1. Услышьте наш рёв!

— Нью-Йорк. 2012 год. 4 Мая. —

      Барбара начинала своё утро как любой нормальный человек: открыв глаза из-за навязчивой мелодии будильника. Комната тонула в полумраке, смягченном теплым, янтарным светом, выползающим из-под запахнутых штор. Запах мыла и диффузора на столике смешались с легким ароматом лака для волос Маши. Мария Драпиковская, ее неизменная спутница во всех приключениях, а теперь еще и в этом, самом масштабном, мирно посапывала на соседней кровати. Чужой будильник стал надрываться вслед за её собственным, однако подруга не придала ему такого значения и продолжила досматривать сон.       Барбара улыбнулась, лениво потягиваясь. Номер был скромен: две узкие кровати, видавший лучшее время комод, с облупившейся краской на углах, и маленький старенький телевизор, который они так и не удосужились включить. Но для Шульц всё это казалось невероятно крутым. После многочасовой тряски в автобусе из Гомеля до Минска и долгого перелета с пересадками она, наконец, была здесь, в Нью-Йорке. И пусть отель далеко не самым шикарным, но сейчас он казался настоящим дворцом. Плотные ряды эконом класса, где ни продохнуть, ни пёрднуть, будут сниться остаток жизни в кошмарах. А при мысли, что этот экспириенс придётся пройти вновь— живот начинало крутить, а в горле стоят тошнотворный привкус яблочного сока, предложенного стюардессой, где от того, пожалуй, только строка в составе.       В коридорах ещё тихо, значит можно привести себя в порядок. Позвоночник всё ещё болел после сидячего сна, а шею ломило, потому решение сделать зарядку стало очевидным. Но прежде… — Эй, Маш, проснись.       Немецкий акцент, который раньше очень забавлял окружающих, постепенно испарился из жизни девушки за месяцы проживания в Беларуси.       После смерти Льюиса, Елена, её мама, приняла решение остаться в Бакнанге, в Баден-Вюртемберге, юго-западных землях Германии. Однако, не выдержав бешеного ритма жизни, двух работ, незначительной соцподдержки и полного одиночества, через три года они благополучно собрали вещи и пересекли границу Германии, пересекли Польшу и прибыли в Беларусь, родину матери.       Шестнадцатилетие Барбара отмечала уже в Гомеле, заканчивая ремонт квартиры вместе с матерью и сестрой. — Ммм…       Маша, желая скрыться от реального мира ещё на пять минут, накрылась плотнее. Ну, раз не хочет, то и не надо. Пожав плечами, немка ушла чистить зубы. Нужно немного проснуться, чтобы не свалиться в самом начале зарядки на стул, ища хотя бы капельку сил.       Н-да. Это же надо— в семнадцать чувствовать себя на семьдесят. И это после первого же перелёта.       Надев белую юбку и чёрную водолазку, Барбара сидела перед зеркальцем и расчёсывала волосы, то надевая то снимая поношенные балетки. Стекло, немного бликуя из-за раскрытых ранее штор и проникающего сквозь них солнечного света, отражало в себе милое лицо: пухлые щёки и губы, смуглый оттенок кожи из-за цыганских корней матери, почти чёрные, близко посаженные, глаза с опущенными уголками. Они делали меня похожей на грустного щенка. Со слов Верены, моей сестры, естественно. Косметики, кроме туши, не было: слишком дорого. И нужно часто обновлять. Мой вариант выглядеть хоть сколько-нибудь свежо— холодная вода с утра и десятичасовой сон. Когда каштановые локоны, постоянно завивающиеся внутрь из-за каре, были уложены, пришло время нарушать чужое спокойствие.       Растормошив подругу, которая, увидев время, пулей ринулась в ванну. Через двадцать минут обещала прийти Наталья Михайловна— наша учительница английского. Между собой мы всегда общались на нём. Она словно проверяла, точно ли мы не ударим в грязь лицом, если кто-то внезапно заговорит с нами. Пока что ей лишь трижды удалось застать врасплох каждого из трёх своих учеников.       Маша выбежала из ванной и принялась второпях заплетать в косу русые волосы. У неё было столько забавных привычек, которые нравились Барбаре, что она даже забыла перечитать последние семь записей «дневника памяти». Перед сном уже и не помнила о подобной записи в строке будильнике, но всё-таки прислушивалась каждый раз.       Возможно, из-за этой маленькой оплошности день может стать более весёлым, ведь имена остальной группы она уже не помнила. Даже лица в памяти успели стереться. Дабы запомнить Машу ушла целая неделя постоянного контакта, а тут они знакомы первые сутки. Удивляться не стоило, в самом деле, что в голове отразились только самые яркие моменты минувшей поездки: невкусный сок, тошнота и красивый вид из окна самолёта.       Спустились в столовую сразу, как только позвали. Пол ряда столов занимали подростки с одинаковыми рюкзаками и кепками, висящими на стульях. Опознавательный знак, с помощью которого легко найти своих в толпе. Ядрёно-оранжевые. Барбара готова была поклясться, что видела, как будто бы тот светился в утренней темноте комнаты.       Звенела посуда, доносились приглушенные голоса и смех вперемешку с зевками и жалобами на неудобные кровати. Учителя и провожатые, еще немного сонные, но полные энтузиазма, раскладывали по тарелкам свежие булочки, источавшие соблазнительный аромат. На столах умелся джем, масло, арахисовая паста и несколько видов тонко нарезанной колбасы.       Барбара улыбнулась, чувствуя в затылке покалывание. Закрыв глаза ей предстала картина— папа намазывает ей бутерброд за бутербродом на завтрак, чтобы той не тратить лишнего времени. Стоило сказать, что и у того не особо его хватало.       Самое милое из воспоминаний последних дней, которое ей удалось пробудить.       КНРМ, или же Крайцбергская Нейрогенная Ретровирусная Мутация, представляет из себя вид вируса, поражающего нервную систему и мозг. Люди, предположительно болевшие КНРМ, имели непосредственное родство со мной и моим отцом, а также связь с Крайцбергом перед смертью. По теории одного учёного в наших геномах имеются несколько «спящих», связанных с регуляцией иммунной системы, нервной проводимостью и энергетическим метаболизмом, т.к. на моей маме выведенный вирус не сработал совершенно. Эти гены, по его теории, сами по себе не вызывают никаких симптомов, но делают организм более восприимчивым к ретровирусу. Предположительно, что у нас всех общая предрасположенность к какому-то особому растению или животному, которое переносит вирус.       И если Барбара отделалась потерей памяти, плохой кратковременной и инвалидностью на почве этого из-за странной работы нейронов мозга, мешающий ей быть полностью нормальной, то все переболевшие этим же… не выжили. Никто.       Завтрак проходил в суматохе, пока Барбара решила покопаться в мыслях. Мисс Амалия, строгая и собранная женщина, то и дело одергивала учеников, напоминая о правилах приличия и важности предстоящих мероприятий, была выбрана в качестве сопровождающего на сегодня. Если бы она понимала русский, то точно бы побагровела от гнева, узнав, как ученики над ней потешаются. Маша толкнула Шульц локтем, указывая подбородком на кого-то за соседним столиком. Несмотря на всю эту организованность— в воздухе витало предвкушение, сопряжённое с лёгкой сонливостью.       Они уже заканчивали доедать, когда к их столику подошёл Коля. — Привет, девчонки!       Весело махнул рукой шатен, лучезарно улыбаясь. Его голубые глаза, обычно прищуренные от смеха, сегодня светились особым азартом. Одноклассник занял третье место на областной олимпиаде, в которой принимали участие и они сами. Барбара взяла первое, Маша— вторая, а Коля, неунывающий оптимист, замыкал тройку лидеров. И такой гурьбой они отправились сюда, уделав все районные школы и не дав другим даже возможности взглянуть на красочный Нью-Йорк.       Николай Данилевский— приятный и веселый парень, обожающий танцевать. Если Шульц не изменяет память, то подвеска на шее— часть мерча к-поп группы Шайни, которой он хвастал всем своим знакомым. Любит бегать по утрам, а ещё заходить за ней и Машей перед школой. Активный и милый, но, к сожалению или счастью, его шутки часто представляли из себя нечто дебильное. Несомненно, острить парень умел, но будто бы тупел в их компании. Не удивительно тогда, почему они сдружились.       Барбара знала Колю как облупленного, ведь они сидели за одной партой на уроках английского. Машу Наталья Михайловна отсадила после второго же замечания, а потому решено было выбрать меньшее из зол— болтливого весельчака, нежели гордое одиночество. И хотя он был весьма привлекательным, чем отрицать не стоит, Барбара считала, что запасть на одноклассника— это отстой, а потому старательно игнорировала чужие попытки подобраться ближе вытянутой руки, если у этого кого-то были дебильные шутки. — Помято выглядите для тех, кто лёг в десять.       Он подхватил ближайшую булочку и уселся рядом с Машей, одарив ее ослепительной улыбкой. — Готовы покорять Нью-Йорк? — Чем? Синяками под глазами?       Подметила Барбара, указывая на собственное лицо. Парень хмыкнул, разрезая булочку на две половинки. У Шульц всегда дёргался глаз, когда перед ней представали кулинарные изыски от Данилевского— арахисовая паста с варёной колбасой на одной булочка, а на второй— малиновое варенье и сыровяленая колбаса.       Девушка спешно отвернулась. Живот скрутило от чужого завтрака. До чего же нежный организм после этого сраного КНРМ. — Come on, everyone, finish up. The bus is coming in five minutes, and those plates need to be cleared.       Барбара, собрав все пустые тарелки, поднялась. Маша последовала её примеру, но уже с частью полупустых. Остальные доставались по праву Коле, который старался жевать быстрее.       И где его только носит? На танцы он так не опаздывает! — Почти уверена, что ленивец более продуктивен, чем ты сейчас. Придумывал всё утро, чем впечатлить мой желудок?       Хмыкнула Барбара, вернувшись. Маша улыбнулась, подпирая рукой щёку, наблюдая, как Данилевский начал закашливаться от попавшего не туда куска. — Поможем ему?       Спросила Драпиковская, повернув голову к подруге. В её глазах плясали искры веселья. — Разве что совсем немного.       С улыбкой закатив глаза поддакнула Шульц. Коля чуть со стула не упал, когда понял вид помощи. Только не по спине!       Встав немедленно из-за стола, парень сильно ударил по груди кулаком несколько раз, прежде чем прийти в себя. Помогало каждый раз, как в первый.       Чтобы ретироваться от «заботливых» подруг, Коля спешно подхватил тарелки и чашки, убегая в сторону раздачи, где располагался стол для грязной посуды.       Одноклассницы перекинулись взглядами, довольствуясь своей работой. Наталья Михайловна предпочла сделать вид, что не видела этого, кивнув мисс Амалии. Та начала собирать школьников у выхода и пересчитывать. Все разошлись по парочкам, словно дошкольники, которым велели за ручки идти от класса до класса колонной, и лишь последняя из «парочка» состояла из троих. Маши по центру, взявшую локти Барбару и Колю.       Они выбрали последнее сидение в автобусе, где имелось целых пять кресел. Неудивительно: с ними двоих дополнительных собеседников им не досталось. То ли из-за того, что они создавали ощущение беснующихся чертят, не знающих приличий, то ли из-за желания других провести поездку максимально комфортно, а значит— водиться только со знакомыми лицами.       Выслушиваем и осуждаем каждый вариант. Маша прямо-таки грезила с кем-то познакомиться поближе простых «привет-пока», а Барбара бы предпочла оставаться в знакомой обстановке.       Дополнительные лица занимают слишком много места в мозгу.       За окном замелькали калейдоскопом непривычные виды, словно кто-то перелистывал страницы красочного, но чужого журнала, с небывалой скоростью. Бесконечные ряды домов, прилегающий к отелю, казавшиеся вырезанными из серого картона, сменялись яркими витринами магазинов, пестревшими крикливыми рекламными щитами, словно соревнующимися в громкости. Нью-Йорк предстал во всем своем ошеломляющем великолепии— огромный, чужой, дышащий энергией, и от этого еще более завораживающий. Шульц чувствовала, как дыхание спёрло, а волосы на руках зашевелились. Масштабы поражали, что она глядела в окно не отрываясь. Во все глаза стараясь подметить буквально всё-всё.       Маша, прильнув к стеклу, восторженно ахала, комментируя каждую деталь, словно заправский экскурсовод. Взяв камеру, которую именовали как «мыльница», она неустанно щёлкала кадры. Коля, подхватив ее настроение, травил байки про американские нравы, вызывая у подруг лишь снисходительные улыбки. Шульц чувствовала волну энергии, пробирающую до мурашек, стоило им выехать на оживлённые трассы, вглубь города. На горизонте виднелась башня «Старк». Мандраж заставлял в пальцах приятно покалывать.       Она жадно любовалась городом, не сводя с улиц взгляда. Как и большинство в автобусе, если уж совсем честно.       Кто-то и Гомель считал большим, а тут!       Наконец, автобус затормозил у обочины музея. — Уолл-стрит!       Выдохнула Драпиковская по выходу из автобуса, хватая Барбару за руку, словно боясь, что та исчезнет. Сердца обеих девушек забились быстрее; улица предстала перед ними во всей своей монументальной красе, словно сошедшая со страниц глянцевого журнала: небоскребы, уходящие в облака, явно пытающиеся дотянуться до небес, толпы спешащих людей в безупречных костюмах, источавших уверенность и власть, желтые такси, беспрестанно сигналящие друг другу, будто бы ссорящиеся из-за места под солнцем. Многие достали телефоны, стараясь уцепить магию момента даже на такую плохую камеру. — Дети, не разбегаемся.       Кажется, Наталья Михайловна тоже была под впечатлением, раз уж заговорила на русском. — Сначала мы посетим Charging Bull, находящегося в Central Park, а затем…       Именно в этот момент, на фоне бурлящего хаоса и всеобщего стремления к успеху, разверзлось нечто невообразимое. Сначала в воздухе заискрились голубые разряды, словно кто-то рассыпал по небу горсть сапфиров. Затем, прямо над центром Манхеттена, разорвав ткань реальности, запульсировал огромная, зловеще красивая брешь, источающая неземной свет. Казалось, что само небо треснуло, обнажив иную, чуждую этой планете, реальность.