Соседи ссорятся, потому что он убедил её стать домохозяйкой, пока сам изменяет ей на работе с несколькими женщинами. Вдох.       Этот кайф несравним ни с чем другим. Это как долгожданный отдых, передышка в этом хаотичном мире, полном белого шума, который истирает кости и нервы, словно металл по оголённому проводу. Я никогда не думала, что зайду так далеко. Честно говоря, я весьма впечатлена собой. Я планировала в восемнадцать лет утопиться, испытывая почти постоянный экзистенциальный страх и нервирующее чувство, когда живёшь в собственной коже, и оставить после себя красивое тело, чтобы такие же чудаки, как я, могли его эксгумировать, восхищаться, а затем препарировать ради науки. Кожа карамельного оттенка бы побледнела, а суставы застыли от окоченения. Изогнутые губы бы посинели, криво обрезанные каштановые волосы, заплетённые в косы и собранные сзади, расплелись бы и рассыпались по воде, как корона с увядшими ромашками, разбросанными то тут, то там. Тёмные ресницы закрылись бы навсегда, а в руках бы лежал засохший бархатец. Мой свет бы угас, а грудную клетку вскрыли бы, чтобы окончательно установить, действительно ли она утонула вследствие ужасных обстоятельств, или же нажила врагов среди одноклассников?       К сожалению, я всё ещё жива и вынуждена подстригать волосы раз в два месяца, иначе они становятся непослушными. Какая жалость. Вдох.       На мой телефон приходит ещё одно сообщение, который вибрирует на подставке для растений у окна, где Медея вылизывает свою короткую чёрную шерсть. Я поворачиваю голову, в надежде, что за ним не последует ещё одно. Проходит ещё минута. Лёгкие кричат. Я задерживаю дыхание и жду. Вот оно, второе сообщение. И третье. Выдох и выход из позы.       — Почему я не могу отдохнуть в свой единственный выходной, — бормочу я сквозь статику тишины и дождь за окном. Отгоняя Медею от Церберы одолламской, пока она не успела откусить листья, я сажусь на плетёное кресло у окна, делаю глубокий вдох, затем смотрю на экран, который специально затемнила.       «Встречаемся сегодня в «Flytrap»».       «Или ты сегодня хочешь пойти куда-то ещё? Ты упоминала новое место недалеко от Салема, ближе к Бостону. Что-то там с рыбой?»       «Запомни, сегодня ты не сможешь отвертеться. Я сдеру с тебя кожу и буду носить твоё лицо вместо сумочки.»       Это был мой друг Эскильд, дружбу с которым мне каким-то образом удалось сохранить с подростковых лет. Он тоже занялся клинической психологией, но сосредоточился на семейной и парной терапии, потому что, когда люди ссорятся и мирятся, это подпитывает его тягу к драме, а заодно приносит удовлетворение. Я же пошла альтернативным путём и стала клиническим психологом для душевнобольных преступников, изгоев и проблемной молодёжи. Но каждый месяц или около того мы с Эскильдом встречаемся для разгрузки и встряски.       «Ради всего святого, ты ответишь мне? Я вижу, что ты прочла мои сообщения, Мара!»       Я цокаю языком. Он, вероятно, уже сделал то же самое. Проклятые датчане.       «Я не забыла». Конечно, я забыла, но Эскильду это знать не обязательно. «Ты написал мне во время медитации. Во сколько?»       «Куда мы идём, для начала?»       «Мы пойдём в место, которое я предложила, но ты не должен устраивать сцену, как в прошлый раз.»       «Какой дресс-код? Повседневный или нет?»       «Любой подойдёт». Я сделала паузу, глядя в окно, где деревья дрожали на ветру. Их ветви качались и тряслись сильнее, чем следовало бы. Палец завис над экраном, и я написала: «Гранж и гламур девяностых — самый надёжный вариант».       Бальзамические пихты снаружи снова задрожали, когда верхняя ветка грациозно сломалась и упала вниз вне поля моего зрения, где я сидела у окна веранды, а дождь барабанил по крыше в хаотичной какофонии.       В тумане что-то двигалось. Что-то большое и громоздкое. Или, возможно, туман и дождь обманывали мои уставшие глаза. Скорее всего, нет. Но я хотела верить, что ошибаюсь. Это лучше, чем альтернатива быть преследуемой, когда я к этому совсем не готова. Как неучтиво со стороны предполагаемого нападающего.       Положив телефон под охрану Медеи, которая снова забралась на подставку для растений, я подошла к окну. Что это за одинокое существо, крадущееся снаружи моего дома, шпионящее за мной сквозь слегка запотевшие стёкла? Слоняется вокруг, но не показывает лица. Какая бестактность. Если уж оно собирается преследовать меня, то могло бы проявить немного такта и спрятаться подальше. Или просто покончить с этим быстро. У меня не было терпения играть в эту глупую игру «гляделки через окно».       — Тьфу, — цокнула я от скуки, подхватила кошку, к её неудовольствию, и отправилась наверх.       Если находящийся снаружи человек хочет меня выпотрошить, ему придётся подождать, пока я вздремну и приму душ. Чёрт, он может ждать до завтрашнего утра и мёрзнуть на холоде, мне всё равно. Это его проблемы, и я не собираюсь чувствовать угрызения совести из-за этого.

***

      11:25 вечера; Ночной клуб Bonnie Blue       На полу были разлиты напитки, воздух был густым от жары, пота и электрического пульса сабвуферов, разносящегося по переплетённым комнатам Bonnie Blue. Тела повсюду покачивались в такт музыке. Локти сталкивались, спины соприкасались, а девушки в кругу с подругами пытались перекричать лихорадочный голос Бернарда Самнера, гипнотизирующего нас всех своим мечтательным пением.       Это было именно моё место. Не слишком маленькое, чтобы меня нашли, но и не настолько большое, чтобы легко потеряться.       Мы начали в привычной манере, выпивка и рабочие сплетни, чтобы наверстать упущенное за месяц и одну неделю, что мы не виделись. Всё было суматошно, и как хронические рабы своей работы, мы с Эскильдом забыли остановиться, вдохнуть и побыть обычными людьми хоть на миг.       Не нарушая HIPAA, мы поделились тем, что отнимало у нас больше всего времени, самыми сложными недавними случаями, и, что забавно, оба осознали, что являемся мастерами нездоровых стратегий выживания. Например, Эскильд добился большого прогресса с особенно собственническим и одержимым мужем, который «обожал» свою жену. Это обожание завершилось тем, что мужчина забрал жизни жены и дочери, а затем свою собственную. В результате Эскильд выпил полбутылки зелёной яблочной водки и три дня подряд смотрел «Баффи — истребительницу вампиров», не заряжая телефон и не проверяя голосовую почту.       — Я просто выпал из своей головы на несколько дней. Не хотел там оставаться, понимаешь, — сказал он, закидывая одну длинную ногу на другую, потягивая свой лимонный коктейль через поджатые губы. — Всё казалось тяжёлым. Как будто он не только предал свою семью, но и меня тоже. Это заставило меня сомневаться в себе, в своих способностях и в том, действительно ли я квалифицирован для этой работы. Это было правда страшно.       Уголки моих губ дёрнулись в эмпатичной задумчивой усмешке.       — Могу представить. Мне жаль, что тебе пришлось это пережить, Эскильд.       Надувшись, он похлопал меня по руке, слегка склонив голову.       — А как дела у тебя? Как работа? Есть успехи?       Я покачала головой.       — Ничего. Это раздражает, потому что я не смогла повторить успех, который был с Марчем и Августом. И дело, которое мне поручили… ну…       — Ну? — Эскильд неловко хмыкнул, и это было оправдано. Он знал типаж людей, с которыми я работаю. Тип дел, которые мне поручали. Они не из тех, что наполняют тебя солнечным светом и лёгким счастливым чувством. — Что случилось?       Я сжала губы в тонкую линию, вздохнула и отпила из своего бокала.       — Он сбежал.       Когда мои слова дошли до Эскильда, он побледнел.       — Они нормис или…?       Я покачала головой.       — Изгой.       — Изгой твоего типа? Из тех, с кем лучше не встречаться в тёмном переулке?       — Есть куча нормисов, с которыми я бы не хотела столкнуться в тёмном переулке, Эскильд.       — Но ты понимаешь, что я имею в виду.       Я глубоко вдохнула и выдохнула через нос. Вот почему у меня не так много друзей.       — Да, это был такой изгой. Но если тебя нет в списке их целей, или ты не их хозяин, тебе не о чём беспокоиться. Они практически безвредны, если бесцельны и не связаны с хозяином.       — Верно, — он нервно рассмеялся, допивая остатки своего напитка и сигнализируя бармену-горгоне за следующим. — Так что дальше?       — Ничего. Я ничего не могу сделать.       — Но разве федералы не отслеживают таких изгоев?       — Он сломал браслет-трекер, когда трансформировался.       — Потрясающе!       Я видела, что он напуган, и это было в какой-то мере оправдано. Мои клиенты не были самыми стабильными или приятными личностями. Большинство из них — душевнобольные преступники, социопаты, психопаты, серийные насильники, рядом с которыми нормальные убийцы казались гуманными. Я знаю, Эскильд до сих пор задаётся вопросом, почему я вообще занялась такой работой. Почему именно эта область, и почему психология преступного поведения. И, честно говоря, я не могла бы дать прямого ответа, даже если бы попыталась. Было в них что-то завораживающее. Что-то магнетическое и трагическое. Но время от времени федеральные агенты привлекали меня к более деликатным делам. К тем, кто настолько подвергся ужасному, невыразимому насилию, что сами становились теми монстрами, которых все боялись. Меня называли реабилитатором, мастером головоломок, который собирает разрозненные осколки воедино.       Однако такие случаи мне не нравились.       Они были слишком реальными. Слишком личными, с настоящими душами во плоти. Не холодными гуманоидными лицами убийц нормисов, с которыми я обычно беседовала. И я с самого начала знала, что этот последний случай мне не понравится. Это было слишком трагично. Слишком много боли и страха, без того самого злодея, который бы объяснил свои действия и заполнил пустоты, чтобы я могла лучше реабилитировать пациента. Это были те случаи, что гнали меня к озеру в лесу. Те, что заставляли меня задерживать дыхание так долго, как только возможно. Пока лёгкие не начинали болеть, и я не задумывалась, не впустить ли воду.       — Ну, пока они не поймают нарушителя, это не моя проблема, — отрезала я, быстро заканчивая эту тему, прежде чем она успела ещё больше меня задеть.       Было полпервого ночи, когда Эскильд оставил меня ради кого-то на танцполе. Вскоре я заметила в толпе старую подругу.       Наблюдая за ней с электризующим восторгом, пока она пробиралась через толпу танцующих тел, движущихся в бессмысленном ритме, я улыбнулась, когда Исида добралась до меня.       — Я так давно тебя не видела. Думала, один из твоих Джекиллов сорвался.       — Нет, все десять пальцев на руках и ногах всё ещё при мне, к сожалению. Ничего захватывающего не держит меня дома. Только работа и депрессия.

***

      Дождь шёл за окном, потолочный вентилятор кружился над головой. Мы с Исидой болтали у меня в гостиной.       — Куда ты пропала? — тихо спросила Исида, её голос едва пробивался сквозь белый шум снаружи. — Ты не отвечала на мои звонки, и тебя не было дома почти месяц.       Комната наполнилась тишиной.       — Я была в Вермонте, — ответила я, мой взгляд всё ещё был устремлён наружу, следя за отдельными каплями, падающими вниз.       — Ты навещала своего дядю?       Я покачала головой.       — Где ты была?       — Я должна была взять на себя особый клинический случай, но пациента потеряли при транспортировке.       — Он умер? — спросила она.       — Нет. Сбежал. Почти убил свой конвой.       — И этого человека везли к тебе?       — Иси…       — Это был Хайд? Я думала, ты перестала их лечить после того, что случилось.       — Прости, — тихо сказала я. Что ещё я могла сказать?       — Мара, они монстры. Жестокие и непредсказуемые.       — Их Хайды — да, но Джекиллы — нет.       — Ты этого не знаешь.       — Знаю.       — Откуда? — бросила вызов Исида. — Откуда ты знаешь?       — Потому что мой последний пациент успешно стал своим собственным хозяином.       На лице Исиды читалось нечто среднее между недоверием и замешательством.       — Он взял контроль над своим Хайдом и запер его.       — Или его личность Джекилла могла быть убита Хайдом, который затем взял контроль, как психопат.       — Ты думаешь, я бы не знала, если бы это было так?       Исида вздохнула.       — Я этого не говорила, Мара.       — Но ты это подразумевала. Иси, это дело моей жизни. Моя цель и страсть. Ты всё ещё не понимаешь.       — Я просто хочу, чтобы ты была в безопасности. Я боюсь… что однажды мне позвонят… Что я включу телевизор, и ты будешь там в мешке для трупов.       — Я знаю.       — Тогда почему ты всё ещё этим занимаешься?       — Потому что, если не мы, то кто?       Протест Исиды был прерван громким треском, когда где-то внизу разбились окна. Её руки опустились на мои плечи, крепко сжав меня. Её глаза предупреждали, просили не уходить, пока мы слышали возню в оранжерее. Разбитые горшки с растениями и ужасный вой, за которым последовал глухой удар. После этого — тишина.       Я встала, но она потянула меня обратно.       — Не ходи, — умоляла она. — Не делай этого.       Но что можно было сделать? Я не думаю, что полиция справилась бы с этим лучше меня. Они, скорее всего, устроили бы полный беспорядок в моём доме и убили бы либо Исиду, либо меня, либо нас обеих в перестрелке из-за их ужасной меткости. Что бы там ни было внизу, оно искало и ждало. Вероятно, это был мой вчерашний преследователь. Он не причинит мне вреда — я верила в это. Знала это. И именно эта уверенность заставила меня подняться на дрожащих ногах, схватить красную алюминиевую бейсбольную биту моего отца, которую я прятала у кровати, и направиться к двери спальни.       — Мара, пожалуйста.       Я беззвучно приложила палец к губам, успокаивая её, когда из-под лестницы донёсся слабый стон. Снова сделав глубокий вдох, я затаила дыхание, посчитала до трёх и одним плавным движением распахнула дверь, держа бейсбольную биту наготове, тихо скользя вниз по лестнице.       Повсюду были осколки стекла, грязь и обломки, пока незваный гость тащился из гостиной на веранду. Он, должно быть, искал что-то или кого-то, потому что путь не был бесцельным. Целенаправленный след вёл из гостиной в гостевую спальню на первом этаже у ванной под лестницей, а затем на кухню. Кастрюли, сковородки и сушилка были опрокинуты, а корм Медеи усеял плиточный пол. Я слышала, как она шипит и мяукает в подсобке у заднего крыльца.       — Тише, малышка, всё хорошо, — проворковала я, подхватывая её. Вздрогнув, когда кто-то неожиданно тронул меня за плечо, я резко обернулась и столкнулась с Исидой. Она держала в руке большую чугунную сковороду, на ногах у неё были мои Биркенштоки.       — Как будто я позволю тебе встретиться с упырём в одиночку, — сказала она шёпотом. — Дай мне малышку.       Ухмыльнувшись, пока она успокаивала кошку, Исида кивнула подбородком вперёд и подняла своё оружие. Вместе мы пробирались через кухню, стараясь не наступить на разбросанный корм или осколки стекла. На полу были огромные пятна крови, что означало, что тот, кто вломился ко мне в дом, серьёзно ранен. Что неудивительно, учитывая количество окон, которые он разбил при входе. Подойдя ближе, я могла различить тяжёлое дыхание и влажные кровавые кашлянья. И когда я обогнула угол и шагнула за открытую дверь веранды, бита выпала из моих рук, а ужас и печаль охватили меня.       Опустившись на колени, я перевернула избитое, окровавленное, обнажённое тело молодого человека, безжизненно лежащего в моём доме. Ему едва ли было больше восемнадцати. У него были кудрявые волосы, а на бледной коже отчётливо виднелись синяки, выделяющиеся на запястьях и лодыжках. Ярко-фиолетовый и синий цвета сочетались с похожей отметиной у него на шее. Я взглянула на Исиду, которая была так же ошеломлена, как и я, затем посмотрела на парня с вопросительным, полным жалости взглядом, когда пазл в моей голове начал складываться. Молодой человек, примерно шести футов двух дюймов, светлокожий, с песочными кудрявыми волосами и россыпью родинок на правой щеке. Я видела его раньше.       — Мара, — позвала меня Исида, подходя ближе. — Кто это?       Взгляд, полный скорби, был прикован к нему, словно слова пытались задушить меня.       — Мой пропавший пациент, — сказала я, голос был грубым и колючим, будто я проглотила стекло. — Это он, мой реабилитационный случай.       — К-как он тебя нашёл? Откуда он вообще знает, где ты живёшь?!       — Не знаю, Исида, но он, должно быть, был в отчаянии, раз пришёл ко мне сам.       Я смотрела на него ещё мгновение — его грудь тяжело вздымалась за тем воздухом, который он мог втянуть в свои уставшие лёгкие, руки безвольно лежали с засохшей кровью там, где появлялись когти. Я могла чувствовать его боль.       — Теперь ты в безопасности.