Глава 9

      После разговора с братом Лань Сичэнь почувствовал себя на удивление легко, будто с плеч сняли невидимую тяжесть. Оставшуюся часть дня он посвятил привычным заботам: помогал дяде с делами ордена, отвечал на письма, просматривал отчёты младших адептов. Казалось, всё начинало возвращаться в привычное русло.       Он решил, что снова станет таким, каким должен быть. Будет говорить спокойно, поступать правильно, думать рассудительно. И тогда всё образуется само собой. Цзян Ваньинь со временем увидит в нём человека, достойного быть её мужем. Если ради этого придётся подавлять собственные чувства — что ж, он привык. Такова доля наследника ордена Гусу Лань.       К вечеру Облачные Глубины утонули в знакомой тишине. Лань Сичэнь сложил бумаги, снял лобную ленту и лёг. Тело искало покоя, но разум упрямо сопротивлялся. Стоило закрыть глаза, как вместо сна пришли воспоминания о прошедшем дне.       И что ни мысль — всё о ней.       Цзян Ваньинь — в развевающемся на ветру платье, идущая к нему навстречу. Цзян Ваньинь — смеющаяся, её смех прекраснее любой мелодии, что он когда-либо слышал. Цзян Ваньинь — нахмурившаяся, гордо отворачивающаяся и уходящая быстрым, решительным шагом. Цзян Ваньинь. Цзян Ваньинь. Цзян Чэн.       Он открыл глаза, будто хотел стряхнуть наваждение. На мгновение это помогло, но стоило вновь сомкнуть веки — и она вернулась, ближе, чем прежде. С каждым вдохом он видел её всё яснее: глаза, ресницы, губы, шепчущие его имя. Он прижал ладонь к груди, пытаясь усмирить сердце, но биение только участилось. Всё это было недопустимо. Наследник ордена Гусу Лань не должен думать о женщине ночью, не должен позволять себе таких образов. Не должен так жадно желать.       Он сел, провёл рукой по лицу. Воздух в покоях был прохладен, но кожа горела.       Нужно было отвлечься. Он подошёл к полкам, достал несколько свитков и разложил их на столе. Под дрожащим светом лампы строки правил и трактатов мелькали перед глазами, не оставляя в памяти ни слова.       Он потянулся за новым свитком и замер. Похоже, этот попал в стопку случайно. Он знал, что не должен сейчас открывать его, знал, что этот свиток не принесёт покоя. Но пальцы уже легли на край, разворачивая.       На свитке — портрет женщины.       Цзян Ваньинь.       Он не писал этот портрет сам. Кисть принадлежала другому, но художник уловил её суть с пугающей точностью.       Собранные волосы будто растрепал ветер: несколько тонких прядей выбились и легли на щёку. Губы были упрямо сжаты. А в её взгляде не было ни страха, ни притворства; в глубине её глаз чувствовалась сила — свободная, неукротимая, неподвластная чужой воле.       Лань Сичэнь провёл пальцем по линии её плеча, осторожно, будто боялся стереть чернила. В тот же миг за дверью послышался стук, и он резко отдёрнул руку.       Он поднялся, поспешно повязал лобную ленту, пригладил волосы и накинул верхнее одеяние. Несколько мгновений Лань Сичэнь стоял, прислушиваясь к тишине. Когда он спросил, кто пожаловал в такой поздний час, ответа не последовало. И всё же ощущение чужого присутствия оставалось слишком явственным, чтобы его игнорировать. Слегка нахмурившись, он подошёл к двери и осторожно отворил её.       Лань Сичэнь был готов увидеть кого угодно: заблудившегося ученика, мстительного духа, даже небожителя, сошедшего с небес.       Но никак не Цзян Ваньинь.       Он замер.       Женщина, стоявшая за порогом, будто сошла со свитка, к которому он прикасался всего минуту назад.       И всё же — нет.       На портрете она была безмятежна и неприступна. Сейчас же она смотрела на него растерянным взглядом, в котором читалась уязвимость. Губы слегка дрожали, дыхание паром таяло в холодном воздухе.       Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы прийти в себя и вспомнить о собственном решении, принятом ранее: показывать Цзян Ваньинь лишь свою лучшую, безупречную сторону.       Сдержанно, почти официальным тоном, он поинтересовался, что привело молодую госпожу Цзян к нему в столь поздний час.       Её ответ — простой и почти невинный: «Я лишь хотела поговорить» — застал его врасплох.       Жизнь не готовила его к подобному. Он знал, как вести переговоры, как отвечать старейшинам, как сохранять достоинство даже в самых неловких ситуациях. Но перед этой женщиной, стоящей ночью у его двери, все эти умения теряли смысл. Следовало ли выслушать её, нарушив не одну сотню правил ордена, или вежливо, но решительно отправить обратно в её покои, рискуя обидеть? А может, это проверка — но её или самих небес? Если это испытание, то небеса выбрали особенно жестокий способ проверить его самообладание. Как бы то ни было, Лань Сичэнь ясно осознал: к этому разговору он был совершенно не готов.       Он постарался как можно деликатнее попросить её вернуться в покои, но едва слова сорвались с губ, понял, что всё-таки обидел.       Цзян Ваньинь опустила глаза, а на её щеках проступил лёгкий румянец, и в этот миг она показалась ему удивительно беззащитной.       Лань Сичэнь вдруг почувствовал, как в нём просыпается какое-то дикое, почти первобытное желание прикоснуться, обнять, утешить. В тот же миг за углом послышался лёгкий шорох, и рассудок уступил место инстинкту. Прежде чем успел осознать, он уже притянул её за талию и втянул в покои, закрывая за ними дверь.       Он развернул её с такой скоростью и силой, что шпилька, удерживавшая причёску, отлетела в сторону, звякнув о пол. Чёрные длинные волосы рассыпались по плечам мерцающим каскадом. Лань Сичэнь на мгновение потерял ощущение времени. Всё происходящее казалось замедленным, как сон на грани пробуждения. Она была так близко, что лишь тонкий слой ткани сохранял остатки приличия. Он чувствовал каждый изгиб её тела, исходившее от неё тепло, неровное дыхание, щекочущее его шею. Она взглянула на его губы, он на её. Взгляды встретились, потом разошлись, потом снова нашли друг друга. Лань Сичэнь почувствовал, как кровь отхлынула от головы, и поспешно отстранился.       Магия мгновения рассеялась, и с увеличившимся между ними расстоянием выросла и неловкость. Цзян Ваньинь следовало уйти, но они не могли позволить, чтобы кто-то увидел её, покидающей его покои. Нужно было выждать, чтобы убедиться, что поблизости нет дежурных адептов.       Лань Сичэнь заметил, как она начала осматриваться по сторонам, и вдруг стал слишком остро ощущать каждую мелочь вокруг: пыль на лампе, неубранные свитки, неровно застеленную постель.       Её взгляд задержался на столе — и вся жизнь Лань Сичэня пронеслась перед глазами. Со всей грацией мешка риса он рванулся вперёд и схватил свиток с такой скоростью, будто это был взрывоопасный талисман, требующий немедленного обезвреживания.       Он молился всем небожителям, чтобы Цзян Ваньинь не успела ничего рассмотреть. Но небожители, видимо, остались равнодушны.       — Чей это был портрет? — спросила она.       На миг Лань Сичэнь искренне пожелал, чтобы небесный гром избавил его от необходимости отвечать. Сказать правду он не мог, а если бы соврал и сказал, что это, например, его мать, Цзян Ваньинь непременно попросила бы показать портрет ещё раз.       После недолгой внутренней паники он решил действовать по принципу «чем меньше слов, тем меньше последствий».       — Это личное.       Цзян Ваньинь, судя по выражению лица, не оценила его ответ, но другие варианты грозили обернуться ещё хуже.       Чтобы хоть как-то разрядить обстановку, он предложил ей чаю.       Они сели за низкий стол. Раздражение Цзян Ваньинь теперь уже не скрывала, но у Лань Сичэня появились проблемы куда серьёзнее. Он вдруг осознал, что под её плащом — лишь тонкая нижняя сорочка. Он заподозрил это ещё тогда, когда прижал её к себе ранее, но видеть подтверждение своими глазами оказалось испытанием иного уровня.       Цзян Ваньинь что-то говорила, он отвечал, но лишь малая часть его мыслей действительно следила за разговором. В какой-то момент Лань Сичэнь понял, что уже несколько минут кивает совершенно в пустоту.       Ему стало мучительно стыдно. Цзян Ваньинь говорила о сокровенном, о родителях, и он всем сердцем хотел слушать. Но даже при всём уважении, которое к ней испытывал, сосредоточиться он не мог. Взгляд то поднимался к её глазам, то опускался к губам, потом ещё ниже — на мгновение — и снова вверх. И так по кругу, пока совесть и похоть боролись в нём, не находя победителя.       Немного прийти в себя ему помогло лишь то, что в какой-то момент он поймал себя на мысли: почему Цзян Ваньинь вообще решила заговорить о такой неловкой теме, как несбывшаяся любовь её отца? С ужасом Лань Сичэнь осознал, что Цзян Ваньинь, должно быть, боится, что их союз повторит судьбу её родителей. И если она боится этого, то не потому ли, что её сердце уже отдано кому-то другому?       Но времени на самотерзание ему не оставили. Цзян Ваньинь обратила внимание на нефритовый жетон, лежавший на столе — тот самый, что он выреза́л для неё до самого утра. Он уже почти решился сказать, что хотел подарить его, но она вдруг отвлеклась на чай, и он упустил подходящий момент.       Любая тема разговора с Цзян Ваньинь, как и при их дневной прогулке, заканчивалась недопониманием с лёгким привкусом горечи. Когда разговор коснулся их будущей жизни в Облачных Глубинах, Лань Сичэнь отвечал без особого воодушевления. После истории о её родителях он ясно понимал, что правда о супружеской жизни в Гусу разочарует её.       — А если я захочу встретиться с вами ночью, мне придётся пробираться тайком?       Только услышав этот вопрос, Лань Сичэнь почувствовал, как мысли, которых он так старательно пытался избегать, вновь прорвались сквозь самообладание.       Ему нужно было что-то ответить — и желательно что-то далёкое от правды. Ведь в Гусу всё было просто и строго: супружеский долг считался не удовольствием, а обязанностью, необходимостью ради продолжения рода. Жена отслеживала свой цикл, и супруги проводили ночь вместе лишь раз в месяц. Если зачатия не происходило, попытку повторяли в следующем. Так продолжалось до тех пор, пока жена не беременела. А если рождался сын, многие на этом ставили точку, считая долг исполненным.       Ему всегда казалось, что так и должно быть.       Теперь же, глядя на Цзян Ваньинь, он мог лишь с горечью думать о том, что, если бы им довелось разделить постель, одного раза в месяц оказалось бы мучительно мало. А если бы всё свелось к исполнению долга и рождению наследника, то, вероятно, это была бы их первая и последняя ночь.       Он решил, что ему не остаётся ничего другого, кроме как притвориться, будто он не понимает, о чём говорит Цзян Ваньинь, и надеяться, что тема сама собой иссякнет.       Однако она не унималась и, сама того не зная, лишь подбрасывала дров в пламя его воображения. С каждой её репликой фантазии Лань Сичэня становились всё ярче, живее и, к его стыду, всё менее приличными.       И всё ещё куда ни шло, пока разговор оставался завуалированным. Но граница между намёком и откровенностью быстро исчезала.       — Мы с вами сейчас ночью одни, в ваших покоях… неужели вам ничего не приходит на ум?       На ум Лань Сичэню приходило слишком многое, и внезапно ему по-настоящему захотелось показать Цзян Ваньинь, чем может закончиться игра с огнём. Но остатки самоконтроля всё же удержали его от порыва, о котором он бы потом пожалел.       — Цзян Ваньинь, этот разговор нужно прекратить. Вы переступаете все границы приличия.       Напряжение, нараставшее всё это время, лопнуло, как струна, оставив после себя только звенящую тишину.       — Не переживайте так, это всего лишь шутка.       Казалось, между ними вновь пролегла стена.       Цзян Ваньинь поднялась, поклонилась с холодной вежливостью и, отказавшись от его предложения её проводить, развернулась и стремительно шагнула за порог.       Когда за ней закрылась дверь, ему показалось, что она унесла с собой то едва уловимое тепло, которым её присутствие наполняло его покои. Холод, вернувшийся на его место, показался особенно резким.       Лань Сичэнь медленно снял лобную ленту, аккуратно свернул её и положил рядом с подушкой. Лёг, чувствуя, как усталость расползается по телу, лишая его сил даже на сожаление. Сон накрыл его прежде, чем он успел подумать о чём бы то ни было ещё.

***

      Утренний туман всё ещё стлался над горами. Лань Цижэнь со своими племянниками спускался по каменной тропе к воротам, а за ними бесшумно следовали младшие ученики. Внизу доносились голоса: гости прощались с Облачными Глубинами, и новый день начинался с расставаний.       Лань Цижэнь, шагая рядом с Лань Сичэнем, не мог не заметить, как подавленно тот выглядит: взгляд опущен, шаг замедлен, губы сжаты в напряжённую линию. Он чуть ускорил шаг, оставив Ванцзи и младших учеников позади, и негромко позвал:       — Сичэнь.       Тот вздрогнул, словно вынырнув из собственных мыслей.       — Я понимаю, — заговорил Лань Цижэнь, — тебе нелегко, потому что молодая госпожа Цзян покидает Облачные Глубины. Но не стоит позволять этому отражаться на лице.       Сичэнь поднял глаза, удивлённый тем, как быстро дядя уловил его настроение. Он выпрямился, стараясь вернуть себе привычное спокойствие, но внутренне оставался таким же смятённым. Ещё вчера ему казалось, что говорить с дядей о личных чувствах неприлично, но теперь молчание тяготило сильнее, чем стыд.       — Дядя, — тихо произнёс Лань Сичэнь, — мне кажется… Цзян Ваньинь не хочет выходить за меня замуж.       Лань Цижэнь чуть повернул голову, не сбавляя шага.       — С чего ты так решил?       Сичэнь замялся, не будучи уверен, стоит ли говорить дальше. Спрятав руки в рукава, он незаметно перебирал пальцами нефритовый жетон, стараясь скрыть волнение от дяди.       — Мне кажется, у Цзян Ваньинь уже есть человек… к которому она испытывает симпатию.              На свежую голову его мысли всё возвращались к тому, что она рассказала прошлой ночью о своих родителях.       Лань Цижэнь посмотрел на него строго, но без злости, скорее с усталостью человека, слишком хорошо знающего мир.       — Чувства женщины переменчивы, как осенняя погода, — произнёс он. — Не стоит придавать им излишнего значения. Молодая госпожа Цзян дала согласие на брак, и её отец утвердил его. Это и есть главное.       Сичэнь промолчал. Ему было неприятно слышать, как чувства Цзян Ваньинь сводят к чему-то легкомысленному и непостоянному.       Но, может быть, дядя действительно прав — не стоит всё усложнять. Главное, что она согласилась. Всё остальное... придёт позже.       Вскоре они дошли до главных ворот. Там уже собрались адепты клана Цзян и нескольких других орденов, также задержавшихся на день дольше. Лань Цижэнь и глава клана Цзян принялись обмениваться положенными поклонами и благодарностями, как того требовал этикет.       Лань Сичэнь стоял рядом с дядей, вежливо кивая в нужных местах, но ощущая на себе прожигающий взгляд. Поднять глаза он не решался, каким бы сильным ни был соблазн. Он и без того знал, кто на него смотрит. И знал, что, встретившись с этим взглядом, не сможет сохранить спокойствия.       Когда обмен любезностями завершился, Цзян Ваньинь вдруг шагнула вперёд.       — Молодой господин Лань, — её голос прозвучал громко и уверенно. — Мне нужно поговорить с вами. Наедине.       Все разговоры стихли. Младшие ученики замерли, и даже ветер будто вдруг утих. Лань Цижэнь бросил короткий взгляд на племянника, но не сказал ни слова.       Лань Сичэнь поклонился чуть ниже, чем требовалось.       — Разумеется, молодая госпожа Цзян, — произнёс он ровно, хотя за внешним спокойствием пряталась неуверенность.       Они отошли чуть в сторону, всего на несколько чжан, но достаточно, чтобы никто не мог услышать. Цзян Ваньинь остановилась, скрестив руки на груди.       — О чём вы хотели поговорить? — осторожно спросил Лань Сичэнь.       Цзян Ваньинь выглядела недовольной, но говорила спокойным тоном:       — Молодой господин Лань, я надеюсь, вы понимаете, что брак — это серьёзное решение, связывающее двух людей на всю жизнь. В таких вещах не стоит торопиться.       — Я понимаю это. И всё же надеюсь, что ваше решение остаётся прежним.       — Увы, нет, — ответила она. — Я не могу вернуть вам ни пряник, ни ленту, но, согласитесь, наказание несоразмерно проступку. Вам так не кажется? Мы оба стали жертвами нелепой ситуации.       Каждое её слово отзывалось в сердце Лань Сичэня болезненным эхом. «Наказание», «проступок», «жертвы»… Он не мог не чувствовать вины за то, что поставил Цзян Ваньинь в подобное положение, даже если пряник он сам ей не подкладывал.       Слова дяди о «данном согласии» и «переменчивых чувствах» всплыли в памяти, и Сичэнь ощутил неловкость. Он не хотел — просто не имел права — использовать слова Цзян Ваньинь против неё, заставляя делать то, чего она не желает.       — Вы хотите расторгнуть помолвку?       Цзян Ваньинь выглядела слегка удивлённой его прямотой.       — Я не в том положении, чтобы это сделать, — заговорила она. — И смею надеяться на ваше благоразумие.       Теперь уже Сичэнь был удивлён.       Помолвка ещё не объявлена, но слухи, несомненно, уже пошли. Для неё разумнее было бы первой заявить о расторжении, сославшись, например, на нелепость ритуала клана Лань. Если же отказ последует от него, в глазах общества виноватой окажется она, будто недостойная женихa.       И внезапно всё сложилось в единую, тревожную картину.       Может, именно этого она и добивается? Может, хочет, чтобы он отказался первым, чтобы дать повод для пересудов и тем самым испортить собственную репутацию? Чтобы освободить себе путь к тому, кого действительно любит?       Имя само возникло в мыслях: Вэй Усянь. Сын слуги, человек вольного нрава. Её семья никогда не благословит подобный союз. Но если честь Цзян Ваньинь будет запятнана, если никто больше не захочет взять её в жёны… тогда, быть может, родители смирятся.       «Нет, не может быть, глупости…»       — Возможно, вы сочтёте меня непостоянной, но я не хочу обрекать нас обоих на заведомо несчастный брак. Разве вы не чувствуете то же?       — Нет! — вырвалось у него прежде, чем он успел осознать.       Цзян Ваньинь вздрогнула, отшатнувшись.       Лань Сичэнь сам поразился силе собственного голоса. По спине словно прошёл холодок, и он ясно почувствовал на себе неодобрительный взгляд дяди.       — Что — нет?.. — тихо спросила она, нахмурившись.       Он выпрямился, взял себя в руки и заговорил уже тише, сдавленно:       — Вы сами сказали, что это серьёзный вопрос. Не стоит торопиться. Подумайте ещё раз… и скажите своё решение позже.       — Я уже всё обдумала и… — начала было Цзян Ваньинь, но не успела договорить, так как Лань Сичэнь внезапно схватил её за руки.       Он шагнул вперёд, прежде чем успел подумать. Просто почувствовал, как в груди поднимается что-то нестерпимо острое, и пальцы сами сомкнулись на её руках.       Осознание вернулось только тогда, когда она дёрнулась, пытаясь вырваться. Но он не собирался её отпускать.       Цзян Чэн застыла, поражённая его внезапной настойчивостью. Её первая мысль была — «Он сошёл с ума?»       Она бросила короткий взгляд на стоящих чуть поодаль учеников, не зная, как поступить. В тот момент она почувствовала как что-то холодное и гладкое коснулась ее ладони.       — Что вы делаете? Отпустите меня!       — Прошу вас… просто дайте мне время, — выдохнул он. — Я докажу вам, что…       — Лань Сичэнь! — как удар грома разнёсся голос Лань Цижэня.       Лишь тогда Сичэнь отпустил её руки и отступил на шаг. Его лицо вновь стало безупречно спокойным.       — Думаю, нам стоит вернуться, — произнёс он глухо и, не дожидаясь ответа, развернулся к воротам.       Цзян Чэн стояла на месте, всё ещё не до конца понимая, что произошло.       Когда она опустила взгляд, на её ладони лежал нефритовый жетон — тот самый, которым она восхищалась прошлой ночью.       — Что это значит, Лань Сичэнь?.. — прошипела она ему вслед, догоняя шагом.       Но и сам Лань Сичэнь не мог до конца понять, что им двигало. Он чувствовал, как упускает её — как она ускользает, словно вода между пальцев.       Он не хотел удерживать её против воли, не хотел выглядеть навязчивым. И всё же где-то глубоко внутри оправдывал себя: ведь она согласилась. Пусть поспешно, пусть не по зову сердца, но согласилась. Значит, какие бы чувства она ни питала к другому мужчине, они не были настолько всепоглощающими, чтобы она не могла и помыслить о ком-то ещё.       Жетон, конечно, был ей ни к чему. Она не станет путешествовать одна и не предъявит его у ворот Облачных Глубин. Он понимал это, но всё равно отдал ей его из мелочного, человеческого желания, чтобы у неё осталось хоть что-то, связанное с ним. Хотел, чтобы в её мыслях, среди множества лиц, для него осталось хотя бы крошечное место.       — Я навещу вас в Пристани Лотоса, — тихо сказал Лань Сичэнь, прежде чем они вернулись к остальным. — Тогда мы сможем обсудить всё вновь.       Цзян Ваньинь молча спрятала жетон в рукав. Её взгляд оставался пронзительным, почти испытующим, и она не отвела глаз, пока последние слова прощания не были произнесены всеми присутствующими.       — Сичэнь, — негромко произнёс Лань Цижэнь, когда процессия гостей скрылась за воротами. — Следуй за мной. Старейшины ждут.       Лань Сичэнь на мгновение обернулся, провожая взглядом удаляющихся адептов ордена Юньмэн Цзян, и без лишних слов пошёл за дядей.       — Недопустимо прикасаться к женщине на людях, — заговорил Лань Цижэнь, когда они скрылись за поворотом. — Что с тобой происходит? Я перестаю узнавать тебя.       — Этот недостойный ученик просит прощения. Это вышло непроизвольно.       — В Облачных Глубинах нет места для «непроизвольного», — отрезал Лань Цижэнь. — Ты наследник ордена, и тебе позволено ещё меньше, чем другим.       Лань Сичэнь сдержал порыв что-то возразить.       — Я понимаю, — тихо произнёс он.       Лань Цижэнь провёл рукой по вискам, будто пытаясь отогнать головную боль.       — Хорошо бы ты действительно это понимал, Сичэнь.       Вскоре они оказались у зала совещаний. Двери были приоткрыты, изнутри доносились приглушённые голоса. Когда они вошли, за низким столом уже сидели двое старейшин — Лань Цзиншу и Лань Юйцин, чьё слово в клане имело почти такую же силу, как слово самого Лань Цижэня.       Цзиншу, седовласый мужчина с суровым выражением лица, первым поднял глаза. Черты его оставались непроницаемыми, но в голосе слышалось раздражение:       — Вы опоздали. Мы уже начали обсуждение.       Рядом сидела Лань Юйцин, женщина средних лет, строгая и непоколебимая, как стена изо льда, скрывающая всё, что могло бы выдать её чувства.       Вошедшие молча заняли свои места за столом.       Разговор начался с подведения итогов прошедшего банкета: старейшины обсуждали заключённые соглашения, уровень подготовки учеников, поведение гостей и возможность проводить подобные мероприятия чаще.       Лань Цижэнь отвечал с привычной краткостью, отмечая успехи и недочёты. Лань Сичэнь сидел рядом, слушал, но почти не слышал. Его мысли блуждали где-то далеко, возвращаясь то к словам, сказанным вчера, то к тому, чего он не успел сказать сегодня.       Голоса за столом сливались в ровный, утомительный фон, пока вдруг не прозвучало:       — И, конечно, нельзя умолчать о заключённом союзе с орденом Юньмэн Цзян, — произнёс Лань Цзиншу, переводя взгляд прямо на Сичэня.       В зале повисла короткая пауза.       — Союз весьма неожиданный, но, безусловно, выгодный с политической точки зрения, — продолжил он. — Орден Юньмэн силён, их влияние на западе растёт.       Он говорил размеренно, будто взвешивая каждое слово на невидимых весах.       — И всё же, — заговорила Лань Юйцин, постукивая пальцем по краю фарфоровой чаши, — по уставу жену главы ордена должен утверждать совет старейшин.       Её взгляд был направлен на Лань Цижэня, как будто именно он должен был объяснить, как подобный союз вообще стал возможен.       Но ответил вместо него Лань Цзиншу:       — Мы обсуждали этот вопрос, и решение уже было утверждено на общем совете. Сичэнь ещё не вступил в должность главы, а потому этот пункт правил на него не распространяется. Было бы неразумно отвергать столь выгодный союз, когда предложение исходит от самих Цзянов.       Лань Сичэнь невольно бросил взгляд на дядю. Что бы он ни говорил старейшинам ранее, добиваясь разрешения на этот брак, с правдой это, казалось, имело мало общего.       Лань Юйцин медленно покачала головой.       — Цзиншу, — произнесла она ровно, хотя в голосе прозвучала едва заметная тень презрения, — напомню, что решение совета не было единогласным и не может считаться окончательным, пока не отправлено официальное помолвочное письмо.       Она чуть наклонила голову, будто раздумывая вслух.       — Брак, безусловно, радостное событие. Однако поспешность в подобных вопросах нередко приводит к… недоразумениям. Мы ведь даже не имели чести познакомиться с госпожой Цзян лично. Видимо, в Юньмэне считают, что одобрение старейшин не столь важно.       Сичэнь опустил взгляд. Он был искренне благодарен судьбе за то, что Цзян Ваньинь не пришлось выслушивать всё это.       Лань Цижэнь прочистил горло:       — Юйцин, решение действительно уже принято. Чтобы его оспорить, потребовалась бы веская причина. Не думаю, что стоит обсуждать это вновь — тем более в таком тоне и при самом Сичэне.       — Почему же, — холодно заметила Лань Юйцин. — Напротив, мне кажется вполне разумным обсудить уместность кандидатуры именно в его присутствии.       Сичэнь не до конца понимал, что именно вызывало у старейшины такое раздражение, но догадывался: возможно, у Лань Юйцин была своя претендентка на роль его супруги, и теперь её планам не суждено было сбыться. Или же она просто не могла смириться с тем, что старейшин фактически поставили перед фактом этого союза.       Лань Цижэнь бросил на Лань Сичэня короткий, предупреждающий взгляд.       — В таком случае пусть он сам выскажется, — произнёс он. — Вчера у него была возможность побеседовать с молодой госпожой Цзян наедине — под присмотром сопровождающих, разумеется.       Сичэнь почувствовал на себе три пары глаз.       Он выпрямился, стараясь, чтобы голос звучал уверенно:       — Молодая госпожа Цзян обладает всеми необходимыми качествами будущей супруги главы ордена.       Пауза затянулась. Старейшины ждали продолжения.       — Она отличается высоким уровнем самосовершенствования и твёрдостью характера, — добавил он.       Те достоинства, что он ценил в ней как мужчина, Сичэнь благоразумно решил не упоминать.       — Высокий уровень самосовершенствования, юноша, не главное качество для супруги главы ордена. Женщина должна быть покорной, скромной и бережливой.       Раздражение подступило к горлу, но Лань Сичэнь сумел подавить его, сохранив внешнее спокойствие.       — Возможно, — произнёс он с лёгкой улыбкой. — Но ведь и покорность без ума, и бережливость без мудрости мало что значат.       На миг за столом воцарилась тишина.       Лань Юйцин чуть приподняла подбородок, взгляд её стал холоднее.       — Говорят, что у молодой госпожи Цзян вспыльчивый нрав, — неторопливо произнесла она, внимательно следя за реакцией Лань Сичэня. — Супруга главы должна не просто соблюдать правила — она должна быть их воплощением. Порывистость же способна разрушить гармонию ордена быстрее любого внешнего врага.       — Мне не показалось, что молодая госпожа Цзян лишена самообладания, — спокойно возразил он. — И я не считаю умение постоять за себя недостатком.       — Вижу, будущий глава ордена весьма расположен к своей невесте, — холодно заметила Лань Юйцин. — Настолько, что наставления старейшин кажутся ему излишними. В таком случае осмелюсь спросить: что думает сама госпожа Цзян о предстоящем браке?       На мгновение он растерялся. Слова Цзян Ваньинь всплыли в памяти, но поделиться ими со старейшинами он не мог.       Лань Цижэнь, наблюдавший, как беседа всё стремительнее превращается в нападение, вмешался с явным предупреждением в голосе:       — Цзян Ваньинь дала своё согласие лично. Нет причин ставить под сомнение добровольность её решения.       Лань Юйцин чуть прищурилась.       — Конечно, — произнесла она. — Просто по реакции твоего племянника этого не скажешь.       Она выдержала короткую паузу и добавила тихо, почти с притворным сожалением:       — Я лишь беспокоюсь, чтобы он не повторил судьбу своего отца.       Воздух в зале мгновенно потяжелел.       Сичэнь застыл — слова старейшины прозвучали как пощёчина.       Лань Цзиншу, до этого молчавший, резко повернулся к ней.       — Лань Юйцин, — произнёс он ровно, — твои слова можно расценить как неуважение к нынешнему главе ордена. Подобные высказывания в присутствии его сына и кровного брата звучат не как беспокойство, а как оскорбление.       Лицо Лань Юйцин осталось непроницаемым. Она чуть склонила голову, словно признавая упрёк, но в её голосе не было ни раскаяния, ни покорности.       — Разумеется, — сказала она. — Я лишь выразила беспокойство о будущем ордена.       После короткой паузы Лань Цзиншу плавно сменил тему. Старейшины вновь заговорили о договорах, поставках и делах ордена, но смысл слов утратился для Лань Сичэня.       Холодные слова Лань Юйцин всё ещё звенели где-то в глубине сознания, будто отдалённым эхом: «Чтобы не повторил судьбу своего отца…»       Когда обсуждение наконец подошло к концу, Сичэнь поднялся, вежливо поклонился и покинул зал. Коридоры Облачных Глубин встретили его привычной тишиной и запахом благовоний. Шаги гулко отдавались в пустоте, сопровождая его до самых покоев.       Он остановился у стола. Сквозь окно просачивался мягкий дневной свет, ложась на неубранный свиток. Цзян Ваньинь глядела с портрета с тем же тихим упрямством, что и утром, будто даже сама судьба не могла заставить её склонить голову.       Лань Сичэнь долго смотрел на рисунок, потом провёл пальцем по контуру, как это делал сотни раз, словно стараясь запомнить каждую черту.       Он не собирался повторять ошибок отца.       Пусть их союз был рождён из нелепости и чужой ошибки — он сам придаст ему смысл и сделает всё, чтобы Цзян Ваньинь ни разу не пожалела о своём выборе.