Глава 9. Помянем?

— Мальчик мой… — собственный голос дрожит, хрипит и расползается на атомы, когда Ангелина расплывается, расплавляется, кончается, из оставшихся — ставших такими ненужными сил прижимая парнишку к себе. А хорош чертёнок, хорош. А она, оказывается, уже успела подзабыть, каково это — трахаться с человеком Силы. Впрочем, Максимушка, определённо ему уступает. Тот никогда не отдавался процессу так — с огнем, с безрассудством, с неумолимым, рвущим все предосторожности и предрассудки желанием удовлетворить ее — а не только себя любимого. Впрочем, неизвестно, как этот пиздюк мог проявить себя потом — если это «потом» в их случае было бы хоть как-то возможно. Только проверять или сравнивать между собой «разные сорты говна» сейчас нет ни желания, ни смысла. А значит, нужно кончать — в самом прямом, жирно-точечном смысле. — Это… Вещи свои убирай! — не говорит — командует женщина, не без труда поднимая свой (кажется, квадратный) зад с тумбы, да кивая в сторону худака. — Нечего мне тут свинарник разводить. Владик вздыхает, да послушно идет выполнять требования. А то! Не девочка она пятнадцатилетняя уже давным-давно, чтобы после классного секса от счастья писаться и в глаза заглядывать. Да и в случае с этим в край забалованным женским вниманием пиздюком — сие подобно смерти. — Ванна прямо и налево, — объясняет уже по пути в кухню. Кстати, ей тоже неплохо было бы принять душ. Ну, или хотя бы умыться. Стоп! Изосимова одним уверенным движением проводит рукой по лицу, нет, не с изумлением — с охуением не замечая на нем ни капли косметики! Странно, очень странно. Она же помнит, что накрасилась вчера не просто бомбически — ядерно — так как и положено краситься женщине, которая идет в ресторан с бывшим! Да уж… Впрочем, память мучает ее недолго. Не без молитв и призывов лесных духов и домового, она все же выуживает из пропитанных перегаром ментальных глубин те самые, безумно кринжовые (как говорит молодёжь), но от этого не менее забавные файлы. — Давай, Геля, давай! — пьяный голос чернокнижника причудливо переплетается с шумом неумолимо льющихся из душа струй не ледяной (Слава Силам) воды. — Бесовское отродье! — проклятые они размазывают косметику по лицу, вливаясь в рот, глаза, нос убойной химической массой. — Чтоб тебе, тьфу, твои черти кочергой по хребту настучали. Чтобы разъебашило блять такую в порошок для ладана, в стружку соборную… — О, вот и бесятинка церковная полезла. Моя любимая, между прочим! — крепко держащий женщину за остатки роскошной некогда прически, Череватый неожиданно выключает душ, бесцеремонно (и, сука, достаточно больно!) голову женщины к себе поворачивая. — Как тут, блять, переключать-то? А, все. — Другой, более спокойный шум воды — и она уже ощущает на своем лице руку, заботливо и неуклюже пытающуюся смыть с него следы «последушевой» масштабной катастрофы. — Сама же сказала, что если спать во всем этом ляжешь — пизда твоей нежной коже! — наконец, усилия приносят невесть какие, но результаты. Наконец, она имеет возможность хотя бы взглянуть этому засранцу в глаза — даже и сквозь эти блядские жжения. Он лохматый, сосредоточенный и мокрый. Забавный. Сексуальный — или это все действие алкоголя? А может — его нелепой, но трогательной заботы?.. — Вы чего это, Ангелин? — икает и, наверное, знатно охуевает мальчишка, ни с того, ни с сего оказываясь в страстных женских объятиях. — Ну не хочешь — не надо! — чуть пошатываясь, отстраняется ведьма, затуманенным взором улавливая в его карих и бессовестных огонь совсем недружеский. — Э, нет, бабонька! — усмехается и в одно мгновение усаживает ее на слишком узкий для подобных «дел» бортик ванной. — Сама напросилась… — Еб твою мать, не здесь же! — отталкивает его и, слава Господу, не оказывается на дне ванной. Даже на ноги поднимается неуклюже, сыскав себе надежную опору в лице стоящей справа стиральной машинки. — Я тут хозяйка, чтоб ты знал! — язык немеет и выворачивается совсем в другую сторону, вызывая у чернокнижника такой же нетрезвый, дебиловатый смех. — Платье марать свое не позволю! И честь порядочной женщины — тоже… Он заходит на кухню уже вымытый и одетый. Помятый. И какой-то потерянный. — Кофе будешь? — абсолютно безразлично спрашивает Изосимова, сооружая себе тот самый бодрящий напиток. Кивает. Исподлобья смотрит, с опаской. Будто и не он всего каких-то пару часов назад ласкал ее всем, чем только можно, и пел сладкие оды до небес. — Тебе какой? — «Американо», если можно, — ну что ж. Придётся подождать. Назвал бы «Эспрессо» — быть может, и отдала б ему свой, практически доведенный до готовности незаменимой кофемашиной. Как говорится, «гостям все самое лучшее». А уж уходящим гостям — и пятака подкинуть в дорогу не жалко. Впрочем, не в данном… случае? — Спасибо, — также угрюмо садится за стол Череватый. Его обескураженное «блять» причудливым синхроном переплетается с невыразительным «дзиньком» ударившейся об пол бутылки — без единой капли на донышке. — А «Хенесси» был неплох, — криво усмехнулся чернокнижник, разглядывая изящную грушеобразную емкость, да зачем-то «ныряя» под стол. — Тут и вторая должна где-то быть. Но, скорее всего, мы ее тоже «того», — паренек тотчас же «возвращается на место», подтверждая свои слова знаменитым древнерусским жестом. Смеется еще, гаденыш. — Это я «того», — практически выплёвывает женщина, с тоской устремляясь в окно. — Зачем я только решила нажраться? Спокойно приняла бы ванну, послушала музыку. Глядишь, и не случилось бы этого Содома… — А разве вам не понравилось? — в вот-вот «оттаявший», казалось бы, взгляд Владислава возвращаются былые угрюмые льдинки. Он хмурится и задумчиво пожимает плечами. — По-моему, все было очень даже круто, — а в карих глазах уже пляшут свою бешенную испанскую кадриль так хорошо знакомые, озорные чертенята. — Я бы с удовольствием повторил! — А тебе бы все одно! — безразлично отмахивается Ангелина, устремляя свой взор в бездонную кофейную темноту. Темноту, в которой кроются ее ведьминские — да просто человеческие силы и желание вставать по утрам. Темноту в которой кроется память — о том самом, еще до конца не раскрывшемся вечере. — И все-таки, Владик, ты мне скажи, — невыразительно икает Изосимова, делая очередной глоток терпкого, разогревающего кровь, напитка. — Нахуя тебе этот Левин сдался? Ну, в смысле, сводить меня с ним, все такое. Неужто ты настолько, ик, вжился в этот сцццццценарий? — Не, — невозмутимо махает рукой чернокнижник, отправляя в рот очередную дольку недешевого бельгийского шоколада, при этом не обращая ни малейшего внимания на фрукты, нарезанные и разложенные по тарелке вполне симпатичным полукругом. Вот же сладкоежка, блять! Впрочем, как и она сама. — Просто Левин мужик сам по себе хороший, — опять двадцать пять! Ангелина аж подливает себе еще коньяка, практически махом осушая пузатую рюмку, тотчас же морщась, да каясь. — В баню меня позвать обещал, — Череватый пьяно усмехается, да подпирает щеку рукой, взирая на женщину мутным, беспредельно влюбленным взглядом. — А я не хочу, чтоб ты этому С-с-саше досталась! А Макс, считай, мой друг, считай, родственник. Значит, и ты немножко бы моей стала, по-родственному. По-моему, это был замечательный план… — он сокрушенно продвигает к себе рюмку, решительно поднося ее к губам. — Ну что ж, помянем? — Помянем, — словно в трансе произносит Изосимова, со всей силы — со всей волной обуявшей ярости сжимая между пальцами ручку несчастной фаянсовой чашечки. Спасибо, что хоть не хрустнула к чертям. — Чего? — конечно же, он не помнит. А, возможно, действительно не помнит — он же бухой был «в дугу»! Только это не спасёт его от расправы — которая неминуемо обрушится на его голову — охуенно пахнущим, бодрящим и, пусть скажет «спасибо», прилично остывшим напитком! — Блять! — тотчас же вскакивает с места мальчишка, отряхивая жидкость — конечно же, в первую очередь с самых бесценных «мужских» мест. Только чего там мужского осталось-то, а? Да и присутствовало ли — вот в чем вопрос. — Ты… Ты охуела что ли, бабонька?! С ума сошла совсем? — смотрит обиженно, по-детски, того и гляди — заплачет. Но ее это, сейчас, скорее обрадует. — А ты не охуел ли?! — разъяренной кошкой — пантерой шипит Изосимова, хватая его за грудки, как Олежку на легендарном полуфинале «Реванша». — Подкладывать меня под Максимку для воплощения в жизнь своих туалетных идей?! — в глазах чернокнижника начинает метать свои безумные молнии паника — и это очень хороший знак. — Ради того, чтобы брать меня в «аренду» у Максима Николаевича! Какой же ты… — дыхание сбивается в хлам. Дополнить мысль не получается. Но это и необязательно. Ангелина просто размахивается и бьет — по щеке, со всей дури, так что и Левину на том злоклятом финале не снилось! — Вот это поворот, блять! — смотрит насупленно, ошарашенно, бережно потирая свою «пострадавшую» щеку. Но он не зол, не расстроен. Кажется, этот пиздюк даже доволен — и возможно хочет еще. Впрочем, еще далеко не вечер — да даже не день. — Ангелин, в любом случае, ты поняла все не совсем верно, — ну, конечно же. И смотрит еще этим невинным младенческим взглядом. — Я всегда желал тебе только добра. А Левин, он… — Да иди ты в задницу со своим Левиным! — наверное, весь район затрясся от ора. А этому хоть бы хны — стоит, подбородок свой начесывает. — Может мне сдать тебя ему, а? — подходит ближе, почти надвигается — так что Владик делает пару шагов назад, к удивлению. — Может, рассказать ему про наши с тобой «похождения»? Пусть разберется с тобой по «понятиям» — зря я ему, что ли, тогда подарила страпон? — Н-не надо страпон! — а голос-то дрожит, блекнет. Того и гляди, он перейдет в «беззвучный режим». Смотрит на нее теперь с мольбой, покаянно. — Не говори ему ничего, Ангелин. Он любит тебя. Где-то в глубине, но все же… И я люблю тебя, наверное, — ладошка тотчас тянется ко рту, стремясь уберечь хозяина от ошибки, которая будет стоить тому слишком уж дорого. — Ну, как человека и вообще… Я просто не хотел тебя терять. Не хотел, чтобы все закончилось с финалом — как тогда, в двадцать третьем сезоне… — Ладно уж, — Изосимова с безрадостным вздохом возвращается обратно. Вот и кто бы сказал, что ей сейчас делать? — Ступай домой, пока я добрая. Супруге скажешь, что заехал в кофейню и над тобой так хейтеры поглумились. — Ангелин. Ну куда я пойду-то так? — действительно. Стоит тут облитый с ног до головы — и спасибо, что не дерьмом. Мокрый — после кофейного дождя-то. Жалкий. Странное щемящее чувство на краткое мгновение завладевает сердцем. Мальчик-мальчик. Что ж все сложилось-то так? Что ж тебя в детстве недолюбили-то — что приходится любовь искать теперь по подворотням и помойкам, как и нашему уважаемому Максиму Николаевичу? На губы лезет сухая, прожигающая разрядом тока усмешка. Блять. А вы ведь похожи. Левин по молодости тоже все шлялся, бегал, идеал искал… А потом нашел свою Эмилию — да шляться не перестал, ведь звёзды-то на небе — а кушать хочется здесь и сейчас. И Владику тоже хочется. Точнее сказать, не хочется напрягаться — ведь сильная женщина всегда предпочтёт слабым мужчинам вечер в компании Бродского и чашки горячего шоколада. И кажется, ее «шоколад» уже покорно ждет своего часа — ведь, после случившегося вчера и сегодня, колдовка не знает даже, как будет смотреть в глаза почти «своему» Александру. Впрочем, если он будет вести себя хорошо и дальше — въедливый голос совести можно вполне заставить замолчать. — Но все я, пошел тогда, — стоит — в курточке, умылся даже. Мнется, выдавить что-то хочет из себя. — В общем, ты прости меня. Ай! — отмахивается — и все же в глаза заглянуть пытается — снизу вверх, словно не выше ее на целых две головы. — Может, это, ну… Поцелуешь? — Да идти ты уже! — отмахивается и все же чмокает в щечку — ненавязчиво давая надежду на продолжение их чисто дружеского общения. Проект-то еще не закончен. Стало быть, нужно жить дальше. Нужно биться. Нужно помнить — о том, что в этой жизни нет ничего, важнее любви. К себе. А все остальное — приложится…