Глава 8

      Ночь в Облачных Глубинах казалась особенно тихой. Тишина была невыносимой: она не приносила покоя, напротив, давила, будто сжимала грудную клетку незримой тяжестью. Наступил Час Крысы — начало нового цикла, когда старое ещё не ушло, а новое не успело появиться. Цзян Чэн лежала на циновке с руками, сцепленными на животе, и взглядом, устремлённым в потолок. Снаружи не слышалось ни звука, ни шороха, только в ушах глухо стучало собственное сердце. Веки наливались тяжестью, но мысли, беспокойные и навязчивые, не давали им сомкнуться.       Слова сестры звучали в голове: «После захода солнца сердце говорит громче, чем разум». Сердце её было готово не просто говорить, а кричать, только услышит ли его Лань Сичэнь?       Цзян Чэн не была впечатлена вежливыми речами Первого Нефрита. Она и сама с детства была обучена этикету, знала, как говорить правильно, как держаться безукоризненно, пусть и нечасто применяла это на деле. Но разговор с ним напоминал беседу с книгой, в которой на каждый вопрос найдётся правильный ответ. Только изредка он сбивался, смущался, терял нить, говорил не так, как следовало. Но именно эти редкие моменты заставляли её задуматься. Он смущается потому, что ей симпатизирует? Или потому, что не знает, как вести себя с невестой, которую считает неподобающей, но не может упрекнуть её открыто? Как понять? Как отличить одно от другого?       Ей нужно было найти способ добраться до правды. Остался один вечер. Один шанс. Утром они уедут, и дальше будут только формальности. Быть может, им предстояло ещё одно свидание под наблюдением старших. И только. По-настоящему поговорить они смогут разве что в первую брачную ночь. Но тогда будет уже слишком поздно.       Она села, легла, снова встала и прошлась по комнате, не находя себе места. Потом вернулась и опустилась на циновку, упрямо поджав губы.       «Нет. Я не могу просто так явиться в покои Лань Сичэня среди ночи. Это совершенно недопустимо. Что он обо мне подумает?»       Цзян Чэн прикусила нижнюю губу. Если она скажет, что пришла лишь поговорить, поверит ли он в её детскую наивность? Вряд ли. Она и сама не могла до конца понять, чего именно ищет в этом разговоре. Именно поэтому этот шаг казался таким невозможным. И всё же мысль не оставляла её.       Снаружи раздался тихий шорох, затем сдавленный смешок, едва различимый сквозь ночную тишину. Цзян Чэн насторожилась, поднялась и подошла к окну.       За изгородью мелькнула знакомая фигура — лохматая копна тёмных волос, кое-как перевязанная красной лентой, и походка, в которой беззаботность сливалась с явным алкогольным весельем. Он бесшумно перескочил через ограду и метнулся прочь, растворяясь в темноте. Через мгновение за ним проскользнул второй силуэт, в белом, прямой как стрела. Лань Ванцзи, с тем же вечно серьёзным выражением лица, без лишних слов и жестов, но с отчётливым намерением догнать нарушителя.       — Как всегда, нарушает правила, — пробормотала она себе под нос. — Но в конце концов всё сходит ему с рук.       Наверное, если она расскажет об этом отцу, он только пожмёт плечами. А может, и вовсе похвалит Вэй Усяня за смелость, а её упрекнёт за зависть. Так было всегда. И всё это до смешного несправедливо. Она ночами сидит над трактатами, не пропускает ни одной медитации, старается быть достойной наследницей. А Вэй Усянь… он прогуливает лекции, спорит со старшими, делает всё наперекор и всё равно оказывается первым.       Наверное, даже нарушать правила у него выходит лучше, чем у неё.       «Стремись достичь невозможного!» — всплыл в памяти девиз ордена. Да к чёрту всё это! Она стремится всю жизнь — и что с того? Кто это вообще замечает?       И всё же... быть может, именно появление Вэй Усяня посреди ночи стало тем последним толчком, которого не хватало, чтобы Цзян Чэн наконец решилась.              Она ещё немного постояла у окна, потом медленно опустила взгляд. Если второй молодой господин Лань сейчас занят погоней, то во дворе, скорее всего, никого. Всё тихо. Никто её не увидит и не остановит.       Она просто зайдёт к Лань Сичэню и обменяется с ним парой слов. Этого будет достаточно, чтобы всё прояснилось, и завтра она сможет принять решение на холодную голову.       Накинув плащ поверх нательного белья и заколов волосы шпилькой в привычный пучок, Цзян Чэн осторожно выскользнула за дверь. Она шла быстро и легко, а сердце стучало в такт её шагам.       Но стоило ей выйти во внутренний двор, как она с неожиданной ясностью осознала: у неё нет ни малейшего представления, где находятся покои Лань Сичэня.       Цзян Чэн огляделась: аккуратные дорожки между павильонами, одинаковые белые стены, приглушённый свет фонарей за матовой бумагой, всё выглядело одинаково, куда ни посмотри.       Поджав губы, она двинулась вперёд, наугад выбрав направление, где, как ей смутно помнилось, могли располагаться покои старших адептов. Плащ едва слышно шелестел в темноте, а сердце гулко отзывалось — всё громче, будто вторя её собственным сомнениям.       И вдруг — шаги. Чужие, лёгкие, приближающиеся. Она замерла.       Из-за поворота показался молодой ученик клана Лань, в белом, с фонарём в руке. Увидев её, он растерянно замер, будто никак не ожидал встретить кого-то в столь поздний час.       Цзян Чэн тоже на мгновение растерялась, сердце сжалось, пальцы напряглись в складках плаща. Но, присмотревшись, она быстро поняла, что он не был частью ночного обхода. Напряжение в её плечах постепенно ослабло.       — Г-госпожа Цзян… — Он поспешно поклонился, но взгляд его всё время ускользал куда-то в сторону, туда, где в темноте промелькнула неясная, поспешно удаляющаяся тень.       Цзян Чэн заметила, как он косился в темноту, и не упустила возможности использовать это в своих целях. Голос её прозвучал ровно, но в нём сквозила опасная осведомлённость:       — С кем это ты сейчас разговаривал?       — Я?.. Э-э… — он неловко заёрзал, опустив глаза, и Цзян Чэн сразу поняла: какая удача, она попала в самую точку. — Никого не было, честно!       — Ах вот как, — произнесла она, прищурившись. — Значит, мне показалось?       Юноша заметно побледнел.       — Я… я просто подумал, что увидел кого-то, но… я ошибся. Наверное.       Цзян Чэн выдержала паузу, затем сухо спросила:       — Имя?       — Лань Чжи, госпожа.       — Лань Чжи, — отчеканила она, с такой ясностью, чтобы у адепта не осталось сомнений: она запомнила его имя. — Я сделаю вид, что ничего не видела. А ты — отведи меня к покоям Лань Сичэня. Сейчас же.       Он взглянул на неё с удивлением, будто хотел что-то спросить, но вовремя прикусил язык и отвёл глаза.       — Да… да, конечно! — торопливо кивнул он и поспешил развернуться, освещая дорогу фонарём, зажатым в дрожащей руке.       Цзян Чэн молча пошла за ним.       Юный адепт вёл её быстро, не оборачиваясь, но напряжённость в его плечах с каждым шагом становилась всё заметнее. Вероятно, он боялся, что кто-то ещё его увидит. Или, что куда хуже, увидят их вместе.       Цзян Чэн молчала, стараясь ступать мягко, чтобы не раздавался стук обуви по каменным плитам, но в этой звенящей тишине даже собственное дыхание казалось ей слишком громким.       — Вот, — наконец выдохнул адепт и указал на неприметный дом, который ничем не выдавал, что в нём живёт наследник ордена. — Это здесь. Но… пожалуйста, прошу, не говорите, что это был я…       — Лучше сам держи язык за зубами, — с холодом в голосе проговорила Цзян Чэн. — А то ноги переломаю.       И, не дожидаясь ответа, добавила:       — Исчезни.       Он тут же скрылся за поворотом, не оглянувшись ни разу.       Цзян Чэн осталась одна перед дверью, ничем не примечательной, без резьбы, без украшений, скромной и сдержанной, такой же, как всё в ордене Гусу Лань.       Она подняла руку, собираясь постучать, но замерла, ощутив, как сердце забилось быстрее, а ладонь внезапно стала влажной.       «А вдруг он уже спит? А вдруг не захочет говорить?» — эта мысль внезапно вспыхнула в голове и заставила её на миг отступить.       Вместо того чтобы постучать, она едва заметно прикоснулась к двери кончиками пальцев, осторожно, как к живому, дышащему существу, и холод дерева ответил ей полной неподвижностью, чужой и отстранённой, словно даже дом этот был не рад её присутствию.       И только тогда она заметила слабое мерцание света за рисовой бумагой. Он не спал. Они всё ещё могли сегодня поговорить. Осталось только сделать последний шаг. Один. Всего один.              Она постучала.       Сначала не было слышно ничего, только гул в ушах от собственного сердца, но спустя несколько бесконечных секунд тишина дрогнула: изнутри донёсся едва уловимый шорох, звук шагов по циновке, а затем мягкий голос:       — Кто здесь в такой поздний час?       Она открыла рот, собираясь ответить, но слова так и не сорвались с губ — застряли где-то в горле, сдавленные волнением, неожиданной растерянностью и ощущением, что она стоит не у двери в покои, а на краю обрыва.       Может быть, ещё не поздно развернуться и уйти…       Дверь тихо скрипнула.       В тусклом свете фонарей очертания Лань Сичэня проступили не сразу. Он стоял в полутени, не менее прекрасный, чем при свете дня, но чуть менее... безупречный. Лоб его, как всегда, украшала ровная лобная лента, но всё остальное в облике казалось неожиданно простым и домашним: поверх нательного белья была наспех запахнута верхняя рубашка, а слегка растрёпанные волосы свободно спадали на плечи.       Он выглядел усталым, но не как человек, которого разбудили, а как тот, который ещё и не думал ложиться спать.       И он смотрел на неё, как на нечто невозможное, будто перед ним стояла не просто девушка, а существо из легенды, шагнувшее в реальность.       А Цзян Чэн, оказавшись перед ним, вдруг поняла, что не знает, с чего начать. Все те слова, что она мысленно перебирала по дороге, куда-то исчезли, оставив после себя лишь неприятное стеснение и раздражение на саму себя за этот импульсивный, неосмотрительный визит.       Спустя несколько мгновений Лань Сичэнь взял себя в руки, и на его лице застыла привычная маска вежливой сдержанности.       — Молодая госпожа Цзян, — голос был безупречно ровным. — Так поздно… Что привело вас?       — Простите за беспокойство, — произнесла она. — Я… Я лишь хотела с вами поговорить.       Он замер всего на миг. Цзян Чэн лишь успела уловить в его взгляде колебание, ту самую тень сомнения, которую он тут же спрятал за виноватой улыбкой:       — Сейчас не время. Разговор в такой час и в наших обстоятельствах может быть неправильно истолкован.       Неправильно истолкован.       Разумеется. Если она не дорожит своей репутацией и бродит по ночам по чужим дворам, пытаясь попасть в покои неженатого мужчины, это вовсе не значит, что Лань Сичэнь готов запятнать свою собственную. Он слишком правильно воспитан, слишком безупречен, чтобы позволить себе нечто подобное.       Она стояла, не в силах вымолвить ни слова. У неё не было плана на случай, если её не впустят.       Щёки предательски вспыхнули от стыда, досады и чего-то ещё, чего она не хотела называть и признавать.       Но прежде чем она успела отступить, где-то вдалеке раздался приглушённый звук, то ли шелест крыла ночной птицы, то ли чей-то шаг за углом. Лань Сичэнь метнул внимательный взгляд в сторону двора, словно проверяя, не прячется ли кто-то в тени, и уже в следующее мгновение притянул её за талию и втянул в покои, одновременно свободной рукой закрывая за ними дверь.       Цзян Чэн оказалась к нему так близко, что почувствовала, как его дыхание скользнуло по её щеке. Руки сами легли ему на грудь, не от смелости, а скорее по инерции, просто чтобы не потерять равновесие. Ткань его верхней рубашки была тёплой, и даже сквозь неё она ощущала, как под пальцами стучит сердце, быстро и неумолимо, почти в унисон с её собственным.       Она подняла взгляд. Никогда прежде ей не приходилось видеть Лань Сичэня так близко. Его глаза, тёмные, почти чёрные в мягком свете, казались бесконечно глубокими. Ровный нос, чёткие скулы, губы…       Он резко отпрянул, будто опомнившись. Отступил на шаг, сложив руки в рукавах.       — Прошу прощения, — произнёс он тихо. — Если бы кто-нибудь нас увидел… это было бы крайне неуместно.       Крайне неуместно.       «Молодец, Цзян Чэн! Вот и получила, что заслужила. Вечно ты сначала бросаешься в омут, а потом удивляешься, что там вода холодная».       — Извините, молодой господин Лань, — тихо сказала она, опустив взгляд. — Моё присутствие здесь было ошибкой.       Цзян Чэн резко развернулась, собираясь уйти, но прежде чем её рука коснулась двери, за спиной раздался голос:       — Подождите, — остановил её Лань Сичэнь. — Сейчас уже слишком поздно, и если кто-то вас увидит… это точно вызовет разговоры. Будет лучше, если вы останетесь здесь на некоторое время.       Цзян Чэн открыла рот, чтобы возразить, но слов не нашлось.       — Я никому не расскажу, не беспокойтесь, — бросила она после короткой паузы и чуть склонила голову.       В этот момент прядь волос соскользнула на лицо, щекоча кожу. Она вздрогнула, машинально провела рукой по щеке, заправила волосы за ухо и только тогда поняла, что её волосы распущены.              Видимо, когда он втянул её в покои, всё произошло настолько быстро, что причёска не выдержала, а она даже не заметила.       Теперь волосы свободно спадали ей на плечи, и она оглянулась в поисках шпильки, а заодно впервые по-настоящему осмотрела комнату.       Покои были безупречно прибраны: ни соринки, ни случайно сдвинутого предмета. Всё казалось расставленным с точностью до цуня — книги, чайный сервиз, свитки — словно под невидимой мерной линейкой.        Цзян Чэн скользнула взглядом по столу, полкам, низкому ящику у стены, откуда тянуло тонким, горьковатым ароматом сушёных трав. Всё было безупречно до такой степени, что комната и вовсе не казалась жилым пространством.       В этом идеальном порядке ощущалась какая-то стерильная чистота. В покоях было холоднее, чем на улице.       Лань Сичэнь заметил её взгляд и вдруг, к её удивлению, слегка смутился:       — Прошу прощения, — сказал он, отводя глаза. — Здесь… не убрано как следует.       Цзян Чэн не ответила, а лишь вскинула бровь.       «У нас явно разные представления о беспорядке…»       И всё же среди этой безупречности одна деталь выбивалась из общей картины. На столе лежал полураскрытый свиток, как будто кто-то только что смотрел его и не успел или не захотел убрать.       Это был не трактат, а написанный тушью портрет. По мягким линиям и украшениям в волосах можно было догадаться: изображена женщина.       Цзян Чэн сделала шаг ближе, пытаясь рассмотреть портрет, но в тот же миг Лань Сичэнь, будто опомнившись, быстро подошёл к столу. Его движения всё ещё оставались мягкими, как и подобает воспитанному наследнику Гусу Лань, но в них промелькнула поспешность, граничащая с тревогой.       Он аккуратно свернул свиток, прижал его к груди и, не поднимая глаз, проговорил:       — Извините.       — Чей это был портрет? — вопрос сорвался с губ быстрее, чем она успела его обдумать.       Они оба на мгновение замерли. Их взгляды встретились, и в них отразилось одинаковое, почти детское удивление, будто оба не ожидали, что Цзян Чэн всерьёз позволит себе быть настолько любопытной.       Она тут же подумала с внутренней усмешкой: «Разумеется, я не должна была спрашивать. Но если тебя, Лань Сичэнь, до сих пор удивляет моя наглость, тогда, когда я уже заявилась в твои покои посреди ночи, то поверь, это далеко не предел. Я могу и хуже».       Он не сразу ответил. Словно пытался подобрать фразу более сдержанную, более отстранённую. Но, в итоге, просто сказал:       — Это… личное.       Цзян Чэн едва заметно кивнула.       Ей совсем не хотелось задумываться о том, что Лань Сичэнь, оставшись наедине с собой в полумраке ночи, рассматривал портрет какой-то женщины. Конечно, он имел на это полное право. Но если в его жизни уже есть женщина, достойная того, чтобы он хранил её образ среди ночи — что ж, пусть женится на ней. Если Цзян Чэн и была готова выйти замуж за человека, который, возможно, ничего к ней не чувствует, лишь бы не чувствовал отвращения, то она совершенно точно не собиралась связывать свою жизнь с тем, у кого уже есть возлюбленная.       И вдруг в голове всплыли его недавние слова, произнесённые спокойным, почти застенчивым голосом во время их прогулки: «Вы красивее всех, кого я встречал».       Цзян Чэн едва не фыркнула. Её переполнило возмущение.       «Ага, конечно. Красивее всех… А та, что на портрете, тогда кто? И как часто ты льешь этот сладкий мёд в девичьи уши? Лань Сичэнь, так ты, выходит, бабник? Только с невинной миной и лобной лентой! Гарем, значит, решил собрать? Ишь ты какой… Не на ту напал!»       Лань Сичэнь, разумеется, не мог и представить, что творилось у неё в голове. Он лишь прочистил горло и, немного помедлив, произнёс:       — Прошу прощения… — тихо сказал он, опуская взгляд, — я был недостаточно гостеприимен. Позвольте хотя бы предложить вам чаю.       Он вежливо указал на подушку у низкого стола, и Цзян Чэн без особой грации опустилась на неё. Лань Сичэнь молча сел напротив, налил в её пиалу чай и подал обеими руками, как того требовали приличия.       — Извините, я... — начал он было, но не успел закончить.       — Молодой господин Лань! — перебила его Цзян Чэн, голосом резким, как удар хлыста. — Каждая ваша фраза, обращённая ко мне, начинается с извинения. Вы сами-то считаете это нормальным? Это ведь я пришла к вам в покои посреди ночи, а вы всё время просите прощения. За что именно?       Он открыл рот, словно по привычке собираясь вновь извиниться, но вовремя поймал себя на этом. На миг повисла тишина. Затем он поднял на неё взгляд и мягким голосом спросил:       — О чём вы хотели поговорить, молодая госпожа Цзян?       Цзян Чэн всё раздражало: её собственный всплеск эмоций, возникший, казалось бы, на пустом месте, и его бесконечное спокойствие, за которым невозможно было разглядеть ни истинных чувств, ни настоящих намерений.       — У меня была… пара вопросов, — медленно ответила она. — Но, кажется, я уже нашла на них ответы.       В её голосе не было злости, только усталость и сухая ирония, за которой пряталась обида, с которой она ещё не решила, что делать.       — Если я... дал вам повод для недопонимания, прошу, скажите об этом прямо, — проговорил он.       Цзян Чэн горько усмехнулась, глядя в гладкую поверхность чая в своей пиале.       — Знаете, Лань Сичэнь… Мои родители абсолютно несчастны в браке. Наверное, это неприлично — обсуждать такое с посторонним. А в Гусу Лань, быть может, и вовсе недопустимо, но…       Она чуть наклонила голову.       — Сколько я себя помню, мать всегда упрекала отца в том, что он влюблён в другую. Может, это было правдой, а может, просто страхом, который в её голове превратился в реальность. Даже если он действительно любил ту женщину или любит её до сих пор, всё это уже не важно. Она умерла давным-давно. А вот моя мать всё ещё живёт с этой обидой.       Она провела пальцем по краю пиалы, задержавшись на этой мысли.       — А мой отец… он никогда даже не пытался с ней поговорить. Он всегда держится как примерный супруг на людях и, наверное, считает, что этого достаточно.       Она на мгновение замолчала.       — Но мать смотрит на него так, будто он предаёт её каждый день. Просто тем, что не любит по-настоящему.       Лань Сичэнь выглядел растерянным, он явно не ожидал от неё такой исповеди.       — Мне жаль... — тихо произнёс он после паузы. — И вашу мать, и вашего отца.       Цзян Чэн фыркнув, проговорила:       — Уж кто-кто, а моя мать в жалости не нуждается. Разве из моих слов не ясно, что это она всё испортила? Сама себе и отцу заодно.       Лань Сичэнь слегка наклонил голову, помедлив с ответом.       — Может, и так, — в итоге мягко сказал он. — Но, думаю, в таких историях редко бывает один виноватый… а иногда виноватых нет вовсе.       Он замолчал, на мгновение опустив взгляд, будто что-то обдумывал, а потом всё же решился:       — Простите, если это слишком личный вопрос… Вы боитесь повторить их судьбу?       Цзян Чэн казалось, что ответ был, по сути, очевиден.       Она надеялась застать его врасплох, чтобы хоть на миг увидеть, какой он на самом деле. Но в итоге обнажила душу сама.       И всё-таки… какая же это была глупая затея, явиться к нему среди ночи. Ведь даже ночью он оставался таким же, каким был при свете дня: чрезмерно вежливым, собранным, с той самой маской идеального Первого Нефрита, которую не снимал даже в стенах собственных покоев. А редкие моменты смущения вызывало лишь её бесстыдство, что, по сути, ничего не говорило о его истинных чувствах к ней.       В итоге она решила оставить его без конкретного ответа.       Цзян Чэн поставила пиалу, из которой так и не сделала ни глотка, обратно на стол. Взгляд её упал на дальний край стола, и она заметила: на том месте, где прежде лежал свиток с портретом, теперь покоился нефритовый жетон. Видимо, он до этого лежал под свитком.       Не особо церемонясь, она потянулась через стол и взяла его в руки. Жетон был приятный на ощупь, гладкий, с тонкой резьбой в виде лотоса.       — Красивый, — сказала она, не поднимая взгляда.       — Спасибо, — отозвался Лань Сичэнь, чуть напряжённо.       Он хотел было что-то добавить, но Цзян Чэн уже положила жетон обратно и будто оборвала тем самым его мысль.       Молчание затянулось, и она вновь потянулась к чаю. Тонкий аромат гвоздики витал над чашей. Сделала глоток — и, как она и ожидала, вкус был чересчур горьким.       — Вам действительно нравится чай с горькой гвоздикой? — спросила она.       Он на секунду замялся, будто взвешивал, стоит ли отвечать честно.       — Я бы не сказал, что он мне нравится, — ответил он наконец.       — Такой же подавали на праздничном ужине, — заметила она, глядя в чашу.       Он поднял на неё глаза.       — Иногда горечь полезнее сладости.       — Не буду спорить, — тихо усмехнулась Цзян Чэн. — Но, мне кажется, хотя бы в собственных покоях вы могли бы пить тот чай, который вам действительно нравится.       Лань Сичэнь не ответил. Лишь чуть сильнее сжал пальцами пиалу, глядя в неподвижную поверхность чая, будто надеялся отыскать там ответ, которого не знал сам.       Цзян Чэн тоже молчала, следя за тем, как в её собственной чаше дрожит тусклый отблеск лампы. Она понимала, что их разговор вовсе не о чае. Лань Сичэнь просто привык к горечи. Он не возражает, не ищет вкуса, а спокойно пьёт то, что нальют. Наверное, и к людям он относится так же. Принимает, не выбирая. И теперь, возможно, принимает и её — не потому что хочет, а потому что должен.       Она вспомнила портрет незнакомки, который Лань Сичэнь так торопливо спрятал. Значит, всё-таки была женщина, ради которой он мог отринуть собственные правила, пусть и всего лишь наедине с собой. Его пиала сладкого сливового вина посреди бесконечного горького чая. Цзян Чэн ощутила укол, то ли ревности, то ли обиды. Всё было ясно: у него уже есть та, кого он любил, а она лишь очередная чашка горького чая, которую полагается выпить из приличия.       Она окинула взглядом его строгие, почти аскетичные покои, пытаясь отвлечься от навязчивых, саморазрушающих мыслей. В голове неожиданно родился вопрос, который показался ей вполне уместным:       — Молодой господин Лань, если мы поженимся, где мы будем жить?              Лань Сичэнь заметно удивился, но быстро вернул себе обычную невозмутимость.       — В Гусу Лань супруги живут раздельно. Вам отведут покои в женском крыле ордена. — Он слегка отвёл взгляд и добавил: — Разумеется, вы можете обустроить их по своему усмотрению.       Цзян Чэн чуть приподняла подбородок, стараясь скрыть укол разочарования.       — Раздельно, значит… — тихо повторила она, словно пробуя слова на вкус. — Что ж, вполне в духе ордена Гусу Лань.       Она вспомнила то странное время в детстве, когда родители вдруг начали жить раздельно — каждый в своей половине Пристани Лотоса.       Лань Сичэнь будто заметил, как её взгляд на мгновение потускнел, и поспешил добавить, чуть тише, чем прежде:       — Но это лишь формальность. Мы сможем видеться каждый день, обедать и ужинать вместе, если вы этого пожелаете.       «Смех да и только, — подумала Цзян Чэн. — Интересно, придётся ли составлять расписание для свиданий?»       — А если я захочу встретиться с вами ночью, мне придётся пробираться тайком?       Лань Сичэнь помедлил с ответом, и Цзян Чэн заметила, как костяшки его руки, сжимающей пиалу, побелели.       В голову всё так же лезли мысли о портрете незнакомки и совершенно нелепые предположения, что её отправят на другой конец Облачных Глубин, лишь бы Лань Сичэнь мог тайком проводить вечера со своей возлюбленной.       — В Гусу строго соблюдают распорядок, — произнёс он ровно. — Все вопросы принято решать днём.       Его ответ её несколько озадачил. Неужели он и правда настолько невинен, что не понял, о чём шла речь? А если понял, то почему так упорно избегает этой темы?       Она прищурилась и решила не оставлять ему пути к отступлению.              — А если дело не может ждать до утра? — спросила она нарочито спокойно, глядя прямо ему в глаза.       Лань Сичэнь чуть напрягся, словно не ожидал, что она продолжит. В его взгляде мелькнула тень растерянности, но уже в следующую секунду он снова выглядел безупречно собранным.       — Если дело действительно неотложное, его можно обсудить с дежурными адептами.              — С дежурными адептами? — переспросила она, скрестив руки. — Простите, но некоторые… дела всё же требуют более личного участия.       — Вы можете обсуждать со мной любые дела днём, — спокойно ответил Лань Сичэнь.       Цзян Чэн уже начал раздражать этот разговор, но отступать она не собиралась. Пусть уж Лань Сичэнь будет так добр и объяснит ей, откуда в Гусу Лань вообще берутся дети, если муж и жена не могут видеться по ночам!       — Это может быть неприличным при свете дня, — заметила она.       — Нет ничего неприличного, если это важное дело.       — Дело несомненно важное, — её голос стал мягче, почти насмешливым, — и темнота играет в нём важную роль.       Он отвёл взгляд.       — Можно запечатать окна и двери, — ответил он вполголоса.       Цзян Чэн не верилось, что Лань Сичэнь продолжал поддерживать этот бессмысленный спор. Сначала ей просто хотелось выбить его из равновесия и чуть подразнить, но теперь закрадывалось подозрение, что в Гусу этим и правда занимаются днём. А может, у них это ещё и по расписанию. Или Лань Сичэнь и в самом деле не понимает, что она имеет в виду.              — Молодой господин Лань, вы ведь понимаете, о каком «деле» я говорю?       — О важном деле.       — Конечно, но я говорю об одном конкретном деле, — её голос стал почти шёпотом. — Мы с вами сейчас ночью одни, в ваших покоях… неужели вам ничего не приходит на ум?       Как только слова сорвались с губ, Цзян Чэн про себя отметила, что, возможно, на этот раз она всё-таки перегнула палку.       Лань Сичэнь резко выпрямился, словно пытаясь вернуть себе самообладание.       — Цзян Ваньинь, этот разговор нужно прекратить, — твёрдо произнёс он. — Вы переступаете все границы приличия.       Цзян Чэн лишь хмыкнула и отвела взгляд.       Близость с ней, видимо, казалась Лань Сичэню чем-то настолько немыслимым, что он понял, о чём шла речь, лишь тогда, когда она почти прямо сказала это вслух.       — Не переживайте вы так, — сказала она сухо. — Это всего лишь шутка.       Между ними повисла напряжённая тишина.       Цзян Чэн было неприятно, что всё закончилось тем, что её отчитали, хоть она и понимала, что по делу. Пробраться ночью в покои к мужчине, не состоящему с ней в родстве, уже само по себе выходило за рамки приличия. А уж открыто намекать на постель — верх бесстыдства. Похоже, она окончательно скатилась до уровня Вэй Усяня.       Впрочем, он не давал повода думать, что видит в ней женщину, и потому особой вины она не чувствовала. Если бы он был в ней заинтересован, тогда, пожалуй, подобное поведение можно было бы счесть жестоким с её стороны. Но у него, несомненно, уже была другая — та, кто действительно вызывала у него интерес.       Цзян Чэн коротко поклонилась, не поднимая взгляда.       — Прошу прощения за беспокойство, молодой господин Лань.       Она медленно поднялась, заправила за ухо выбившуюся прядь и, не глядя на него, спокойно произнесла:       — Кажется, мне пора. Я узнала то, что хотела.       Он тоже поднялся.       — Я провожу вас.       — Не стоит, — отрезала она. — Я найду дорогу.              У самого выхода она всё же остановилась на мгновение, обернулась, и их взгляды встретились.       — Не волнуйтесь, молодой господин Лань, я не стану больше тревожить вас — ни ночью, ни днём.       И тут же развернулась и ушла, не оставив ему шанса что-либо сказать.       Цзян Чэн уже и сама толком не знала, что хотела услышать от него этой ночью, да и теперь это не имело значения. Слов прозвучало достаточно. Хоть самое важное, как всегда, осталось между строк.