Раненый и израненные

      На следующий день король решил навестить Келюса, его сопровождал остаток его свиты: Шико, Сен-Люк, д’Эпернон.       Генрих, накануне выплеснувший свои эмоции милой Луизе, был спокоен, но неразговорчив. Сколько ни пытался Сен-Люк развлечь философскими разговорами короля, тот не отвечал. Сколько ни кидал едкие фразы Шико, король молчал. И лишь д’Эпернон был мрачнее и молчаливее короля. Он был настороже, предельно осторожен, будто он охотник в глухом лесу, на каждом шагу ожидавший или тигра, или кабана. Его мрачность не привлекала внимание ни Генриха, ни Сен-Люка, но Шико не мог не заметить этого изменения.              «Неужели, даже будучи без сознания, Бюсси пугает этого славного дворянина?» - думал про себя Шико, усмехаясь.       Келюс лежал тяжело раненный в одной из удалённых резиденций короля, где вокруг него бесконечно кружили Амбруаз Паре и слуги короля. Однако при посещении короля вся суета обращалась в покой, давая возможность любым действиям Генриха.       Когда король и его свита зашли, хирург поклонился.       - Как он? – коротко спросил Генрих.       - Я борюсь за его жизнь каждый день, ваше величество, - отвечал Амбруаз Паре. – Однако пока исход не известен и мне.       Генрих печально опустил голову.       - Скоро обед. Отдохните, господин лекарь, я желаю сам покормить моего друга.       Амбруаз Паре поклонился и вышел из комнаты Келюса.       - Вы тоже можете отдохнуть пока. Ваше присутствие здесь излишне. Разве что вы можете помолиться за своего друга и за судьбу Франции.       Все трое поклонились королю и молча покинули комнату Келюса. Слуги же, наоборот, зашли в комнату, но ненадолго, только чтобы принести обед и сразу выйти.       Шико внимательно присматривался к бледному лицу д’Эпернона и задумчивое Сен-Люка, пытаясь будто бы найти в их глазах ответы на вопросы, известные только им.       - Господин д’Эпернон, - обратился наконец Шико. – как вам воздух свободы после стольких дней заточения?       Дворянин побледнел ещё больше, а в глазах Сен-Люка появился интерес.       - А, действительно. Король позволил вам покинуть Лувр! – заметил Сен-Люк.       - Да, господа, наш милостивый государь принял решение, что мой траур по друзьям может быть не таким строгим.       - И куда же вы направились после получения желанной свободы? – поинтересовался Шико.       - Сударь, вы забываетесь, - говорил д’Эпернон, почувствовав в себе уверенность. – Я не обязан отчитываться никому, кроме короля.       - О, сударь, я вовсе не думал вас расспрашивать! - убеждал его Шико, разгуливая по коридору. - Мне просто стало любопытно, куда пойдёт человек, столько дней проведя в заточении. Может, к возлюбленной? А может… посмотреть, действительно ли при смерти тот, о ком так много говорят?       д’Эпернон побледнел. Шико показалось, что это «да». Теперь ему осталось понять, к чему именно относится это «да».       - Сударь, вы можете испытать это сами, если ваши шуточки наконец вразумят короля отправить вас в Бастилию, – угрожающе прошипел его собеседник.       - Вы меня оскорбляете? Или хотите сознаться, что были в заточении из-за какого-то проступка? – произнёс Шико, держась за эфес шпаги.       Сен-Люк понял, что лучше не устраивать споры, пока за стеной находится король, и решил вмешаться.       - Господа, - останавливал их Сен-Люк. – Спешу напомнить, что рядом король справляется о здоровье своего товарища. Это не место, где нужно размахивать уколами, словесными или физическими.       Шико и д’Эпернон отошли друг от друга, всё ещё смотря с какой-то зловещей мрачностью.       Вскоре вышел король. Все трое ему поклонились.       - Господа, мы уезжаем. – объявил он и направился к карете.       Шико, д’Эпернон и Сен-Люк последовали за ним.       В карете король молчал, думая о своём. Никто, даже Шико, не смел прервать его размышления.