Глава 2, What's In Your Head?/Что у тебя в голове? (Тайлер)

      Болело абсолютно всё.       Что, чёрт возьми, я с собой сделал, раз испытывал такую боль и был таким беспомощным? Я пытался пошевелить пальцами рук и ногами, чтобы понять, стою ли я, сижу, подвешен или лежу? Ощутив под шеей мягкую подкладку, а под пальцами ткань, я понял, что лежу. Это хорошо. Это, наверное, лучший из всех вариантов, потому что казалось, что мои колени раздроблены. Но это было не так. Я знаю, что такое сломанные кости. Однако это были похожие ощущения.       За те несколько секунд с момента, как я, наконец, пришёл в сознание, я успел понять, что был сильно порезан. Помню, что было много осколков стекла. Вспомнил разбросанные растения, разбитые горшки на деревянном полу. Что я до дрожи замёрз. Но теперь мне тепло и комфортно. Я действительно жив? Тюрьмы строгого режима не должны быть такими удобными. Нет, я не мёртв. Пока ещё нет. Думаю, возможно, каким-то образом в этой борьбе я заставил себя добраться до кабинета того специалиста. Я знал только её имя и примерное местоположение. Как я здесь оказался?       Попробовав пошевелиться чуть больше, мне захотелось плакать. Как бы всё ни болело, это был первый раз за чёрт знает сколько времени, когда я мог что-то почувствовать. Реально почувствовать, как что-то касается меня. Когда ты заперт в своей голове, ощущения искажаются. Ты привязан к запертым воспоминаниям, и определённые вещи вспыхивают ярче остальных: запах костра, звуки сверчков, то, как внутри всё сжимается от страха или трепещет от волнения. Но больше всего мне не хватало возможности ощутить что-то физически. Я мог чувствовать холод или тепло, но никогда не помнил, каково это — касаться чего-то на ощупь.       Кинботт говорила, что это могло быть последствием травмы. Я прикрепил негативные реакции к большинству своих глубоких воспоминаний, и поэтому забыл всё, что с ними связано. Другая причина, которую она называла, заключалась в том, что физическое ощущение не было для меня приоритетом, поэтому моё подсознание уделяло ему меньше значения, что затрудняло его воспоминание. Я хотел, чтобы она ошибалась. Но она редко ошибалась. Кинботт…       — Чёрт… — выдохнул я, когда мои веки, тяжёлые, будто склеенные, наконец-то открылись. И все последствия того, что сделал мой Хайд, нахлынули на меня.       — Ты проснулся, — раздался холодный ровный голос. Он напомнил мне кого-то. — Я уже начала думать, что ты так и не очнёшься.       Собрав последние крохи сил и позволив себе лишь минимальное движение, я повернул голову в сторону. Спокойные, непоколебимые тёмно-карие глаза смотрели на меня без страха и отвращения. Я видел в них любопытство, а также жалость. Это и понятно — я был жалок.       Она была высокой, с веснушками, тёмные волосы разделены пробором посередине и аккуратно подстрижены до шеи. Кожа чуть загорелая, как будто каким-то образом ей удалось поймать солнечные лучи посреди зимы.       — Вы — та самая?       Женщина не шелохнулась. Она никак не отреагировала и не выдавала себя. Просто стояла, долго и внимательно оглядывая меня, пытаясь понять, какая именно версия меня сейчас говорит.       — Кто «та самая»?       — Человек, который должен был мне помочь. Психолог.       Она продолжала смотреть. Я почувствовал, как сжимается горло, как подступает тошнота.       — Меня зовут доктор Маравилла Холлис, — голос был ровным, почти бесцветным. — Вооружённый эскорт вёз тебя в учреждение, в котором суд изначально приказал тебе проходить лечение. Но ты не только трансформировался по дороге, но и почти убил всех четверых охранников.       Мне нечего было сказать. Я не мог оправдать свои действия. Да, я не контролировал себя, но какая разница?       — Мне жаль, — я просто не знал, что ещё сказать. Что ещё я мог сделать? — Я не контролировал себя.       — Я знаю, — спокойно ответила она, её поза была расслабленна. Опершись плечом на стену рядом с окном, она слегка наклонила голову, изучая меня с новым, оценивающим выражением. — Что ты помнишь?       Сглотнув, я отвёл взгляд и уставился в потолок, стараясь не двигаться слишком сильно.       — Не так уж много. Какие-то обрывки. Думаю, у меня не было чёткого воспоминания уже месяц. Может, дольше.       Она задумалась. Я видел, как в её голове работали шестерёнки, как она глубоко вздохнула через нос.       — Если ты — Джекилл, как тебе удалось вернуть себе контроль и разыскать меня?       — Хороший вопрос, — я едва слышно усмехнулся. Я попытался собрать мысли сквозь затуманенное сознание и облечь их в слова, которые имели бы хоть какой-то смысл. — Иногда, когда он берёт контроль, я словно смотрю сквозь стекло, вижу фрагменты. Слышу то, что слышит он. Но не могу взаимодействовать.       — Должно быть, это мучительно.       — Есть такое, — я выдавил короткий смешок. Улыбка тут же угасла. — Так… когда вы собираетесь отправить меня обратно?       Честно говоря, я не хотел знать. Я хотел просто снова заснуть, а потом проснуться в той камере, что станет моей пожизненной тюрьмой. Тогда я смогу хотя бы притворяться, что всё это просто кошмар, из которого я когда-нибудь проснусь. Я не хотел уезжать, осознавая всё это.       Доктор Холлис снова смотрела на меня. Я не думал, что этот вопрос может дать ей так много пищи для размышлений.       — У меня есть связь с организациями и федеральными агентами, занимающимися твоим делом, — она говорила медленно, размеренно, её чёрные, словно обсидиан, глаза сверлили меня взглядом. — Изначально план состоял в том, чтобы поместить тебя в психиатрическое учреждение строгого режима для особо опасных преступников. Однако… — она замолчала. — Ты не сможешь добиться прогресса, если будешь окружён психопатами и безумцами, вопящими в пустоту. Поэтому ты останешься здесь. Со мной.       — Ч-что…?       — Ты предпочёл бы, чтобы я позволила им забрать тебя? Если хочешь, я могу это устроить.       — Н-нет! Нет, не в этом дело. Я просто думал…       — Тайлер, — прервала она меня, делая шаг ближе к кровати. — Я не знаю, к чему тебя приучили, во что заставили верить, или что является твоими триггерами. Но я на сто процентов уверена, что разберусь с этим достаточно быстро, чтобы предотвратить любую угрозу и для себя, и для окружающих. Ты — не убийца. По крайней мере, не эта версия тебя.       Облегчение захлестнуло меня. Меня не отправят обратно.       — Как это лечение работает? — спросил я, позволив себе немного расслабиться. — Я думал, если уж я с кем-то связан, пути назад нет.       — Обычно так и бывает. Но если у Джекилла хватает силы воли, есть надежда. Именно тогда ко мне и направляют такие случаи, как твой.       — Вы что, специалист по Хайдам?       Она усмехнулась.       — Они действительно являются основным направлением моей частной практики, помимо работы с федеральными агентствами. Я изучаю и провожу деконструкцию Хайдов уже около семи лет. И хотя мой метод не является стопроцентно надёжным, он даёт обнадёживающие результаты в шестидесяти процентах случаев.       — А остальные сорок процентов?       Её выражение лица помрачнело.       — Иногда этого недостаточно. Иногда Хайды убивают всё, что осталось в них от Джекилла. В других случаях связь между Хайдом и его хозяином настолько крепка, что её невозможно разорвать, а любое вмешательство приводит к неконтролируемой спирали насилия. Без хозяина и цели Хайд теряет контроль, и тогда он впадает в безумие.       — Что происходит, если Хайда нельзя спасти? Что, если я окажусь в тех сорока процентах?       — Менее агрессивных помещают в состояние медикаментозной комы. Навсегда.       — То есть превращают нас в овощи? — я скептически усмехнулся. — Это вообще законно?       — Законно. И да, именно в овощи.       — А более агрессивных? Таких, как я? — я видел, что она не хочет говорить. Не хочет делиться тем, что знает. Но мне нужно было это услышать. Я не хотел жить ложной надеждой или пребывать в неведении. — Пожалуйста. Скажите мне.       Её горло судорожно дёрнулось.       — Если ты провалишь испытания и не сможешь взять контроль над своим Хайдом, то будешь подвергнут медицинской седации… и кремирован.       — Кремирован…?       — Тела Хайдов часто сбывают на чёрном рынке, а их кровь считается биологически опасным веществом, поскольку до сих пор мало что известно о том, как передаются эти гены. Самый безопасный способ предотвратить нелегальную торговлю — это сжигать их тела.       — Но ведь я ещё буду жив!       — Да. Это часть условий твоей реабилитации, — её голос оставался холодным и ровным, но я видел, что она не хотела говорить этого вслух. — Мне не хотелось быть с тобой столь откровенной, особенно когда ты только очнулся и всё ещё восстанавливаешься после серьёзных травм, но твоя ситуация крайне тяжёлая, мистер Галпин. Твой Хайд убил шестерых людей и тяжело ранил почти столько же. Если ты не справишься, и твой Хайд возьмёт полный контроль, тебя приговорят к смертной казни. Единственное, что останавливает это — вера некоторых влиятельных людей в то, что ты сможешь стать хозяином самому себе и запереть своего Хайда.       Мне было трудно это всё переварить. Выбор. Последствия. Сам факт того, что меня собирались сжечь заживо. Мне казалось, что я завис в воздухе, что я парю где-то вне своего тела. Как будто всё это происходило не со мной, а с кем-то, кто мог бы быть мной.       Всего два года назад я находился в это время дома. Возможно, Элвис дремал у изножья кровати, но я был собой. Тем «собой», кем был до того, как всё это случилось. До того, как меня превратили в монстра ради какой-то чёртовой мести. Я чувствовал, как внутри пульсирует злость. Но если я останусь в таком состоянии слишком долго, он может вырваться и взять контроль. Я не должен позволить ему это сделать.       — Когда мы начинаем?       — После твоего выздоровления. Твоё прибытие нанесло ущерб моим передним окнам и веранде с ядовитыми растениями, — она скрестила руки на груди. — Тебе нужно время, чтобы физически восстановиться, прежде чем мы сможем начать процесс деконструкции и реабилитации. Ты останешься здесь, в моём гостевом доме, на протяжении всего курса лечения. Из-за срочности твоего дела мои частные клиенты переданы коллегам, а все клинические исследования приостановлены. В течение следующего года я буду заниматься только твоим случаем.       — Я настолько безнадёжен, да?       — Весьма. Но даже у безнадёжных случаев бывают покровители и шанс на искупление.       Я кивнул, молча переваривая её слова, прежде чем задать следующий вопрос.       — Так… как именно это будет происходить? Эти деконструкция и реабилитация? Я правильно понимаю, что это не будет легко?       — Можно сравнить это с ночной прогулкой по минному полю в Камбодже. Сначала нам нужно определить, где заканчиваешься ты, а где начинается влияние Хайда. Нужно понять, какой именно вред нанесла Лорел, что осталось нетронутым, и что можно восстановить. Затем мы будем использовать экспозиционную терапию, гипнотерапию для самых глубоких травм и классические разговорные сеансы на кушетке. Будут моменты, которые тебе не понравятся. Вещи, которые ты пытался похоронить, придётся вскрыть. Но это единственный путь, — она внимательно смотрела на меня так же, как и я на неё. В этот момент между нами установилось молчаливое понимание. — Звучит неплохо?        — Да. Звучит неплохо.       — Помни, — доктор Холлис поднялась, её голос стал мягче, а взгляд чуть более сочувствующим. — Фокусируйся на тех шестидесяти процентах. Один шаг за другим. Не пытайся бежать, пока даже не размялся. Ладно?       Я кивнул, тихо ответив, когда её рука легла мне на плечо.       — Ладно.       — Ну что ж… — в её голосе проскользнула лёгкая неуклюжесть, пробиваясь сквозь профессиональную маску. — Отдыхай. Если почувствуешь боль или проголодаешься, используй кнопку вызова на тумбочке. Мне придётся запереть тебя здесь. Надеюсь, ты отнесёшься с пониманием.       Я просто снова кивнул, поскольку здесь больше нечего было обсуждать.       — Ладно. Спокойной ночи, Тайлер. Тебе нужно отдохнуть.       И вот я снова остаюсь один, в тишине этой чужой комнаты, в чужой кровати. Покрытый медицинскими бинтами и фиксаторами, наложенными на те части моего тела, которые я раздолбал до неузнаваемости. Я уставился на вентилятор на потолке, наблюдая, как он крутится, когда за окном начался ливень. Могло быть хуже. Намного хуже. Но теперь мне казалось, что над моей шеей завис топор, а палачи просто ждали, когда я покажу результат, чтобы вынести окончательный приговор.       Каким образом Хайд может стать собственным хозяином? Я думал, что это невозможно. Лорел говорила, что я навсегда буду связан с тем, кто разбудил моего Хайда. Что я навсегда буду связан с ней. И даже сейчас я слышал её голос в глубине своего сознания. Чувствовал её руки на себе. Чувствовал их жадные, грубые прикосновения, отчего горло сжималось, и к нему подкатывала тошнота.       Я хотел, чтобы она исчезла. Хотел выбросить её из головы и запереть Хайда в клетке.       Я просто хотел снова быть обычным. Ничем не примечательным, нормальным парнем.       Я хотел вернуться в школу. Хотел злиться на свой старый раздолбанный грузовик, который вечно ломается, сколько бы я его ни чинил. Хотел закончить учёбу, поступить в колледж. Может, чего-то добиться и уехать из Джерико. Я никогда не был в больших городах, таких, как Бостон или Нью-Йорк. Никогда не видел океан, не нырял в волны, не строил песчаный замок.       У меня всё пошло наперекосяк с самого начала. Всё было плохо. Встреча папы с мамой, их союз. Почему они решили завести меня, зная, кем она была? Как он мог этого не знать?       Она никогда меня не хотела. По крайней мере, насколько я её помню. Она никогда не была счастлива со мной. Она даже не могла прийти в себя, чтобы присутствовать на моём третьем дне рождения. Это папа встречал гостей и держал меня на коленях, с улыбкой напевая «С днём рождения», пока я задувал свечи. Забавно, насколько печальным было моё детство, но при этом насколько обычным по сравнению с тем, что у меня есть сейчас. Я с лёгкостью променял бы принудительное депрограммирование на федеральном уровне и возможность быть сожжённым заживо за убийства, которых я даже не помню, на регулярные мамины побои и упрёки.       «Не приближайся к большим грузовикам! Они столкнут нас с дороги!»       Я до сих пор помню, какой она была встревоженной в ту поездку из Нью-Джерси, когда мне было пять. Мы ездили к её семье. Я помню её косички, помню, как раздражённо она говорила, что ненавидит своё имя, и когда братья называли её «Фрэнни». Странно, что мне запомнился такой незначительный момент. Я также помню имя своего воображаемого друга, любимое мороженое отца, и как я плакал, когда упал по дороге из школы и испортил картинку из макарон, которую сделал для мамы ко Дню Благодарения. Я рассказал ей об этом, когда она курила на кухне, и она повернулась ко мне со словами: «Тогда давай сделаем вместе ещё одну».       Я думаю, что иногда она могла быть хорошей. Это случалось нечасто, но у меня есть только обрывки воспоминаний о родителях. Отец бы не влюбился в неё и не женился, если бы в ней не было хоть чего-то хорошего. Зная его, он, скорее всего, думал, что сможет её спасти. А она, возможно, ждала спасения. Я знаю, что до меня они были счастливы. У нас остались фотографии с их путешествий, которые они совершали вместе. Как они ходили с рюкзаками по Гранд-Каньону, с севера на юг. Как сплавлялись по бурным рекам в Аргентине. Как танцевали на площади, освещённой фонарями, в Буэнос-Айресе.       Теперь эти люди кажутся мне чужими. Я не могу представить их такими сейчас.       Когда отец не был на работе, он сидел в гараже, пил и перелистывал старые нераскрытые дела. С момента, когда я пошёл в среднюю школу, он не пришёл ни на одно родительское собрание, ни разу не появился в школе на дне открытых дверей. Возможно, не захотел заморачиваться с этим или боялся. Или был осторожен, не желая случайно разбудить во мне то, что было в ней. Что если я был точно таким же? Что если я был Хайдом? Мы часто с ним ссорились. Я давил на него. Когда я заходил слишком далеко и вставал против него, но он ни разу не поднял руку. Я не знал, было ли это из-за любви или из-за страха. Тогда не знал, и сейчас тоже.       Но они были хорошими людьми. Они были влюблены и жили до моего рождения полной жизнью. Попутешествовав по миру, вернулись туда, где впервые встретились, чтобы обосноваться и создать семью. Они верили в лучшее. Мама тяжело перенесла моё рождение. Врачи сказали, что у неё послеродовая депрессия. Отец старался, как мог. Сначала старалась и она. Но что-то сломалось, перевесило чашу весов.       Я всё ещё помню запах её духов. И тот самый День независимости, когда папы не было дома, и мы разбили палатку во дворе, ловя светлячков. Элвис тогда был ещё щенком. Ей пришлось спорить с папой по этому поводу, но в итоге она победила. Она сказала, что это подарок на День рождения. Маленький рыжеватый щенок со слишком большими для головы ушами и синим ошейником, на котором были вышиты звёзды и луна. В ту ночь я спрятал Элвиса в своём спальном мешке, а мама напевала нам колыбельную, пока мы не заснули.       Мелочи. Незначительные вещи. Какая теперь разница? Через год я, скорее всего, умру, даже если пройду все испытания. Потому что мир ненавидит изгоев, а я теперь — один из них. Так какая польза от всех этих глупых воспоминаний? Нет смысла грустить из-за того, что мне не поможет.       — По крайней мере, я буду без сознания, когда это произойдёт, — я произнёс вслух. Молчание эхом отозвалось в комнате. — Чёрт…