46. 17 июля 2019 года.

— 27 июня 2019 года —

      Бакнанг. Само название прозвучало на автовокзале, как старый замок, скрипнувший ржавыми петлями. Городок встретил их не шумом, а глубокой, затаившейся тишиной музейного экспоната под стеклом. Воздух был сырым и тяжелым, пропахшим вековой пылью мощеных камней, влажным деревом балконов, едва уловимым уксусным духом забвения, въевшимся в стены домов. Время здесь не текло – оно осело, как ил в застойном пруду.       Барбара стояла на узкой улочке, словно призрак, материализовавшийся не в том измерении. На плече висела прочная дорожная сумка-саркофаг, а в другой руке переноска, внутри которой дремал Мистер Оффлаперти. Его тихое мурлыканье – единственная вибрация жизни в этом застывшем мире. Всё это… не просто багаж, а ларец с костями прошлого:       Папками с записями Верены. Толстые, потрепанные, испещренные неровным почерком и безумными формулами. Они жгли пальцы сквозь перчатку, излучая холодную ауру неразгаданных тайн и вечного вопроса «Для чего?».              Вещами отца. Старая зелёная куртка с белым уставшим мехом(идеально бы подошедшая для косплея на Юкине из Бездомного бога), потрепанный блокнот с зарисовками цветов(которые она никогда не видела вживую), фотография в деревянной рамке – молчаливый укор с улыбкой.       Она огляделась. Здания – тесные ряды старых, морщинистых лиц из камня и штукатурки. Окна– слепые, запотевшие глаза. Знакомые очертания вызывали не ностальгию, а щемящий диссонанс. Всё было так же, как до отъезда в Гомель, но совершенно иным. Как если бы детскую игрушку увеличили до размеров дома, обнажив все её трещины и потертости. Знакомые вывески лавок казались выцветшими призраками былой жизни.       И тут – провал. Улица, которая должна была вести прямо к дому, разветвилась в памяти, как трещина по стеклу. Шульц стояла на перекрестке, теряя почву под ногами. Знакомая аптека? Да. Угловой магазин с керамикой? Был. А поворот? Тот самый, к дубу, к шине, к дому... Он растворился в лабиринте одинаковых черепичных крыш и ставень. Детская карта рассыпалась в прах взрослой растерянности. Паника, холодная и липкая, поползла по позвоночнику. Она была чужаком в собственных воспоминаниях.       Взгляд чёрных глаз упал на фигуру у двери табачной лавки. Старик. Живая статуя из морщин и грубой ткани. Лицо – карта Бакнанга, испещренная тропинками прожитых лет. Он курил трубку так, что дым стелился сизым призраком вокруг его кепки. Запах крепкого табака и влажной земли ударил в нос.       Барбара сделала шаг. Голос, когда она заговорила, звучал не своим, чужим эхом в тишине улицы: — Извините... а где дом Шульцев?       Слова застряли в горле, как комья пыли. — На… на Холмовой? Раньше тут видна была шина… висела на дубе.       Старик медленно повернул голову. Его глаза, мутные, как старые бутылочные стекла, скользнули по ней, по сумке, по чемодану. В них мелькнуло нечто – узнавание? Удивление? Равнодушие старого камня? Он вынул трубку, ткнул мундштуком в сторону узкого прохода между домами: — Туды...       Старческий голос – скрип несмазанных ворот. — За углом. Дуб-то... все стоит. Шины... не видать.       Он плюнул аккурат в сточную канаву. – Шульцы... давно не жильцы.       Барбара кивнула, слова благодарности застряли комом. «Спасибо» показалось неуместным ритуалом в этом разговоре с прошлым, а потому выдавила лишь: — Поняла... Доброго дня.       И пошла. Туда, куда ткнул мундштук. Ноги двигались сами, ведомые призрачной нитью детства и указанием старика. Шаги глухо отдавались по каменной мостовой, единственный звук в застывшем мире. За каждым поворотом девушка ждала увидеть знакомый силуэт дуба...       И вот – он. Заворачивает за последний угол. И перед ней – дворик, обнесённый забором чуть выше бедра.       Каменная дорожка, ведущая к калитке, поросшая щупальцами дикой мяты и подорожника, словно зеленый потоп начал поглощать порядок. Дуб встал справа могучим, темным исполином. Его кора – потрескавшаяся кожа древнего стража. Ветви, тяжелые от времени и листвы, нависали над оградой. Вместо шины на верёвке – лишь призрак: темный след на ветви, как шрам от оторванной конечности, и пустота, где когда-то звенел смех двух сестер. Сердце Барбары сжалось в ледяной ком. «Верена...» Ограда старая, каменная, но все еще крепкая, незыблемая. Как последний бастион между этим двором и внешним миром.       Шульц стояла. Переноска с котом и сумка с костями прошлого тянули вниз. Воздух дворика гуще, чем на улице, насыщен запахом прелой листвы, влажной земли и... чего-то неуловимо родного, горького. Она подняла глаза. Дом.       Двухэтажный, каменный с грязной от времени черепицей красной черепицей. Стоял слева от дорожки, на пологом склоне холма, из-за чего казался напряженным, готовым к прыжку. Его окна – темные провалы в стенах. Он смотрел в ответ. Молчал. Ждал. Дверь – черный прямоугольник, вход в гробницу воспоминаний. Ключ в кармане вдруг стал невыносимо тяжелым, как слиток свинца. Будто бы она не взяла его из сейфа, а украла. Первый шаг по дорожке к двери был шагом сквозь невидимую, студенистую пелену времени.       Барбара подошла ближе. Рука в перчатке ныла. Достала ключ – холодный, зазубренный кусок металла, артефакт из прошлой жизни. Вставила в замок. Скрип. Громкий, пронзительный, как крик самой двери от неожиданности вторжения. Звук разорвал тишину Бакнанга, эхом отозвавшись в пустом дворике. Йода в переноске беспокойно пошевелился.       Барбара нажала на ручку. Дверь поддалась. Перед взором открылось не пространство, а самый настоящий портал в прошлое. Запах застоявшейся вечности, пыли и чего-то сладковато-гнилостного ударил в лицо. Темнота прихожей зевнула, как пасть.       Она переступила порог.       Тьма прихожей поглотила, как жидкая тень. Воздух внутри был застоявшимся бульоном веков – густой, сладковато-затхлый, с нотами гниющей бумаги, старой древесины и чего-то неопределенно животного, словно в углах притаились и умерли невидимые зверьки. Пыль не лежала, а висела в лучах света, пробивавшихся сквозь щели ставней– миллиарды микроскопических планет, медленно дрейфующих в космосе забвения. Каждый вдох царапал горло этой взвесью прошлого.       Прихожая квадратная, большая, с дверью прямо перед глазами с пожелтевшим стеклом, полкой для обуви и слева располагался большая зона для вещей, которая ныне… пустовала. Под ногами— гладкий камень вместо деревянного пола, местами потрескавшийся, словно кожа древнего ящера. Справа прямо у входа– главный монстр дома: винтовая лестница. Она взвивалась вверх черной спиралью, исчезая во мраке второго этажа. Каждая ступенька, сделанная из дуба и покрытая тёмным лаком, казалась гнилым зубом в пасти этого змея. Подниматься по ней выглядело восхождением в чрево бездны.       Прямо, вглубь прихожей, зияла дверка в главную артерию дома – кухню. Барбара сделала шаг, и воспоминания ударили волной: запах маминых пирогов (иллюзия), скрежет отцовской вилки по тарелке (эхо), смех Верены (призрак?). Но реальность жестче: гигантское помещение, захваченное царством пыли. В центре картины – обеденный стол у окна. Массивный, дубовый, некогда остров семейной жизни. Сейчас – заброшенный плот в море серого праха, покрытый толстым саваном забвения. На нем – окаменевшие капли воска от давно сгоревшей свечи, одинокая солонка-скелетик, пятно от горячей чашки.       Справа от стола: Две двери. Первая – в ванную: щель под ней дышала сыростью и плесенью. Вторая— в туалет: оттуда веяло хлоркой-призраком, смешанной с вечным запахом уходящей воды.       Направо от входа на кухню— плита. Старая белая бегемотиха с чугунными конфорками. Она стояла мрачным идолом домашнего очага, который давно погас. Над ней – пустая дыра вытяжки, похожая на черный рот, забитый пылью.       А напротив плиты и кухонной столешниц – сокровищница и ловушка: дверь в библиотеку. Барбара толкнула её. Скрип оказался тоньше, печальнее, чем у парадной. Внутри – царство полумрака и бумаги. Стеллажи вздымались до потолка, как скалы из корешков книг. Воздух здесь ещё гуще, слаще – пропитан ароматом тлена знаний. Книги стояли кривыми рядами, кое-где обвисшими, словно уставшие старики, прислонившиеся друг к другу. На некоторых – толстые панцири пыли. На полу – хаотичные стопки фолиантов, похожие на рухнувшие башни. В углу – тяжелый дубовый стол отца с зеленой лампой, похожей на ядовитый гриб под абажуром. Его стул отполз в сторону, как преданный пес, ожидающий хозяина. И еще одна дверь, но справа от входа, прямо напротив стола— в подсобку, черный прямоугольник, обещающий ещё больше тлена и забытых вещей.       Всё здесь погружено в монохромную гамму увядания. Коричневый – не теплый, а цвет засохшей крови на дубовых поверхностях. Желтый – выцветший, больной, как кожа желтушника, на обоях и занавесках. Зеленый – салатовый, но побледневший, как у кресла в библиотеке и краске стен. Ничего яркого. Только оттенки тления.       Взгляд Барбары снова устремился к черной спирали лестницы, когда она наконец соизволила вернуться к входной двери. Там, наверху, располагались три двери в три прошлых жизни.              Напрямую, в конце лестницы— дверь в родительскую спальню. Твердая, темная, как вход в склеп.              Справа— две другие двери, близнецы-ловушки. Ее собственная детская и комната Верены. Они стояли рядом, как немые часовые у самой страшной тайны этого дома. Барбара почувствовала, как холодный мурашечный поток пробежал по спине. Подниматься туда сейчас... было равносильно вскрытию свежей могилы.              В переноске Йода, забытый всеми, забеспокоился серьезно. Громкое, требовательное «Мяу!» разорвало гнетущую тишину. Не просьба, а приказ: «Выпусти меня!» Его голос, грубый и живой, стал спасительным якорем в море мертвой материи. Барбара поставила переноску на пыльный пол-кладбище и открыла дверцу. Мистер Оффлаперти выскочил, как лысый снаряд. Он замер, подняв морду, ноздри трепетали, втягивая коктейль запахов забвения. Изумрудные прожекторы осветили пыльные континенты прихожей. Не испугался. Он... заинтересовался. Сделав несколько осторожных шажков голыми лапками по каменному полу, оставляя четкие звездочки на сером саване пыли, Йода вдруг рванул в кухню. Его быстрые шаги стали первыми живыми звуками, нарушившими похоронную тишину дома после стольких лет. Он запрыгнул на тот самый заброшенный плот-стол у окна, устроился на пыльной тканевой салфетке и громко заурчал. Лысое тело, купающееся в слабом свете, казалось абсурдным маяком жизни в этом царстве смерти. Выбор им сделан: стол— ныне его деревянный трон.       Барбара стояла на пороге кухни, глядя на кота. Тяжесть сумки стала невыносимой. Она опустила её на пол рядом с пустой переноской. Звук глухо отдался в тишине. Шульц была внутри. В гробнице. С котом-сторожем на столе. С лестницей-змеей, ведущей к неоткрытым склепам детства. С пылью веков на губах. Прошлое никуда не ушло. Оно ждало здесь, законсервированное, но живое в каждом атоме затхлого воздуха, в трещинах пола, во вздохе этого странного лысого существа, которое уже обживало руины. Первый шаг сделан. Теперь предстояло оживить мертвеца.       Тишина дома после скрипа закрывшейся двери казалась глубокой, как сон без сновидений. Лишь ритмичное мурлыканье Йоды со стола, где он устроился лысым императором на пыльном троне, нарушало ту. Барбара стояла посреди кухни, сжимая в кулаки. Сумка с костями прошлого– якорь, брошенный на берег мертвого моря. Надо двигаться. Иначе пыль, казалось, затянет и ее саму, превратив в очередной экспонат этого музея утрат.       Она начала с главного алтаря – обеденного стола. Взяла новую тряпку (специально купленную, как амулет против скверны прошлого), подошла к нему. Пыль лежала бархатной пеленой, мягкой и коварной. Первое движение тряпки подняло тучу серых призраков, заставив Барбару кашлянуть – пыль въедалась в горло, горькая на вкус забвения.       И тут, сквозь серую мглу, прорвалось воспоминание. Яркое, как вспышка магния: Тот же стол. Утро. Солнечные лучи играли бликами на полированной поверхности. Мамина каша – густая, золотистая, пахнущая молоком и чем-то бесконечно родным, – дымилась в мисках. Елена, улыбающаяся, с солнечными зайчиками в волосах, ставит перед маленькой Вереной голубую детскую мисочку в виде цветочка. Отец, ещё не тронутый вселенской усталостью, шутит что-то, а его глаза— теплые и живые. Маленькая Верена, смешной пухлячок в ярком комбинезончике, вместо ложки сует в кашу обе ручонки. Она захватывает липкую массу, с торжествующим визгом «Ам-ам!» подносит ко рту, но большая часть размазывается по щекам, носу, подбородку и тёмными волосикам. Она похожа на грязного цыпленка, извалявшегося в меду. Смех. Общий, звонкий, легкий. Мама нежно вытирает Рене салфеткой, целуя в макушку. Отец подтрунивает: «Наш Венчик – кашный художник!» Барбара, тогда ещё невыспавшаяся и совсем юная, фыркает, но уголки губ предательски дергаются вверх. Запах каши, смеха, утренней безопасности...       Воспоминание растворилось так же быстро, как и возникло. Оставив после себя не боль, а острое, сладковатое щемление под ребрами. Барбара замерла, тряпка в руке. Пыльный стол перед ней был тем же столом. Но люди, смех, каша – исчезли, как пар. Осталась лишь горькая пыль на губах. Последняя из Шульц сжала тряпку крепче и яростно повела по столешнице, сметая серый налет, словно стирая саму грань между прошлым теплом и нынешним холодом. Каждое движение являлось битвой за чистый квадратный сантиметр против векового уныния.       Бой с домом начался всерьез:       Электричество – жилы каждого дома. Старый щиток в прихожей шипел угрозами и пах озоном и страхом. Выключатели скрипели, как кости старика. Но ток был! Слабый, но живой пульс в мертвых проводах. Оплата счетов через телефон (деньги – самая вкусная кровь для зомби-жилища) прошла с содроганием древней банковской системы. Самое страшное – розетки. Каждая – пыльная пасть, пещера забытых страхов. Отмывая их (ватными палочками, как будто проводя археологические раскопки), Барбара ждала удара током или вылета демона. Но были лишь комки пыли, похожие на высохших мотыльков.              Пыль– враг номер один в каждом доме. Она вездесуща. На кухонных шкафах – войлоком вековой грязи. На книгах в библиотеке – панцирем невежества. На полу – мягким, коварным ковром, ворсинки которого липли к перчаткам и лапками, как живые. Барбара вела тотальную войну: тряпки, щетки, пылесос (старый, ревущий как раненый зверь, найденный в подсобке). Каждый поверженный пласт пыли открывал исцарапанную древесину, выцветшие краски– шрамы времени.              Йода— верный союзник и тихий наблюдатель. Он следил. С пыльного трона-стола его изумрудные прожекторы сопровождали каждое движение. Иногда сходил с постамента, обнюхивал отвоеванные у пыли территории, тыкался мокрым носом в только что вымытый пол, оставляя крошечные влажные звездочки. Его мурлыканье стало саундтреком к битве, напоминая, что жизнь – вот она, лысая и любопытная, уже здесь.              Вода— не иначе, чем проверка на прочность. Краны на кухне и в ванной захрипели, застонали, выплюнув сначала ржавую слюну, а потом – чистую, ледяную струю. Звук льющейся воды заполнил дом новым, живым шумом. Барбара умылась этой водой – холод обжег лицо, смывая частички пыли. Это оказалось первым актом очищения не только дома, но и себя.              Подключение приборов— не иначе, чем пробуждение спящих демонов. Холодильник (старый, гудящий как улей), микроволновка (мертвая тишина, потом – резкий «бип!»), настольная лампа в библиотеке (сначала моргнула призрачно, потом залила стол отца теплым желтым светом – первый живой огонек в доме!). Каждое включенное устройство было маленькой победой над мертвым покоем, возвращением призрака функциональности.       Итог таков: дом еще не жил. Но перестал быть склепом. Пыль отступила, обнажив костяк былой жизни. Воздух, хоть и пахнущий сыростью и старыми книгами, стал легче. Появились островки порядка: чистый стол, рабочие розетки, мерцающие огоньки приборов. Йода увеличил территорию империи, перебравшись с пыльного трона на отмытый угол стола, где солнце грело его лысую спину. Барбара стояла посреди кухни, усталая до костей, с перчатками в пятнах пыли. Руки ныли, спина гудела. Но внутри, под грудью, где раньше зияла пустота, теперь тлел уголек странного удовлетворения. Она не просто убиралась. Воскрешала. Пылинка за пылинкой. Розетка за розеткой. Отвоевывая пространство для жизни у всепоглощающего забвения. Первый раунд выигран. Впереди был участок.       Дверь на задний двор скрипнула жалобно, предупреждая о том, что ждет снаружи. Барбара переступила порог – и захлебнулась зеленым. Участок встретил не просто заброшенностью. Он встретил яростным, буйным восстанием жизни против порядка. Трава поднялась по пояс, густая, сочная, зеленая до черноты. Она захлестнула каменные дорожки, поглотила низкую ограду клумб, взобралась по стволам деревьев щупальцами дикого плюща. Это не луга, а джунгли. Влажный, тяжелый аромат свежескошенной зелени (где-то вдали), перегноя, цветущего поблизости бурьяна и созревшей до гнили земляники ударил в нос, почти опьяняя после пыльной стерильности дома.       Дом, стоящий на пологим склоне холма, теперь казался кораблем, севшим на мель в этом зеленом море. Наклон придавал участку динамичный, почти агрессивный вид: трава сползала вниз к забору, как зеленая лавина, а старые яблони и вишни, гнущиеся под тяжестью неубранных плодов, напоминали пленников, закованных в липкие кандалы урожая.       И тут, сквозь буйство зелени, прорвалось еще одно воспоминание. Теплое, пронизанное солнцем и скрипом старой веревки: Дуб. Лето. Солнце жарит макушку. Вместо темного исполина– добрый великан с раскидистой кроной. Шина. Не призрак, а реальная, черная, упругая. Она висит на толстой веревке, раскачиваясь от дуновения ветра. Маленькая Верена, «цыганочка» в синем сарафанчике, заливисто визжит, хотя ей не больше двух: «Выше, папа, выше!» Отец, засучив рукава, с улыбкой до ушей, толкает шину. Верена взлетает вверх, ноги болтаются, волосы развеваются чёрным флагом. «Еще!» – ее крик рвет тишину. Мама стоит на крыльце, подставляет лицо солнцу, смеется – звук, похожий на звон хрустальных колокольчиков. Барбара сидит на ступеньках, делает вид, что читает, но глаза так и тянутся к летящей сестре. Запах горячей резины, нагретой солнцем травы, маминых пирожков с черникой из окна... Чувство абсолютного, безмятежного здесь и сейчас...       Воспоминание растаяло, оставив после себя не щемящую боль, а легкую, почти сладкую тяжесть в груди, как после глубокого вдоха чистого воздуха. Барбара вдохнула полной грудью влажный, травяной воздух настоящего. «Шины нет... Но дуб – тот же.»               Мысль была простой, якорной. Она сжала кулаки в перчатках. Зеленого монстра предстояло укротить.       Битва за участок представляла из себя целых четыре попытки победы.       1. Охота за оружием: подсобка. Царство паутины и ржавчины. Ящики с непонятным хламом, похожим на окаменелости прошлой цивилизации. И вот он – цель. Газонокосилка. Не современный агрегат, а древний железный дракон с тупыми ножами и потрескавшимися колесами. Она зарычала при попытке сдвинуть её. Инструкция? Не иначе, чем свиток заклинаний, выцветший до белого. Барбара билась с рычагами и тумблерами, чуть не оторвав палец на стартерном шнуре. Рык! Двигатель взревел неожиданно громко, заставив Йоду (наблюдавшего с безопасного подоконника) вздрогнуть и спрятаться. Газонокосилка завибрировала в руках, как разъяренный зверь на привязи. Оружие было готово к резне.       2. Покос: битва с зеленым змием. Первые метры – каторга. Косилка буксовала в густой траве, рычала от злости, оставляя за собой неровные, рваные полосы и тучи зеленой пыли, оседающей на перчатках и очках. Трава цеплялась за ноги, как щупальца. Но постепенно ритм был найден. Вперед! Назад! Рычащий зверь в руках пожирал джунгли метр за метром, открывая потрескавшуюся кожу старых дорожек, окаменевшие кости садовых скульптур, плачущие ржавыми слезами железные бордюры клумб. Пот заливал глаза, соленые капли жгли кожу. Мышцы горели огнем, но этот огонь был очищающим. Каждый сметенный квадрат – отвоеванная у хаоса территория. Каждый глоток воздуха – смесь усталости и дикой свободы.       3. Магия в помощь: леди без джентльменов. Когда скошенная трава легла густым, влажным ковром, Барбара сосредоточилась. Пурпурные Леди материализовались не для боя, а ради мирного труда. Две уплотненные фигуры из сияющей энергии возникли по её воле. Они скользили над скошенной массой, невесомые и эффективные. Под их невидимым воздействием трава сама сгребалась в аккуратные, пушистые копны-мумии, подхваченная лиловыми дымками. Барбара лишь направляла усилием воли эти снопы-призраки к краю участка, к старой компостной куче, где они мягко опускались, как свежие подношения богу садов. Это гипнотизирующее зрелище: фиолетовый свет энергии, танцующий над изумрудным морем скошенной травы, тихая работа безмолвных помощниц. Сила, направленная на созидание, а не разрушение.       4. Плоды забвения: дальше – деревья и кусты. Яблони, вишни, смородина, крыжовник. Они буквально ломились от гниющих плодов. Переспелые яблоки мягко шлепались на землю, растекаясь липкой, сладкой патокой. Вишни, почерневшие и сморщенные, висели кровавыми слезами. Смородина осыпалась при малейшем прикосновении, окрашивая перчатки в багрянец и чернь. Барбара собирала их ведрами. Работа липкая, противная, бесконечная. Пальцы ныли, спина не гнулась. Каждый гнилой плод – горькая метафора упущенного времени, неиспользованных возможностей. Но и здесь имелся ритм, почти медитативный. Сорвать. Бросить в ведро. Шаг. Запах перебродившего сока и земли. Ощущение очищения, пусть и от липкой скверны прошлого урожая.       Итог: к позднему вечеру зеленый монстр оказался повержен. Участок дышал. Дом стоял на ухоженном склоне, гордо выпрямив плечи, уже не корабль на мели, а крепость на завоеванной территории. Ровные полосы скошенной травы расчертили пространство геометрией порядка. Руки тряслись от усталости, ноги гудели, а в душе... в душе было странное, непривычное чувство глубокого удовлетворения. Физического, почти животного. Это не рутинная уборка. Это крестовый поход против беспорядка. И здесь, под открытым небом, с пахнущими травой и землей руками, это чувствовалось острее. Усталость была чистой, звонкой, как удар по наковальне. Она сделала это. Отвоевала дом и землю у забвения. Теперь голод заявлял о себе звериным рыком в пустом желудке. Время идти в магазин. В место, где никто не ждал и не знал. Где она могла быть просто тенью с корзиной. Свобода анонимности казалась сейчас самым сладким плодом победы.       

***

      Дверь дома захлопнулась за ней, отрезая вечернюю прохладу. Барбара стояла в прихожей, два тяжелых пакета врезались в пальцы сквозь перчатки. Запахи магазина – дешевый пластик, дрожжевой дух хлеба, металлический холод консервов – смешались с родным смрадом пыли и сырости. Но сейчас это не раздражало. Голод, разбуженный каторжным днем на участке, урчал в пустоте желудка медведем, бьющимся в клетке ребер. Он заглушал всё.       Магазин «Продуктовый» был тесной капсулой провинциального бытия. Неоновый свет мертвенно-белый, выхватывал из полумрака банки-скелетики с тушенкой, пирамиды консервов в кричащих этикетках, хлебные кирпичи под целлофаном. Воздух гудел от морозильных гробов и пропитался ароматом дешевого кофе и едва уловимым страхом мышей за панелями. Старушка-привидение у кассы замерла на мгновение, её взгляды скользнули по пыльной ветровке Барбары, запачканным землей перчаткам, лицу с тенями усталости под глазами. Но никакого узнавания. Только равнодушие выцветших обоев. Кассир с лицом, как помятая топографическая карта, пробил товары медленно, скрежет сканера резал тишину. Ни слова. Свобода анонимности обняла Барбару прохладной волной облегчения. Она была никем. Тенью с пакетами. Это слаще любой благодарности.

***

      Пакеты легли на отмытый стол со звуком окончательного приговора рутине. Содержимое – базовый кодекс выживания:       Хлеб. Тяжелый, кирпичом, крошащийся уже в пакете. Запах зерна и солнца.              Вода. Пластиковые гробики чистой влаги.              Консервы. Горошек, фасоль, кукуруза – вечнозеленые легионы витаминов в жестяных доспехах. Две банки тушенки – красные щиты белка.              Яйца. Хрупкие шарики жизни в крапинку. «Йода тоже, своего рода, перепелиное яйцо.»              Овсянка. Знакомая серая пачка-ветеран. Символ выверенной тоски и сытости.              И чай. Пыль в бумажных склепах пакетиков. Обещание горячей иллюзии уюта.       Старый плита на кухне заворчала при включении. Конфорки раскалились до тусклого адского свечения. Барбара вскипятила воду– шипение было первой песней домашнего очага. Овсянка забулькала в кастрюле, излучая запах пресной надежды. Простота ритуала убаюкивала. Шульц ела стоя, у окна, глядя в синеву сумерек, поглотившую отвоеванный участок. Очертания ярко-зелёным пучков травы у забора на холме терялись в темноте. Йода, учуяв аромат тушенки (его порция!), вскочил на стол и тыкался мокрым носом в локоть, громко урча – не просьба, а ультиматум. Звук его чавканья из отдельной миски нарушил тишину кухни– грубый, живой, бесконечно важный.       Потом – родительская спальня. Телевизор-динозавр с выпуклым экраном ожил с хриплым кашлем и залился мерцающим светом какого-то забытого ток-шоу. Барбара утонула в пыльном кресле-объятии. Йода забрался на колени, свернулся теплым лысым калачиком, а громкое, хриплое мурлыканье вибрировало сквозь ткань брюк. Она не видела мельтешение на экране. Шульц смотрела в черное зеркало окна, где отражалось усталое лицо, с синяками под глазами, пыльными прядями волос... и что-то новое. Не улыбка. Тень спокойствия? Трещина в ледяном щите? Уголки губ, чуть менее напряженные, чем вчера.       Конец дня был ознаменован бессмыслицей старого телевизора. Йода сопел во сне. За окном ночь спустилась окончательно, накрыв Бакнанг черным бархатом. В доме пахло овсянкой, пылью, слабым озоном от техники и... едва уловимо – началом. Началом жизни, а не консервации смерти. Барбара погладила кота по гладкой, теплой спине.       Рука в перчатке чувствовала живое тепло. Барбара смертельно устала. Но эта усталость не глодала кости отчаянием. Она была тяжелой, доброй ношей пахаря после вспаханного поля. Завтра – новая борозда. Но сейчас – тишина. И этого достаточно. Йода мурлыкал. Дом спал. Она не чувствовала себя призраком в собственной гробнице.

***

      Второе утро в Бакнанге встретило Барбару хрустальной прохладой, едва уловимо пахнущей скошенной травой и обещанием жары. Она стояла на кухне, допивая чай (горьковатый, как невыплаканные слезы), и смотрела в окно. Очищенный участок лежал, как свеж затянутая рана – еще сырая земля, обнаженные корни травы по краям, призрачные копны-мумии у забора. Взгляд упал на пустой квадрат земли у южной стены дома. Точно здесь. Где мама когда-то сказала: «Здесь будет сладко, Барбара.»       И память, как луч прожектора, выхватила картинку: Тот же квадрат. Ярко-золотое позднее июльское солнце. Воздух гулкий от пчел и пахнет свежей землей, детским мылом и маминым особым запахом – теплым молоком и шоколадом. Мама. Она огромная, как добрая гора в цветастом платье, с округлым живот, в котором спит Верена. Лицо мамы сияет, на лбу – капельки пота, как бриллианты. Она аккуратно, большими лопатами-руками делает лунки. Рядом – маленькая Барбара, ей почти пять. Она в красных резиновых сапожках и пачкающемся фартучке с мишками. В руках – крохотный саженец клубники, зеленый комочек с тонкими корешками-ниточками, кажущийся ей целым деревом. Мама берет ее ручки в свою: «Аккуратненько, рыбка моя. Посади солнышко в землю!». Земля в лунке холодная, влажная, удивительно живая. Маленькие пальчики закапывают корешки, приминают землю с торжественной серьезностью. «Моя ягодка!» – гордо заявляет Барбара. Мама смеется, звук теплый и пушистый, как котенок: «Наша ягодка, ласточка! И для тебя, и для меня с папой, и для сестренки тоже!» Она гладит Барбару по голове, и солнце кажется еще теплее, а запах земли – обещанием чуда...       Воспоминание растаяло, оставив не горечь, а легкую, сладкую кислинку под языком, как после первой в сезоне земляники. Барбара глотнула остывший чай. «Моя ягодка... Наша ягодка...» Папы больше нет. Верены больше нет. Мамы больше нет. Но квадрат земли – тот же. И желание посадить солнце в землю – вспыхнуло с новой силой. Не для ностальгии. Чтобы жизнь проросла сквозь пепел утрат. Чтобы запах клубники смешался с запахом нового начала.

***

      Бакнангский рынок – пиршество цвета и крика. Ряды-улицы под навесами, пахнущие свежей зеленью, парным мясом, спелыми фруктами, дешевым парфюмом торцев и пылью. Йода переноске с сетчатым окошком шипел на овчарку у мясного лотка, а его изумрудные глаза горели негодованием. Барбара шла целенаправленно, к зеленому царству саженцев.       Бабушки. Они восседали на складных стульчиках, как феи-хранительницы огородов. Перед ними – легионы горшочков: пузатые помидоры, стройные перцы, кудрявая петрушка и... она. Клубника. Рассада. Крепкие кустики с глянцевыми листьями и уже белеющими цветами. «Взрослые саженцы», как и хотелось. Сердце ёкнуло. Барбара подошла к одной из троицы. Бабушка – клубок морщин в цветочном платке, глаза-щелочки, но взгляд – острый, как шило. — Саженцы почём?       Спросила Барбара, стараясь звучать твердо. — Пятнадцать за горшочек, красавица!       Голос у женщины скрипучий, но бодрый. – Сорт «Бакнангская заря»! Сама выводила! Ягода – с кулак! Сладкая, душистая!       Торг – это священный ритуал. Барбара вспомнила папу, как тот лукаво торговался за смородину на этом же рынке много-много лет назад. Внутренний голос подсказывал: «Двенадцать, не больше.»       Она взяла горшочек, осмотрела корни (белые, здоровые щупальца).        — Корни хорошие…       Закивала она деловито. – По десять. Беру... пять кустов. «Восемь.»              Поправил внутренний голос. Для нее. Для мамы и папы. Для Верены. Для будущего. Бабушка на это фыркнула, как разозленный ёж: — Десять?! Да это же грабёж средь бела дня!       Она драматично прижала руку к груди-корзинке.        – Труд мой! Года селекции! Вода из церковного колодца Святой Агафьи! Четырнадцать! — Двенадцать.       Парировала Барбара, чувствуя азарт этой словесной дуэли. Йода поддержал требовательным «Мяу!» из сумки. Бабушка взглянула на лысую морду в окошке, брови седые поползли вверх. — И чудо-зверя в придачу принесла?       Крякнула она. – Ладно уж. Тринадцать – и молитва за зверюшку, чтоб не сглазили! — Двенадцать пятьдесят – и ваша молитва ему точно поможет.       Улыбнулась Барбара впервые за утро, почувствовав абсурдность момента. Торг с бабушкой о цене клубники под благословение лысому коту!       Бабушка, бормоча что-то о нынешней молодежи, уложила восемь горшочков с «зорями» в пакет. Барбара отсчитала деньги. Йода получил восхищенный взгляд бабки и тихое: — Храни тебя Святая Агафья, чудик лысый!       Посадка выпала в этот же, горячий пчелиный день. Шульц копалась в земле на том самом квадрате. Мистер Оффлаперти помогал – сидел в тени на крыльце и критически наблюдал. Воспоминание о маминых руках, направляющих её детские ладошки, витало в воздухе, но не давило. Девушка сама делала лунки, сама аккуратно вытряхивала кустики из горшков, сама присыпала корни-щупальца прохладной землей.       

«Моя ягодка. Наша ягодка.»

      Голос в голове звучал не маминым эхом, а собственным. Твердым. Ответственным. Каждый куст – обещание. Обещание лета. Обещание сладости. Обещание того, что она способна взрастить что-то хорошее здесь, на этой земле.       Полила отстоявшейся за тёплую ночь водой из лейки. Капли заиграли радугами на листьях. Йода, привлеченный плеском, подошел, обнюхал мокрый кустик и чихнул так громко и выразительно, что Барбара рассмеялась вслух. Звук непривычный, немного ржавый, но искренний. Как первая ягода на новом кусте.              Шульц выпрямилась, оглядывая свои владения: дом— уже не враг; участок— укрощенный; клубнику— посаженную. До августа, до её двадцать четвёртого дня рождения, оставался месяц. Но квадрат земли у южной стены был уже не пустым. Он засеян будущим. И пусть оно пахло пока только сырой землей и надеждой – это будущее. Выбранное. Взращиваемое. Одно растение за раз.

***

      Вечер спустился на Бакнанг тяжелым синим бархатом. В доме царил только треск старой лампы в библиотеке и громкое, хриплое дыхание Мистера Оффлаперти, свернувшегося теплым лысым вулканом у на груди. Барбара лежала не на кровати, а прямо на полу библиотеки, окруженная бумажным апокалипсисом. Записи Верены. Дневники отца. Распечатки исследований, найденные в вещах отца с трудом палеонтолога, откапывающего кости динозавра в вековых наслоениях мусора. Листы испещрены её собственными пометками – фиолетовыми спиралями мыслей, красными вопросительными знаками, черными подчеркиваниями.       Хаос. Это был не просто беспорядок. Это лабиринт из кошмара и надежды, выстроенный из формул, диаграмм нервных клеток, генеалогических древ, похожих на карты проклятий, и отчаянных гипотез, написанных кривым почерком Верены. Воздух пропитался запахом старой бумаги, пыли вековых тайн и едкой горечью чернил отчаяния.       КНРМ. Крайцбергская Нейрогенная Ретровирусная Мутация. Аббревиатура звучала как имя древнего злого бога. Не просто вирус. Цивилизационный бич. Тень, накрывшая их семью. Барбара впитывала строки, продираясь сквозь дебри терминов:       Поражение нервной системы и мозга. Отец. Его внезапная слабость. Дрожащие руки. Пустой взгляд, устремленный в никуда, за месяц до конца.       Родство. Не просто «предположительно». Все погибшие – кровь от крови. Дяди. Тети. Дедушка по отцу. Все, кто носил фамилию Шульц или был в нее вписан браком. Все, кто пребывал в Крайцберге перед гибелью. Ее собственная кровь несла в себе семена уязвимости перед неизвестной хворью.              Спящие гены. Проклятое наследство. Гены, связанные с иммунной, нервной проводимостью, энергетическим метаболизмом. Они молчали в обычной жизни, делая их нормальными. Но они были ключом, вставляемым в замок вируса. Мама. Ее не тронул искусственно выведенный штамм из крови мужа. Её гены – другие. Чужая кровь. Спасение? Или доказательство их фатальной избранности к гибели?              Переносчик. Растение? Животное? Теории расползались, как трещины по треснувшему стеклу. Птица с края ледника? Редкий мох в пещерах? Тихий убийца, несущий смерть только избранным. Только Шульцам.              Последствия. Она. Барбара. Единственная выжившая. Цена: дыры в памяти. Кратковременная память– решето. Мозг, работающий странными, извилистыми путями, делающий «нормальность» недостижимым идеалом. Инвалидность души и разума. А другие... Другие просто умерли. Все. Без исключений. Никто не выстоял перед вирусом, кроме неё. Почему? Вопрос Верены висел в воздухе жирным, кровавым знаком вопроса, не получив ответа.       Верена. Листая ее последние записи, Барбара чувствовала сестру. Ее страсть. Отчаяние. Детскую веру, что она разгадает тайну, спасет семью, остановит проклятие. «Для чего же... я делала всё это?...» – эхо последнего вопроса в видении пронзило сердце острой иглой. Она не успела. Щелчок забрал, словно мстя за попытку постичь непостижимое.       Барбара прижала лист с хаотичными каракулями формулы ко лбу. Бумага холодная.        «Я закончу.»       Мысль была не громкой. Тихой. Но железной.        «Я должна.»       Не ради науки. Не ради славы. Ради них. Ради отца, чьи дневники полны не только цветов и рисунков зданий, но и страха перед надвигающейся тьмой. Ради мамы, пытавшейся любовью защититься от невидимого врага. Ради Верены, отдавшей свою короткую, яркую жизнь этой загадке и не сумевшая постичь истину. Они бы гордились. Эта мысль согревала, как крошечный очаг в ледяной пещере горя и вины.       Это её миссия. Крест. Способ остаться с ними хоть так.       Барбара опустила бумаги. Йода, почувствовав движение, протяжно мурлыкнул, тычась мокрым носом в подбородок. Его дыхание было громким, реальным, теплым потоком на человеческой коже. Лысое тело – твердыней жизни на ее груди, якорем в бурлящем океане прошлого и боли. Шульц обняла кота крепко, вдыхая запах его специфической «кошачьести» – теплой кожи, немного пыли, чего-то неуловимо своего. И вдруг, как прорвавшая плотину вода, хлынули слезы. Тихие. Горькие. Бесконечные. Они текли по вискам, застревали в волосах, капали на фиолетовые спирали пометок на бумагах, расплываясь темными звездами.       Не о вирусе. Не о миссии. О нём. Коле.       Коля. Маша. Чьё отсутствие она старалась заткнуть работой, уборкой, исследованиями.        — Я так старалась игнорировать твоё отсутствие...       Прошептала она в шершавую шкурку Йоды. Голос сорванный, полный невыплаканной тоски. — А теперь... как же мне тебя всё-таки не хватает...       Образ его улыбки, рук, смеха – такого живого, такого настоящего – встал перед внутренним взором с невыносимой ясностью. — Никакой кот тебя не заменит...       Не упрёк Йоде. Признание бесконечной, уникальной ценности потерянного человека. — Ни тебя, ни Машу, ни остальных...       Имена всплывали, как обломки кораблекрушения. – Сэм... Пит...              Все, кто ушел или остался лишь бледной тенью в другом мире. — Я так скучаю...       Последние слова повисли в тяжелом воздухе библиотеки, смешавшись с треском лампы и хриплым дыханием кота. Йода не мяукал. Он просто прижался сильнее, а громкое мурлыканье стало тихим, вибрирующим гудением – не попытка утешить, а просто быть рядом. Знать, что она не одна в море бумаг, теней и невыносимой тоски. Тепло кошачьего тела пробивалось сквозь ткань одежды, маленькая точка физического утешения в ледяной вселенной потерь. Барбара закрыла глаза, лицо мокрое от слез, прижимаясь к лысому комочку жизни на своей груди. Миссия оставалась. КНРМ оставался. Проклятие рода оставалось. Но сейчас... Сейчас она была просто Барбара. Сломанная. Одинокая. Безумно скучающая по тем, кого никогда уже не обнимет. И ни один, даже самый волшебный кот, не мог заткнуть эту зияющую дыру в сердце. Девушка плакала. Тихо. Безнадежно. По всем им. И особенно – по Коле.

— Ночь. 16 июля 2019 года. —

      Две недели в Бакнанге сжались в плотный ком из пыльных книг, пурпурных фигур, запаха свеж политой клубники и тихого урчания мистера Оффлаперти, ставшего неизменным саундтреком исследований и попыток наладить быт. Ночь накрыла дом непроницаемым бархатом, лишь окно библиотеки светилось желтым глазом в океане темноты. Воздух тихий, тяжелый, пахнущий нагретой за день землей и далеким запахом дождя.       Сообщение Тони вспыхнуло на экране яркой зарницей в этой тишине. Тони: Самолет ждет за кукурузным полем. Не опаздывай, призрак. Хэппи нервничает как кот на раскаленной крыше. А Пятница грозится послать дрон-разведчик.       Барбара усмехнулась про себя, пальцы скользнули по стеклу. Ирония заструилась горьковатым ручейком: «Отследит, где и когда угодно...»       Подумала она, глядя на пустой угол экрана, где должен быть сигнал сотовой сети.        «А у меня ведь... до сих пор нет немецкой симки.»       Факт казался абсурдным и закономерным. Она жила в вай-фай коконе дома, как цифровая улитка, высунувшая рожки в сеть лишь урывками. Мир мог подождать. Тени в бумагах– нет. Вы: Расслабь Хэппи. И Пятницу. Я не призрак, а просто дама с котом и хроническим отсутствием сим-карты. Будем через 20 минут.       Она почти видела, как Старк поднимает бровь где-то там. Тони: Дама? С котом? Значит-таки купила ему корону? Напоминаю: дресс-код – принцесса дружбы. Не подведи Эквестрию, Твайлайт.       «Твайлайт». Старое прозвище. Доброе. Немного колючее, как любой детский свитер. Оно ударило по нервам, как легкий разряд тока. Времена Мстителей. Питера. Времена, когда она еще верила в магию дружбы, а не в пурпурные щиты, проклятые гены и проигрыш. Шульц фыркнула, пальцы забили ответ быстрее мысли: Вы: Во-первых, Твайлайт стала королевой Эквестрии, Карк. А королевы не подводят. Во-вторых, корона у кота– в процессе. Смокинг и бабочка– уже есть. Дороже моей души, между прочим.       Пауза. Потом: Тони: Королева ты всегда. Кроме СЕГОДНЯ. Сегодня ты просто почётная гостья на нашей маленькой вечеринке. И да... смокинг на коте? Фотки не было! Самолёт ждет. Не заставляй Хэппи стареть на глазах.       Барбара улыбнулась по-настоящему, уголки губ дрогнули впервые за вечер.              «Просто почётная гостья.», «Наша маленькая вечеринка.» Слова звучали неожиданно... тепло. Тони прав. Сегодня – не о коронах и проклятиях. Сегодня – о Тони и Пеппер. О жизни, которая цепляется вопреки всему. «Королева она всегда, кроме этого дня.» Мудро, чёрт возьми.       Она отложила телефон. Мир КНРМ и пыльных дневников мгновенно отступил. Время собираться.       Минимальный набор вещей, поместившийся в сумочке за пять магических минут:              Платье. Сложенный нежно-фиолетовый шёлк на бретельках. Балетки в тон.              Косметика. Скромная тюбик тонального крема, палочка-волшебница туш.              Деньги. Скромные купюры-билеты. Ключи от дома.       Йода. Его вещи – мини-смокинг и бабочка (абсурдный шедевр, найденный в маркетплейсе!), сложенные с церемонной аккуратностью.              И главное сокровище: сам Мистер Оффлаперти. Он спал на диване, свернувшись лысым пончиком, брюхо кверху. — Подъём, Ваше Лысочество…       Шепнула Барбара, осторожно помещая его в переноску-капсулу с сетчатым окошком. Он проснулся, недовольно буркнул, но не сопротивлялся. Его изумруды упрекающе сверкнули в темноте: «Снова эти твои ночные вылазки!»       Закрыла дом. Ключ щелкнул в замке громко, как последний гвоздь в крышку ящика с повседневностью. Повернулась к выходу с заднего двора. К забору. За ним – склон холма, поросший жесткой лунной травой, и маленькая грунтовая дорожка, змеящаяся вниз. А за ней...       Кукурузное поле. Оно начиналось сразу за дорожкой. В июльскую полночь это не поле, а темное море. Стебли высились два, а то и три метра, плотные, как стены крепости. Листья шелестели на легком ночном ветерке миллионом шепчущих языков. А над этим зеленым-черным океаном царили исполины. Ветрогенераторы. Огромные, белые, футуристичные. Их лопасти медленно, величаво вращались в высоком звездном небе, свистя едва слышно, как дыхание спящих гигантов. Их красные огоньки мигали ритмично, точно рубиновые глаза стражей, отмечая путь в космос или просто предупреждая самолеты. Контраст оглушающий: древняя, шепчущая земля кукурузы и молчаливые стражи прогресса, следящие за ней с высоты.       Барбара взяла переноску. Йода зашипел тихо, недовольный тряской. — Терпи, император.       Пробормотала она, перекинула сумку с вещами через плечо и шагнула за забор. Склон холма встретил колючей травой под ногами и легким головокружением. Шульц пошла вверх, чувствуя, как ноша (Йода+вещи) тянет вниз. Дыхание участилось. Сердце стучало не от страха, а усилия и странного предвкушения. Лунный свет заливал дорожку жидким серебром, отбрасывая длинные, искаженные тени – ее и переноски-кокона.       Они поднимались. Мимо шепота кукурузы. Под немым взором красных огней ветряков. К назначенному месту, где «маленькая вечеринка» Тони ждала свою бывшую принцессу дружбы, ныне королеву заброшенного дома и проклятых генов. «Просто почётная гостья.»       Напомнила Барбара себе, отталкиваясь от скользкого камня. Йода буркнул в ответ. Его смокинг ждал в сумке. Её корона осталась в Бакнанге. Но самолет ждал. И это было главное. Шаг за шагом, под свист ветряных гигантов, они шли навстречу порталу в прошлое и, возможно, крошечной искре обычного человеческого счастья. Хотя бы на один вечер.

***

      За кукурузным полем, там, где лунная дорожка упиралась в плоскую площадку отжатой земли, ждал не просто самолет. Ждал портал. Квинджет Тони Старка – угольно-черный клинок, вонзенный в темное лоно холма. Его контуры таили гидравлическую мощь, а открытый трап зиял желтым зевом теплого, искусственного рая на фоне ночной прохлады. Рядом, подпирая блестящий бок машины, стоял сам хранитель порога.       Гарольд «Хэппи» Хоган. Время и заботы Старка отчеканили новые складки у глаз и тяжесть в плечах, но ворчливая сущность сквозила в каждом атоме его костюма. Он нервно постукивал ногтем по корпусу гаджета, взгляд метался между часами и темной стеной кукурузы. Когда тени Барбары и переноски начали виднеться над зелено-черным морем, он вздрогнул, будто спугнули на посту. — Мисс Шульц!       Голос сорвался скрежетом, громче шепота кукурузы. – На грани опоздания! Босс уже нервничает как...       Взгляд упал на переноску, где светились два изумрудных прожектора. — ...кот на раскаленной крыше! И это что?! Вы притащили животное?!       Барбара остановилась, пыль поля оседала на ботинки при приземлении. Усталость смешалась с едкой иронией. — Мистер Хоган... а вы неизменны, как налоги.       Парировала она, голос ровный и с лёгкой улыбкой. — Мистер Оффлаперти – мой личный дипломат. Он посол хорошего настроения и непревзойденный ловец мышей метафизических. Если его присутствие в этой элегантной капсуле не сделает вас счастливым...       Пауза, взгляд скользнул к замку переноски, пальцы легко коснулись защелки. – ...я с радостью предоставлю ему полную свободу передвижения по салону. Он очень любит исследовать новые вертикальные поверхности. Особенно кожаные. Когтями.       Хэппи закатил глаза так выразительно, будто пытался разглядеть собственный мозг. Глубокий вздох раздул его щеки. — Ладно, ладно! Только чтобы сидел тихо! И ничего не... не метафизического на ковры! Идемте, принцесса кошачьих свит, самолет ждет!       Он резко развернулся и засеменил к трапу, будто боясь, что Барбара действительно сейчас выпустит лысого демона.       Переступив портал, Барбара ощутила контраст, резкий, как удар хлыста. Тишину ночи, пропитанную запахом земли и растений, сменило стерильное гулкое молчание салона, пахнущее дорогой кожей, охлажденным металлом и едва уловимым парфюмом. Свет мягкий, но безжалостно высвечивающий каждую пылинку на её старой одежде. Она инстинктивно направилась к знакомому креслу у окна – тому самому, где сидела три года назад, когда Тони вербовал её в свой лагерь после раскола Мстителей. Тогда она была «Твайлайт», наивной и раненой, нервно кусающей губы и уснувшей в кресле под углом девяносто градусов. Сейчас же Барбара опустилась в мягкие объятия кожи с чуть горьковатой улыбкой на губах. Круг замкнулся. Странный, искаженный круг. — Добро пожаловать, мисс Шульц. Приятно видеть вас снова.       Голос раздался из невидимых динамиков – женский, ровный, теплый, но с неуловимым металлическим резонансом в основе. Пятница. — Привет, Пятница. Рада и я. Спасибо, что приняли нас с императором.       Она похлопала переноску, откуда донеслось недовольное «Мррррр!». — Всегда рады. Ваше кресло готово к полету. Если желаете откинуться или воспользоваться пледом и подушкой – отсек в подлокотнике справа. Охлажденная вода и напитки – в мини-баре напротив.       Даже в голосе ИскИна чувствовалась деликатная забота. Сиденье плавно и бесшумно приняло положение «релакс». — Спасибо, Пятница. От всего сердца.       Тихо ответила Барбара, и эти слова, такие простые, прозвучали неожиданно искренне в стерильном пространстве самолета. Она нашла отсек, достала плед – невесомый, но невероятно теплый. Укрывшись, девушка прижалась лицом к прохладному иллюминатору, смотря, как огни ветряков медленно уплывают вниз, уступая место беспредельной звездной тьме. Йода тихо заурчал в переноске. Портал закрылся. Путь к «маленькой вечеринке» начался.

***

      Крыша роскошного островного отеля встретила их шумом моря и соленым ветром. Быстро переодевшись в фиолетовый шёлп платья и освежившись в номере (Йода, недовольный переездом, облюбовал королевскую подушку, прежде чем его успели помыть и нарядить), Барбара спустилась к Хэппи. — Не задерживаемся? — Церемония на скоро.       Пробурчал он, нервно поправляя бабочку.       Небольшая яхта скользнула по бирюзовой воде к крошечному райскому островку. Барбара стояла на носу, впитывая соленый ветер и вид райского берега, утонувшего в пальмах и цветах. Йода, выпущенный из переноски и обозревающий новые владения с высоты женского плеча, шипел на шум волн. У белоснежной арки у самой церкви, увитой орхидеями, нервно прохаживался Джеймс Роудс. Его выправка была напряжена до предела. Увидев Барбару, он резко остановился, взгляд просканировал ту с ног до головы – платье, балетки, отсутствие перчаток. — Барбара…       Голос хрипловатый от волнения. – Черт побери, выглядишь... почти прилично. Неплохо для вчерашнего призрака.       Барбара подошла, старая колючая улыбка тронула губы. — Джеймс. А тебе идёт не быть тенью Пентагона. Особенно такой бледной. Тони уже сбежал к алтарю или ты его караулишь, чтоб не дал дёру от страха?       Прежде чем она осознала, Роуди сделал шаг вперед и крепко, по-солдатски, обнял. Неожиданно. Искренне. Барбара на миллисекунду застыла, потом руки сами собой медленно обняли в ответ, чувствуя под тканью костюма напряженные мускулы и частое сердцебиение. Он отступил первым, удерживая подругу за плечи на расстоянии вытянутой руки, взгляд приковался к кистям. — И без перчаток.       Констатировал Джеймс, и в его голосе слышалось нечто большее, чем просто наблюдение. Удивление? Уважение?       Барбара машинально сжала пальцы, чувствуя, как непривычно холодный воздух острова касается кожи. Старая защита отсутствовала. Уязвимость колола подушечки иголками. Но она улыбнулась, легко пожимая плечами: — Недоразумение, полковник. Просто недоразумение. И не отвлекай меня— я пришла смотреть, как наш Железный зануда впервые в жизни сделает что-то по-настоящему умное.       Её улыбка была легкой, но в глазах Роуди прочел решимость. Он кивнул, отступая в сторону. — Тогда проходи, Призрак. Шоу скоро начнется. И постарайся не пугать гостей своим... питомцем.       Он указал на Йоду, который с императорским видом обозревал новые владения с её плеча.       Барбара усмехнулась и шагнула под арку, навстречу музыке, цветам и началу чего-то нового. Йода тихо заурчал, а его изумрудные прожекторы отслеживали каждое движение.

***

      Церковный сад затаил дыхание. Белоснежная арка, утопающая в орхидеях и нежном плюще, казалась вратами в само счастье. Партерные стулья из светлого дерева стояли полукругом, как свидетели. Воздух пропитан ароматом цветов, морской солью и едва уловимым запахом дорогой пудры и надежды.       Музыка зазвучала негромко, как шепот ангельских струн – чистая, возвышенная, заставляющая сердца биться в унисон. Из-за угла показались первыми маленькие фигурки. Две девочки-цветочницы, одетые в пастельные облачка платьев, с крошечными корзиночками в ручонках. Они шли медленно, с торжественной серьезностью кукол, рассыпая под ногами не лепестки роз, а кружево из крошечных белых георгинов и серебристого эвкалипта. Одна из них, самая маленькая, запнулась о край дорожки, но тут же выпрямилась, пышно взметнув корзинку, вызывая умиленные улыбки и сдержанный шёпот гостей. Барбара, сидевшая рядом с Роуди на первом ряду, чувствовала, как что-то теплое и острое сжимает горло. «Питер бы умилился...»       Промелькнуло у нее.       Потом появился он. Хэппи. Облаченный в идеальный смокинг, мужчина шел с выражением такой невероятной важности и сосредоточенности на лице, будто нес не бархатную подушечку с кольцами, а ядерные коды нации. Его пальцы чуть дрожали вокруг драгоценной ноши, а взгляд был прикован к алтарю, будто тот идёт по канату над пропастью. Его вид – эта смесь абсолютной преданности и комичного напряжения – вызвал волну сдержанного смешка и теплых аплодисментов. Барбара улыбнулась, глаза неожиданно затуманились розово-жёлтым. В этом неуклюжем великане… столько любви.       И затем... затем наступил момент, когда время остановилось. Под нежную арфу и виолончель из-за высоких кустов за стульями, вышла Пеппер. Она шла под руку с отцом, но казалось, что парит. Ее платье – не пышное облако, а струящийся шедевр из шелка и кружа цвета сливок, подчеркивающий стройность. Ни кринолинов, ни блесток – только совершенство кроя и драгоценная простота. Фата из тончайшего тюля едва касалась плеч. Вирджиния не сияла, а источала свет изнутри. Спокойный, глубокий, абсолютный. Счастье делало её невесомой. Проходя мимо Барбары, Пеппер повернула голову. Их взгляды встретились. И та – королева этого дня, само воплощение элегантности – легко, почти девчоночье, «помахала» ей со счастливой улыбкой. Маленький, искренний жест, полный признательности и радости, что она здесь. У Барбары перехватило дыхание. Этот жест пробил броню глубже любых слов.       Тони стоял у алтаря. Видно, как он вдруг перестал дышать, когда увидел Пеппер. Его рука непроизвольно потянулась к груди, будто ловя вырвавшееся сердце. Все те маски – циника, богача, гения – растворились. Остался просто человек. Потрясенный. Безмерно любящий. И абсолютно уязвимый.       Церемония протекала как во сне. Теплые слова священника, шелест листвы, далекий шум прибоя. Но все вновь замерло, когда наступила очередь клятв. Тони взял руки Пеппер в свои. Его пальцы слегка дрожали. — Пеппер...       Голос его сорвался, стал ниже, грубее от наплыва чувств. Старк замолчал, борясь с комом в горле, глядя на их сплетенные пальцы. Потом поднял глаза на нее, и в них стояли слезы. Не наворачивались– стояли. Яркие, как алмазы в солнечном свете. Одинокая капля сорвалась и покатилась по щеке, оставляя след, который казался самым честным украшением этого дня. – Пеппер.       Повторил он, уже тверже, но с той же хрипотцой. – Я... я обещаю быть твоим партнером. Не идеальным. Черт побери, далеко не идеальным. Упрямым, невозможным, со складом хлама вместо души... Но твоим. Всегда. В огне, в бурях, в тишине между войнами. Я буду стоять с тобой. Учиться. Стараться. Любить тебя каждую проклятую секунду, пока этот заводной механизм во мне стучит. Обещаю.       Пеппер улыбалась сквозь собственные слезы, а её ладони крепко сжимали его. Родные, мозолистые, тёплые. Её клятва была тише, ровнее, но не менее сильной: обещание терпения, веры, нежности и силы быть его гаванью. Слова о любви к его «сумасшедшему, блестящему, невыносимому сердцу» заставили Тони сжать женские ладони еще крепче.       И когда священник произнес: «Объявляю вас мужем и женой», и Тони, смеясь и плача одновременно, поцеловал свою жену, тишину разорвал не общий гвалт, а один-единственный, резкий, звонкий звук.       Хлопок.       Барбара Шульц вскочила с места первой. Её ладони, оголенные, сильные, встретились в воздухе с силой, от которой задрожали лепестки на дорожке. По лицу её текли слезы – горячие, соленые, очищающие. Слезы радости за них. Слезы облегчения. Слезы того, что она видела это чудо. Улыбка на лице широкая, ослепительная, искренняя – какой не было последний год.       Этот первый, одинокий хлопок стал искрой. За ним рванул шквал аплодисментов – громовых, радостных, освобождающих. Гости вскакивали, кричали «Браво!», смеялись, плакали. Роуди, стоя рядом, аплодировал так, будто хотел сломать ладони, выкрикивая что-то неразборчивое. Его лицо тоже расплылось в улыбке. Даже Хэппи, утирая краем ладони глаза, хлопал так яростно, что чуть не уронил пустую подушечку.       Тони и Пеппер, обнявшись, обернулись к гостям. Тони искал взглядом источник первого хлопка. Его взгляд нашел Барбару – стоящую, аплодирующую, сияющую сквозь слезы. Он не сказал ничего. Просто кивнул. Один раз. Глубоко. И в этом кивке была вся благодарность мира. И понимание. Она была здесь. Вернулась. Хотя бы на этот миг.       И в этом море радости, под небесные аплодисменты, запущенные её отчаянным хлопком, Шульц чувствовала что-то новое. Что-то живое и хрупкое, как лепесток орхидеи под ногой цветочницы. Надежду. Что и собственное счастье, возможно, не поросло навеки пылью забвения. Оно просто ждало своего часа. Как эта клятва.

***

      Шум вечеринки – сладкий гул радости, смеха и звона бокалов – оставался за тяжелой стеклянной дверью. Балкон, утонувший в глициниях и ночной прохладе, стал оазисом тишины. Здесь, опершись о прохладный перила, стоял Тони. Белоснежная рубашка распахнута, бабочка слегка съехала набок, в руке – недопитый бокал шампанского, золотое шипящее в кристалле. Лунный свет лежал на его лице серебряной маской, смягчая резкие черты, но не скрывая глубокой усталости и какого-то нового, незнакомого спокойствия в глубине карих глаз.       Барбара вышла к нему, держа собственный бокал. Платье легко колыхалось в такт движения. Руки – оголенные, чувствующие каждую каплю прохлады ночи и влагу конденсата на стекле – казались чужими, как содранная кожа. Но это была свадьба Тони. Не похороны собственных страхов. — Признавайся, Старк.       Голос Шульц разрезал тишину, легкий, но с привычной колкостью в основе. Она прислонилась к перилам рядом, смотря не на него, а на мерцающие огни отеля внизу. – Сколько тебе впарили организаторы за этот цирк с конями в пальмах? Или у твоей свадьбы появился тайный спонсор? Я увидела счет за цветы у Роуди – чуть с балкона не свалилась. Хотя, нет, подожди...       Она повернула к нему голову, играя удивлением в глазах. – Это же я! Я ж тебе конверт с деньгами вручила! Двести баксов! Стало быть, я и есть тот самый спонсор! Поздравляю, Тони. Ты только что стал на целых двести долларов богаче. Не благодари. Традиция моей страны. Не отсвечивай.       Тони фыркнул, едва не поперхнувшись шампанским. Пузырьки взбунтовались в бокале. — Двести?       Он повернулся к ней, а бровь его взлетела до неба. – Барб, это не спонсорство, а оскорбление масштаба! Мои наручные часы на один зубчик чаще дышат! За двести баксов здесь можно было купить разве что напульсник для одной из цветочниц и то – пластиковый! Твоя традиция пахнет дешевым пивом и отчаянием. Я тебя не благодарю. Я тебя опозорю. Публично. На следующем тосте. Готовься.       Они смотрели друг на друга секунду – его глаза сверкали привычной дерзостью, но в уголках губ пряталась улыбка. Ее же взгляд спокоен, но с искоркой старого вызова. Потом мужской взгляд скользнул вниз, к ее рукам, крепко сжимающим бокал. Не к платью, не к лицу – к рукам. К неприкрытой коже. — А ты...       Старк сделал глоток, вдруг став серьезнее. Голос потерял игровые ноты, стал ниже, грубее, как наждак. — ...ты как будто коснулась самой тьмы и не отмылась до конца. Оно в тебе. В этом твоем... пурпуре. И в взгляде. Как сажа под ногтями после пожара.              Барбара не отвела взгляд. Холод бокала жёг ладони. — Зато я тебя видела плачущим, Железный зануда.       Парировала Шульц, легко подняв бокал в мнимом тосте. – И алмаз слезы на твоей щеке был куда ярче любой сажи. Так что не тебе мне рассказывать о следах. Ты сегодня был человеком. Почти нормальным. Это лечит лучше любого скраба. Или двухсот долларов.       Тони хмыкнул, но не спорил. Молчание повисло между ними, наполненное не неловкостью, а каким-то тяжелым пониманием. Барбара сделала глоток. Игристый холод обжег горло, разливаясь теплом внутри. Она посмотрела на звезды, густо усыпавшие небо над океаном. — Спасибо, что позвал, Тони.       Сказала девушка тихо, уже без колкостей. – Правда. Это было... важно. Увидеть. Питеру бы...       Имя повисло в воздухе, тяжелым, непроизнесенным колоколом. Она замолчала, сжав бокал так, что костяшки побелели. – ...действительно понравилось.       Тони не смотрел на нее, а куда-то вдаль, за огоньки города. Его лицо внезапно стало каменным. Потом Старк повернулся. Не говоря ни слова— просто шагнул к ней и обнял. Крепко. Неловко. Как обнимают друг друга солдаты после боя, который никто не выиграл. Его подбородок упёрся ей в висок, как и запах дорогого одеколона, кожи и чего-то металлического смешался с ароматом глициний. Барбара замерла, потом свободной рукой медленно обвила мужскую спину, чувствуя напряженные мышцы под тонкой тканью. Никаких слов. Только этот неуклюжий, искренний захват, гулкий стук двух сердец и тихое шипение шампанского в бокалах, зажатых в их руках по сторонам.       Он отпустил первым, отступив на шаг. Глаза казались сухими, но глубокими, как озера после шторма. Тони поднял свой бокал, глянул на остатки золота внутри. — Поехали обратно, Твайлайт?       Спросил так, что голос снова звучал привычно резкий, но без прежней едкости. – Там еще половина моего состояния в виде торта не съедена. И Пеппер попросила тебя спасти ее от тетушки Маргарет с тридцатью кошкам. Кажется, она уверена, что твой лысый демон– их король-пророк.       Барбара усмехнулась, глотнула последнее шампанское – теперь оно казалось просто теплым и сладким. Шульц поставила бокал на перила. — Плывем, Карк. Но предупреждаю: если тетушка Маргарет попытается погладить мистера Оффлаперти по брюху, она рискует остаться без пальца. А ты – без двухсот долларов компенсации. Традиция, знаешь ли. На славянских свадьбах не без драки.       Барбара Шульц толкнула стеклянную дверь, и волна тепла, света и шума вечеринки смыла тишину балкона. Тони Старк шёл за ней, и в каждом новом шаге, когда он переступал порог обратно в свет свадебной вечеринки, чувствовалась уже не тяжесть, а новая, странная легкость.