Глава 8. Капкан

Утром добрым определённо не бывает. Особенно, когда просыпаешься не от первых лучей весеннего солнышка, навязчиво пролезающих сквозь щели между шторами или забавного лепетания едва проснувшегося сынишки, а… от звуков нечеловеческого, рычащего, едва ли не бросающего в панику храпа! Тем более, когда кое-как разлепив свои светлые очи, ты обнаруживаешь себя не дома — а в абсолютно чужой постели! С абсолютно чужой, хоть и неплохо знакомой уже (да что там говорить — успевшей стать за это время практически родной) женщиной. С бабонькой… Впрочем, все угрызения совести становятся незначительными и уходят на второй план — на фоне такого-то храпа! Блять. Ну она дает, конечно! Анатолий просит немедленно разбудить её, чтобы тысячу и один раз подстебнуть на тему трактора, держащего путь в Преисподнюю, но нет. Собственные нужды оказываются в приоритете. А они, родненькие, дают чернокнижнику единогласную команду подняться с кровати и отправиться на поиски определенно имеющегося здесь туалета. Только не тут-то было! Блять… Молодой человек едва ли не матерится вслух, ощутив поистине адскую (Толик не даст соврать!) боль, атаковавшую голову при не очень аккуратной попытке принять положение «сидя». Сколько они, интересно, вылакали вчера? Владислав четко помнит одну, так похожую на грушу бутылку. Нет. Кажется, была еще и вторая. Кажется, бабонька даже не хотела ее брать — но он настоял, выдвинув в качестве аргумента железобетонное «одна бутылка ни погоды, ни хорошего настроения не сделает». Вот и сделали, блять, «погоду». Слава Анатолию, хоть туалет обнаруживается без особых усилий. Стало быть, жить можно. Можно даже воды навернуть — прямо так, из-под крана. Можно также без единого шороха вернуться «под бочок» Ангелины — такой естественной и красивой в своем природном, неприкрытом одеялом обличии. И ведь нет ничего выдающегося — даже придраться можно, наверное. А взгляд все равно тянется. К этим темным, таким красивым в отсутствии «завитушек-химий» волосам, так забавно липнущим к пухлым, подрумянившимся щечкам; к полноватым чувственным губам, так мило и, черт возьми, сексуально подергивающимся во сне; к бесстыдным, шоколадным ореолам, одной из которых так и хочется коснуться проворным шустрым пальчиком, наворачивая вокруг беззащитного, пока еще не набухшего в возбуждении сосочка нежные, словно бы не обязывающие ни к чему круги. И Анатолий, конечно же, не выдерживает. И реакция не заставляет себя ждать долго. Правда, отказывается вовсе не такой, как ожидалось. — Ммм… Что за?.. — раздается невнятно и возмущённо — прежде, чем Череватый вздрагивает от удара женской (но сука, какой же мощной!) руки. — Ебу дала, блять, что ли? — морщится от боли Влад, потирая ушибленную конечность. Ему хуево, никто не спорит. Но одному только Толику известно, насколько хуево станет этой прекрасной женщине — когда поймет она, что случилось между ними сегодняшней ночью. А случилось-то, походу, всё — иначе б не полеживали они тут — такие голенькие и красивые! — Едрена кочерыжка! — кажется, загрузка пошла. А сама Изосимова уже загрузилась по полной, кажется. Вскочила — да тотчас же поморщилась от боли, очевидно, прострелившей и ее буйную голову. — Аккуратнее, бабонька, — за плечи ее обнимает бережно, а то еще рухнет вниз, чего доброго. — Вы — огонь, никто не спорит. Но вчера вы, по-моему, слишком уж зажгли… Ангелина обращает к нему не до конца проснувшийся затуманенный взгляд, в котором, тем не менее, явственно отражается боль всего человечества. — Святая вода, да за что же мне это?.. — А вот этого при Толе говорить не надо! — а руки-то живут уже собственной жизнью, прохаживаясь по спине и плечам женщины в инстинктивном, мягком поглаживании. — А вот обычной воды принести могу! — Да, пожалуйста, — Череватый нехотя, но все-таки плетется на кухню. Знает же, чем дело кончится. Точнее, просто кончится. Что пошлет она его «нахуй» без соли — только засекай минуты. Которых без того было слишком и катастрофически немного — да и те бесцеремонно украл алкоголь. Также, впрочем, как и подарил. На губы отрешённо копающегося в чужом шкафу чернокнижника просится горькая, слегка хитроватая усмешка. А ведь кое-что он помнит. Помнит смазанно, обрывчато, смутно, как приятный, бросающий в омут мурашек сон. Как эта огненная, словно бы окончательно слетевшая с катушек благодаря алкогольным градусам женщина, сама обвила его шею руками, да целовать начала до потери пульса. Как Владислав, уже чувствуя под собой ее мягонькое, разомлевшее от ласк тело, с остервенением сминал, целовал, покусывал все, до чего только мог дотянуться, шепча в беспамятстве что-то вроде «какая ты охуенная». Как Изосимова материлась и довольно обидно обзывала молодого человека «улиточным» за то, что он целенаправленно оттягивал окончательное удовольствие, предоставляя им обоим охуительную, как казалось ему, возможность, по максимуму насладиться их первой и, вероятнее всего, единственной близостью. Впрочем, оргазм получился довольно мощным и фееричным — судя по ее матам и яростным возмущениями соседей, неоднократно угрожающих им пресловутой батарейной «морзянкой». Да. От второго раза он совсем бы не отказался. Но пока нужно заниматься делами более прозрачными — то бишь, наливать воду в длинный, предназначенный будто бы для вина — для праздника стаканчик, и обречённо тащить его в комнату, в которой… От бабоньки уже не осталось и следа! Как хорошо, что она находится у себя дома — в квартирке, тридцать квадратов площадью, совершенно не предназначенной для игры в прятки. — Я уж грешным делом подумал, что ты сбежала, — наконец, она показывается в проёме. Умытая и, кажется, ставшая на немножко счастливее. Сурово, без разговоров берет стакан из его рук — и пьет жадно, залпом. С запалом, с огнем. Такому огню и вода не помеха. Все сожжёт нахер — и силой и красотой своей настоящей, природной. Ан нет, хрен-то там. Бабонька-то успела принарядиться — и во что?! Ох, не зря говорят — мужская одежда идёт женщинам больше. Тем более, после таких-то ночей. — Классный прикид! — подмигивает, забирая из женских рук опустевший в минуту стаканчик. — Правда, Толя говорит, что стиль не твой немножко, — Ангелина смотрит на него исподлобья, с опаской. Знает уже, чем кончаются проделки святого Преподобного Анатолия. А тот рад и стараться, скотина. — Надо бы снять по-хорошему. Надо бы вернуть… — Да подавись! — а бабонька-то не пасует! Одним рывком, как заправский солдат, снимает с себя его «безмасочный» худак, да сует ему в руки, оставаясь наконец, в том, в чем мать родила. В том, в чем нужно. Им обоим, кажись — судя по воинственному, горячему, готовому подорвать здесь все к чертовой матери взгляду. «Бери её, дурак» — во все горло орет — нет, не Толя. А его собственный уже стояк. Что ж, гори сарай — гори и хата. Тем более, что все уже сгорело нахуй — сегодняшней, определённо роковой ночью, когда они собственноручно решили сжечь все мосты — для верности подбросив в топку алкоголя. Впрочем, и без него все горит — полыхает диким, крышесносящим пламенем, которое вновь обуяло здесь все. Его, Толю, бабоньку — которая теперь страстно, будоражаще целовала его обветренные, искусанные (возможно, ей же самой вчера) губы, с упоением и столь же явственно выраженным желанием отвечая на предложенный им мгновение назад поцелуй. — А по трезвяку ты ничуть не хуже, — рычит и чуть ли не хрюкает от удовольствия Череватый, самозабвенно сминая-жмакая ее грудь, животик, бока. Обнимать-не переобнимать тут, целовать-не перецеловать. Жизни не хватит, кажется. Но жизни у него и нет. У него есть лишь несколько огненных охуенных минут — чтобы освежить в ее памяти этот светлый, определённо незабываемый миг. Чтобы запечатлеть — гвоздями забить его в собственной. Только память останется после — а пока у Владика есть эта невероятная до чертиков женщина, изнемогающая и плавящаяся в его объятиях восковой, прости Господи, свечей. Пока у Владика есть собственный внушительный стояк — который не дает покоя не только ему — но и бабоньке, что трется о него бедром, как кошка дворовая. Только идея с постелью кажется слишком банальной — да и нет для нее терпежа. Значит, нужно решать вопрос кардинально. Значит, нужно чуть приподнять ее да усадить — на тумбу, в прихожей стоящую. — Блять! — кажется, там что-то упало. И что она не в восторге от этой идеи. — Если вешалка ебнется мне на голову — тебе пиздец! «Это мы еще посмотрим, Геля» — очень хочется сказать и получить этот самый «пиздец», что называется, «до востребования». Нет, это будет слишком, слишком просто. Нужно действовать куда продуманнее, хитрее. Нужно раз — и бухнуться на колени — под ее взгляд недоуменный, потемневший уже до состояния родных луганских ночей. — Прости меня, бабонька! — мгновение — и он уже разводит ее аппетитные ноги в стороны, не встречая, впрочем, никакого сопротивления. — Исправлюсь, обещаю! — Попробуй, стервь такая, — Изосимова смотрит с опаской, не ведется сперва. Впрочем, ровно до того момента, как он припадает к колену и начинает целовать. Легко, безудержно, нежно — так, что стоны с губ женщины летят, как журавли на юг. А Череватый старается, рисует языком узоры на внутренней стороне бедра, чувствует уже, как желает, сочится то самое, жаждущее заветных ласк место и… Отстраняется, определённо точно нарвавшись на проклятье болотных ведьминских глаз — чёрных теперь от безудержной ненависти. — Ну все. Молись своему рогатому другу! — шипит той же кошкой — разъярённой, дворовой, небрежно сплевывая тёмные, налипшие на губы, пряди. Не кошечка — пантера. Впрочем, у нее еще будет возможность показать всю свою хищную мощь. — Святой Анатолий, не дай мне погибнуть! — смеется, да припадает к другой ножке, проделывая тот же нехитрый путь. Совсем близко подбирается. Дразнит. Почти касается половых губок. Но не входит — слыша наверху возмущенный, почти звериный рык, да едва ли не утопая в чем-то горячем и беспредельно вязком. — Собственно, к нему ты сейчас и отправишься! — ее хохот пронзает сознание блядским, чудовищным, нечеловеческим эхом — а может, это лишь кажется вследствие нехватки кислорода, возникшей с подачи охуеть каких сильных рук, неожиданно и крепко сдавивших его шею. Ух ты, блять! Благо, силы все же оказываются неравны. Благо, он вырывается — выпрямляется, ощущая ни с чем не сравнимый, нечеловеческий прилив ярости и… Возбуждения? — Вот, ты значит, как?.. — а бабонька-то повеселела аж. Бабонька едва ли не светится от счастья — и это улыбку хочется немедленно стереть грубым, кусающим поцелуем. Сожрал бы — была бы воля и достаточный размер зубов. — Маньячка, блять! — ведьма дышит часто, прерывисто, вполне удовлетворительно слизывая кровь с теперь не таких розовых, но не менее сексуальных губок. Но ему не до нежностей совсем. Ему сейчас до судорог хочется брать — мощно, неистово, как в последний раз. Впрочем, теперь-то точно в последний. И это распаляет еще сильнее. Это, блять, напрочь срывает крышу — побудив максимально, до боли, сжать ее в своих объятиях и войти — в считанные секунды, резко, до упора — едва не оглохнув от дикого, совершенно безумного крика. Абсолютно довольного крика — Влад знает это точно, чувствуя, как ее зубы безжалостно впиваются в его ключицы. Как длинные, острые коготки оставляют какие-то адские послания на его, без того вчера исстрадавшейся спине. Как уши увядают луговыми цветами по сентябрю от добротных качественных матов, по своей высоте способных сравниться разве что со знаменитым комплексом «Moscow-City». — Шлюха бесовская! Говно-веретник! Осквернитель икон и всех христианских символов! Как Земля тебя носит еще, как не скинула еще такого выблядка со своей оси! — Давай, давай еще, бабонька! — в беспамятстве шепчет чернокнижник, пытаясь настроить внутри не по-детски загоревшейся женщины жестковатый, глубокий, но достаточно чувственный ритм. Ангелина с охотой двигалась навстречу, смеялась, кайфовала — и это не просто возбуждало, а взращивало за спиной широкие, черные крылья, позволяющие беспрепятственно взмыть в небеса — словно бы он — не грешник. Словно бы есть ему еще место в Раю — вместе с этой женщиной, не святой далеко, но способной обвести вокруг пальца все службы небесно-пропускного контроля. — Как хорошо-то, ебанный в рот! — хорошо, хорошо даже слишком. Так, что перед глазами начинают взрываться непрекращающиеся, возвращающие в волшебство Новогодней ночи салюты, а долгожданная развязка… Готова настигнуть прямо сейчас! Блять! Как же, сука, не вовремя! — Неужто так тебя трахаться учили твои черти? Неужто ты только на это способен?! — продолжает свою унизительно-воцерковленную оду Изосимова. Обидно. Больно. И то, что надо! Ярость бурлит, беснуется в жилах, в считанные мгновения достигая того самого, почти готового сдаться места. Нееет! Хуй тебе, бабонька! Получай! За Бога твоего ненаглядного, уже сидящего у меня под гландами! За бесов! За «эзотерическое отродье всего человечества»! За «колдуненка, способного только спирт на могилы лить»! Парочка стремительных, слишком импульсивных даже для такого горячего парня как Влад движений — и Ангелина, мелко-мелко задрожав, покорно обмякает в руках чернокнижника, позволяя тому от души, с облегчением излиться долгожданным, не по-божески охуенным оргазмом. Выдохнуть. Из оставшихся сил притянуть пребывающую в не менее сладком экстазе партнёршу к себе. И признать, наконец, что это стоило всех мучений — которые он прошел, сам не ведая цели. Капкана — в который он загнал себя собственными же руками…