47. КНРМ.

— 28 сентября 2019 года —

      Крайцберг. Само название висело в воздухе, как проклятие, выцарапанное ржавым гвоздем на выцветшей табличке. Городок вписался в долину, зажатую в каменные тиски – высокие, поросшие чахлым сосняком холмы. С их вершин, по извилистым тропам-царапинам, Барбара впервые увидела чужие крыши. Не уютный Бакнанг, а растерзанное пространство. Дома – не строения, а осколки черепов, выбеленные временем и пылью забвения. Улицы – не дороги, а шрамы на иссохшей земле. Ни движения. Ни звука. Только глухая тишина, густая, как сажа в легких.       Она спустилась с холма по тропе, чувствуя, как холодный пот стекает по позвоночнику, несмотря на прохладный день. Каждый шаг отдавался гулко в пустоте, будто девушка ступала по барабанной перепонке мертвого гиганта. Воздух здесь был тяжелым, спертым, пропитанным запахом тлена и чего-то металлически-сладкого, как ржавчина на металле.       И вот она – граница. Невидимая, но осязаемая. Как будто перед лицом встала стена из спрессованного, черного стекла. Барбара протянула руку. Энергетический барьер. Не обжигал. Давил до ломоты в костях. Свинцовой плитой на грудь. На разум. Каждая клетка тела вопила под этим немым прессом. Пурпурная энергия, всегда бурлящая под кожей, сжалась в комок ледяного страха, забилась где-то в глубине, словно загнанный зверек. – Нельзя…       Выдохнула хрипло Шульц, отшатнувшись. Голова закружилась, в висках застучал тяжелый молот паники. Она попыталась собрать энергию в кулак, выстрелить энергетической сферой в невидимую преграду. Пурпурная вспышка рванулась вперед – и рассыпалась у самой поверхности барьера, как нефритовая бусина об бетон. Без звука. Без следа. Только волна тошноты ударила в горло. Бессилие обволакивало, как песочная буря.       Обратный путь по холмистым тропам был похож на бегство. Ноги подкашивались, спина ныла от невидимой тяжести. Бакнанг, его знакомые, пропахшие клубникой и дикой мятой улицы, встретили тихим укором. Дом. Прихожая. Зеркало в темной раме поймало отражение: глаза – два провала в лице цвета бездны, волосы – мокрая паутина на плечах. Она швырнула ключи на подставку для обуви. Звяканье прозвучало неприлично громко в тишине.       Йода, свернувшийся лысым калачиком на стуле, поднял голову. Его изумрудные прожекторы уловили состояние. – Мяу?       Тихий, почти вопросительный звук, полный кошачьего беспокойства.       Барбара не ответила. Взгляд чёрных очей прилип к экрану телефона, лежавшего рядом. Контакт. «Неизвестный номер». Буквы пылали на черном фоне, как раскаленные угли. Палец завис над кнопкой. Сердце колотилось, пытаясь вырваться из клетки груди. Ком, огромный и шершавый, встал в горле. Глотать было больно. Дыхание – короткое, прерывистое, как у загнанного зверя. – Тьфу ты.       Прошипела девушка себе под нос, сжимая кулаки так, что костяшки посерели, как кости мертвеца на морозе. Глубокий вдох. Выдох со свистом. Набор.       Гудки. Каждый – удар молотка по наковальне виска. Раз. Два. Три… Потом – голос. Чистый, низкий, собранный. Как лезвие, вынутое из ножен. – Барбара?       Пауза, едва уловимая. — Все в порядке? Это «Красный зонт»?       Голос Наташи был как удар холодной воды. Барбара сглотнула ком. – Наташа… Да. То есть… Нет. Не совсем.       Собственный голос показался чужим, скрипучим, как несмазанная дверь в пустом доме. – Как ты? В Нью-Йорке… дожди? «Идиотка…»       Тут же мысленно выругалась она. «Зачем это?» – Солнечно и скучно.       Ответила Романофф, и Барбара услышала легкую ухмылку в её тоне. – Твой лысый султан? Не сверг тебя еще? – Йода? Царствует. Объявил кухонный стол своим Диван-ы Хумаюн.       Барбара машинально провела рукой по спинке стула, где спал кот. Шершавая ткань под пальцами стала якорем в реальности. – Ты… занята?       Спросила она, почти ненавидя себя за эту робость. – Всегда найдется пара минут для старой знакомой.       Ответила та, и теперь в женском голосе явственно прозвучала легкая, но настороженная ирония. – Особенно если эта знакомая звонит вполголоса и дышит, как после марафона. Что случилось?       Тишина на линии сгустилась, стала тяжелой, как болотная жижа. Барбара закрыла глаза, увидев снова ту мерцающую черноту барьера на обратной стороне век. – Крайцберг.       Выдохнула Шульц. Слово вырвалось хриплым, обожженным. – Я там была. Сегодня. Там… барьер. Невидимый. Энергетический. Для «тонкокожих». Я… не могу войти. Моя сила…       Пурпурная Леди сжала телефон так, что пластик заскрипел под пальцами. – Он жрёт её. Душит. Выжимает из меня соки. Я пробовала раз за разом… ничего. Только хуже.       Пауза. На том конце слышалось лишь ровное, контролируемое дыхание. Барбара представила её лицо – собранное, непроницаемое, сканирующее выданную информацию. – Барьер?       Переспросила Наташа, голос стал жестче, профессиональнее. – Описание. Ощущения. – Как… стеклянная стена. Толстая. Черная. Но не видимая. Чувствуется кожей… костями. Давит. Моя энергия… гаснет рядом с ним. Пыталась пробить – рассыпается. Как будто город запечатан в бутылке. А я… снаружи.       Голос снова сорвался на шёпот. – Поняла.       Коротко откликнулась Романофф. Пауза стала гуще, напряженнее. – А мне? Он помешает?       Вопрос был прямым, как удар ножом под рёбра. Барбара встряхнула головой, будто Наташа могла это видеть.        – Нет. Я… Я думаю, нет. Ты не чувствуешь эту энергию, как я. Для тебя… его просто нет. Должно быть.       Шульц не была уверена. Но надеялась. Отчаянно. – Хорошо.       Голос женщины потерял часть жесткости. – Что тебе нужно? Из города.       Вот он. Момент. Барбара вдохнула полной грудью, заставив слова звучать четко, сквозь дрожь: – Вещи. Из дома Шульцов. Главное – бумаги. Любые. Дневники. Записи, какие найдёшь. Чердак… все, что похоже на исследования, формулы, старые письма. Карты. Всё. Если найдется. Пожалуйста, Наташа.       Она ждала возражений. Вопросов о законности. Опасности. Но услышала лишь короткий, деловой щелчок зажигалки на том конце и ровный выдох. – Адрес? Точные координаты дома?       Спросила Чёрная Вдова, а голос её снова стал инструментом, холодным и точным.       Барбара читала с бумажки, на которую заранее выписала весь маршрут до города, а внутри— и до семейного гнёздышка, где притаилось прошлое. – Принято.       Пауза. Наташа явственно обдумывала план. – Судя по картам, место глухое. Холмы, редкая застройка. Людей – минимум, особенно сейчас. Действовать буду быстро и тихо.       Ее голос приобрел специфический, «боевой» оттенок, будто бы она согласовывала план действий перед разведывательной миссией. – «Всё, что плохо лежит или висит» – мой девиз на этот раз? Бумаги, ящики, флешки, если найдутся. Запихиваю в коробки и – на выход. Мертвые города не стреляют. Будет сделано. Привезу. Обещаю.       Облегчение. Оно обрушилось на Барбару такой волной, что та прислонилась лбом о стену, слабость подкосила колени. Йода, встревоженный, ткнулся мокрым носом в лодыжку. – Спасибо, Наташа.       Прошептала Барбара, и в голосе прорвалась та самая, давно забытая, хрупкость. – Большое… большое спасибо. – Не благодари. Ещё ничего не сделала.       Но в тоне Наташи, сквозь сталь, просвечивала тень чего-то… определённо теплого. – Держись. Скоро будут новости.       Соединение прервалось тихим щелчком.       Барбара опустилась на стул. Телефон выпал из ослабевших пальцев. Тишина дома теперь казалась не такой гнетущей.

— 16 января 2020 года —

      Гостиная превратилась в картонный ад. Не десяток – два десятка серых коробок, разномастных и покосившихся, как пьяные надгробия на кладбище ненужных вещей. Они громоздились друг на друга, заваливали диван(который пришлось купить, чтобы заполнить пространство в проходе между кухней и столом), перекрывали проход к окну, превращая пространство в лабиринт упакованного забвения. Пыль, поднятая при перетаскивании, висела в воздухе не частицами, а целыми серыми полотнами, медленно оседавшими на всё, как новый слой. Запах стоял густой, сладковато-кислый: затхлость закрытых комнат, плесень древних переплетов, уксусная нотка разложения бумаги и – где-то в глубине – едва уловимый душок мышиного гнезда.       Барбара стояла посреди этого хаоса, руки в перчатках бессильно опущены. Наташа сдержала слово. Привезла. «Всё, что плохо лежало или висело». Весь «архив» семьи Шульц, выскобленный из законсервированного кошмара Крайцберга. Только не архив – свалка. Свалка жизни, прерванной КНРМ.       Мистер Оффлаперти оказался в полнейшем восторге. Его лысое тельце металось между коробок, как живая торпеда радости. Он нырял в раскрытые ящики с победным «Мяу!», поднимая серые тучи, валялся на спине в разбросанных бумагах, брюшком кверху, будто принимая пыльную ванну из праха предков. Его любимым развлечением стало заветное комбо: разбег, прыжок на склон самой высокой коробки, и мгновенная «смерть» – с грохотом и еще одним облаком пыли скатиться вниз, на пол. Потом – повтор. Изумрудные камни его глаз сверкали веселым азартом в этом царстве уныния.       Барбара присела на корточки у первой коробки. Пальцы скользнули по шершавому картону. «Чердак, Восточный угол». Почерк шпионки – четкий, деловой и краткий. Она заглянула внутрь. Хаос. Не аккуратные папки, а снежный ком из жизни:       Детские рисунки: Кривые домики с трубой-спагетти. Желтое солнце с лучиками-палками. Фигурки людей – палки, точки, круги. «Мама», «Папа», «Десна», «Шарлотта» – детские каракули под ними. Чьи? Неразличимо. Бумага пожелтела, краски выцвели в блеклые пятна. Память о счастье, которое не помнишь.              Старые счета: За электричество 1977 года. За газ в 1979. За ремонт водопровода в 1982. Пачки. Строки цифр, имена, печати. Мусор бюрократии, переживший хозяев.              Открытки: Безликие. «С Рождеством!» «С Днем Рождения!» Подписи неразборчивы. Цветы на фото – пластмассовые. Чужая вежливость, застрявшая во времени.              Фотографии: Потускневшие. Групповые снимки на фоне незнакомых домов и улиц. Суровые лица мужчин в крупных шапках. Женщины в платках. Дети с большими глазами. Дедушки? Бабушки? Дядюшки? Прабабушки? Прадеды? Незнакомцы со стороны отца, носящие ту же кровь.              Тетради: Аккуратные конспекты по всевозможным предметам. Рисунки на полях. Смешные карикатуры на учителей. Ни намека на КНРМ, формулы, доводы. Обычные дети. До того, как умерли.              Книги: Романы с потрепанными обложками. Поваренная книга прапрабабушки с жирными пятнами на страницах. Технический справочник по ремонту авто 1969 года. Ничего даже около эзотерического.              Всякая всячина: Пуговицы в жестяной коробочке из-под печенья. Клубок шерсти и моток пряжи. Сломанные очки. Высохшая веточка ели и засушенный цветок яблони. Осколки быта.       Ни детских дневников отца. Ни его ранних записей. Ни чертежей. Ни намека на исследования. Как Наташа и предупреждала: его словно не было там вовсе. Отеческий след здесь стерся. Осталось только эхо жизни предков: быт, скука, небольшие радости, зафиксированные в счетах и открытках.       Барбара перебирала коробку за коробкой. Руки, более не скрытые перчатками, становились липкими от пыли, шелушились от старой бумаги. Каждый листок, каждая фотография – укол разочарования. Она швырнула пачку счетов за 1982 год обратно в ящик. Картон глухо аукнулся. Йода, испуганный грохотом, на секунду замер на вершине своей любимой «горы», уши прижаты. Потом фыркнул и продолжил свою игру. – Тупик.       Прошептала Барбара хрипло, опускаясь на пол между коробками. Спина ныла, а глаза будто засыпало песком. Пыль осела на ресницы. Она уронила голову на колени. Вся эта титаническая работа Наташи, этот пыльный ад в гостиной… ради чего? Ради счетов за свет и детских каракулей? Надежда, что хотя бы частица разгадки лежит здесь, рассыпалась в прах, как и ныне покойная мечта посетить Крайцберг.       Телефон завибрировал в кармане. Барбара медленно поднесла аппарат к уху, не поднимая головы. – Наташа. Я… получила. Коробки.       Голос звучал плоским, как доска. – Барбара? Все цело?       Спросила Наташа. В её тоне – обычная собранность, но Шульц уловила двойное дно. – Цело. Спасибо. Ты… много сделала.       Барбара провела рукой по лицу, оставляя серую полосу на щеке. – Но… отца здесь нет. Вообще. Ничего. Только старье. Дедушки, бабушки… чьи-то школьные тетради. Счета. Хлам.       Последнее слово вырвалось с горькой силой. Пауза. На том конце слышалось ровное дыхание. Потом тихий вздох. – Я боялась этого.       Призналась Наташа, и в голосе впервые прозвучало сожаление. – Дом был… пустым. По-настоящему. Не просто без людей. Без следов. Как будто их стёрли раньше Щелчка. Я забрала всё, что хоть как-то пахло историей. Но… живого– ничего. Прости.       Слово «живого» повисло в воздухе. Барбара сжала глаза, видя вновь энергетический взрыв, распыляющий Верену, успевшую сделать чирк ручкой. «Стерли». Да. Их стерли дважды. Сначала смертью, потом забвением. – Не за что прощать.       Прошептала она, сил на громкость не было – Ты сделала, что могла. Спасибо. Я… позже наберу.       Она бросила телефон на пол, не дожидаясь ответа. Мобильный упал на развернутую детскую картинку с желтым солнцем. Йода, заинтересованный звуком, подбежал, обнюхал аппарат и ткнулся мокрым носом в колено. Вопросительное «Мррр?» звучало громко в густой тишине пыльного царства. Барбара не двигалась. Только сидела посреди картонных саркофагов с архивом мертвых душ, чувствуя, как ледяное бессилие сковало тело. Тупик был не просто пустым. Он усыпан пылью.

— 13 февраля 2020 года —

      Экран светился в полутьме глубокого вечера надписью «Пеппер». Сердце ёкнуло и чуть не сделало кульбит, пока Барбара ожидала ответа. Йода, дремавший императорским сном на кухонном столе, приоткрыл один изумрудный прожектор. Барбара смахнула серую паутину пыли со щеки, глубоко вдохнула затхлый воздух архива. Голос её прозвучал хрипловато, как скрип неоткрытой двери, когда трубка наконец-то была взята: – Пеппер? Привет. Это Барбара. Я… звоню поздравить. Как… как ты?       Голос Пеппер на том конце напоминал теплое молоко с медом после горького кофе. Усталым, но невероятно мягким, пронизанным счастьем: – Барбара! Спасибо, дорогая! Я… отлично. Правда. Уже практически отошла от обезболивающего. Знаешь, после кесарева… сначала будто тебя саблей по животу прошлись, а потом – туман. Но сейчас… сейчас уже ясно. И легко. Невероятно легко.       Барбара прислонилась к косяку двери, отгораживающей гостиную-свалку от относительного порядка кухни. Представила: стерильная палата, Пеппер – усталая, но сияющая, с крошечным свертком жизни на руках. Что-то теплое и колючее сжалось внутри. – Это прекрасно, Пеппер.       Искренне выдохнула она. – А как… она? Морган? И… Тони?       Миссис Старк рассмеялась – легкий, звонкий звук, как падение хрустальных бусин: – Она— чудо! Маленькая, тёпленькая, пахнет молоком. Спит рядом, как ангелочек. А Тони… Барбара, если б ты видела! Он— Железный Человек, а держал её впервые – как бомбу с жидким азотом! Дрожали руки. А потом… потом Тони заплакал. Тихими такими, крупными слезами. Говорил: «Она совсем крошечная. Я ее сломаю, Пепс...», а сам не отдавал ее медсестре целый час! Мой большой неуклюжий медведь.       В голосе Вирджинии слышалась такая нежность, что Шульц стало тесно в собственной пыльной кухне. – Черт возьми…       Прошептала Барбара, и в уголках глаз неожиданно выступила влага. Она поспешно вытерла их тыльной стороной ладони. – Это… это прекрасно, Пеппер. Я очень рада за вас. Обещаю, обязательно приеду в гости. Навестить вас всех. – О, Барбара, пожалуйста!       Подруга зазвучала еще теплее, оживленнее. – Приезжай! Конечно! Морган должна познакомиться со своей крёстной… ну, или почти крёстной! Да-да, не спорь! После всего пережитого… ты мне не последний человек. Надо официально знакомиться. Морган тоже должна узнать свою тётю! — Пеппер… Я… ладно. Главное – не заставлять меня лепить пельмени на всю вашу семью. С этим у меня война. Но фокусы покажу – это запросто. Морган – твоя дочь, я ей… ну, почти тетя. Логично. — И знаешь… еще один секретик? Когда Тони говорит «мой ребёнок»…       Пауза, полная интриги. – Он часто имеет в виду не только Морган. Ты же знаешь, что у него до Морган уже были дети?       Голос женщина стал игривым, словно она подмигивала через океан. Бровь Барбары поползла вверх: — Как… что? Дети? Тони? Ты про… Пита? Он его… сыном считал, да. Но…       Пеппер направила мягко, но неумолимо: — Не только Питер, дорогая. Первый его «ребёнок»… это ты.       Тишина. Густая, внезапная, как удар ватой по барабанным перепонкам. Барбара услышала только свист крови в ушах и собственное сердце, колотящееся где-то в горле. «Первый его ребёнок… это ты.» Слова прозвучали как заклинание, сбросившее оковы.       Барбара ощутила, как ковер под ногами внезапно уплывает вниз. Вернее – она сама уплывала вверх! Легкий, непроизвольный рывок энергии вырвался из глубины потрясенной души. Пурпурные искры брызнули из расставленных ладоней, осветив пыльные углы кухни, поднимая лавандовый дым. Воздух завибрировал, загудел низко, как натянутая струна. И Барбара… парила. Всего на пару десятков сантиметров над полом, неловко раскинув руки, как пьяная балерина, застигнутая врасплох посреди па. Её волосы встали дыбом от статики, глаза казались круглыми, как блюдца, полными чистого, немого шока.       Мистер Оффлаперти, дремавший на столе, взвыл криком-рёвом, свалился на спину, вздыбил несуществующую шерсть и зашипел на свою хозяйку, как на космического захватчика. Его изумрудные прожекторы метали панические молнии.       Пеппер пыталась достучаться сквозь помехи, тревожно взывая: —Барбара? Барбара?! Ты там что, уронила телефон? Или Йода на кнопку наступил? Что это за звук?!       Барбара, задыхаясь, пытается совладать с телом, которое медленно, словно парашютист, опускалось обратно на кафель: — Я… Я…       Она глотнула воздух, чувствуя, как пурпурный вихрь утихает под кожей, оставляя легкое покалывание. Ноги коснулись пола. – Я тут… немного взлетела. Буквально. От… от твоих новостей. Твой муж – мастер шокирующих откровений, Пеппер! «Первый ребенок»?! Я?! Серьезно?!       Пеппер рассмеялась, а звук смех оказался облегченным и теплым — Ох, Барбара! Я же предупреждала – ты для него... Всегда была особенным проектом. Со своим характером, проблемами, магией… Его первое «усыновление» взрослого, вечно колючего тинейджера с пурпурными кулаками. Он терялся с тобой, как сейчас с Морган. Боялся сломать. Так что да – ты его первая. А значит – старшая сестра моей дочки. Вот такая семейная иерархия у Старков. Запутанная, как его схемы.       Барбара, прислонилась к столу, все еще дрожа, но уже с широкой, растерянной улыбкой на лице, проговорила: — Черт возьми… «Старшая сестра Морган». Это звучит… дико. И… приятно. Очень. Спасибо, что сказала, Пеппер. Даже если я чуть не пробила потолок. Йода до сих пор не верит, что я не инопланетный шпион.       Она посмотрела на кота, который осторожно перевернулся на лапы, все еще шипя, но уже с любопытством. – Скоро приеду. Обязательно. Мне теперь надо посмотреть в глаза моему «отцу-усыновителю» и… сестренке. Родственнице по божьей линии. Обнимемся.       Они попрощались – на этот раз со смехом, недоумением и новой, странной теплотой семейного признания. Барбара опустила телефон. Кухня казалась больше, светлее, воздушнее. Даже пыль в луче солнца танцевала фиолетовым вальсом от остаточной энергии. Йода подошел, осторожно ткнулся мокрым носом в лодыжку. «Мяу?» звучало как «Ты все еще моя хозяйка, а не инопланетянка?» – Да, император, все еще твоя.       Шульц опустилась на корточки, взяла его теплое лысое тельце на руки. – Просто теперь у меня… семья. Официально. Со странным отцом, прекрасной мачехой и крошечной сестренкой. И нам есть ради кого разгребать этот пыльный ад. Чтобы приехать к ним полноправной старшей дочерью Железного Зануды. Как тебе?       Йода громко заурчал, будто говорил: «Лишь бы не заставляли меня носить смокинг с бантом как на той свадьбе!» Барбара рассмеялась. Горечь коробок в гостиной была еще там, в душе. Но над ней теперь парило что-то новое. Легкое. Семейное. И слегка безумное, как все, что связано с Тони Старком. Надежда обрела имя: Морган. И статус: младшая сестра.

— 3 июня 2020 года —

      Жара въелась в кости Бакнанга, как ржавчина. Барбара тащилась по пыльной дорожке к калитке, волоча за собой тень длиннее виселицы. Ладони, шершавые от черенка лопаты, ныли – земля под ногтями застыла черными полумесяцами, печатью бесплодного труда. Весь день – война с сорняками, адская возня с корнями, глухими и живучими, как память о Крайцберге. Пахло от неё кислятиной помидорной ботвы, потом, впитавшимся в кожу солнцем, и подспудно – сладковатой гнилью перезревшей клубники где-то в углу сада мистера Мэйллера, к которому она устроилась на работу. Физическая усталость – единственный бальзам, глушащий постоянное шипение пурпура под кожей, тот свинцовый звон в костях, что оставил барьер. Солнце садилось, заливая мир синими тонами – желто-фиолетовый закат, насмешка над её сутью. И у калитки – он. Громоздкий, нелепый, будто не вписался в кадр реальности.              Брюс Беннер. Вернее, его текущая ипостась: ученый, запертый в теле, которое вот-вот лопнет по швам. Потрепанный седан казался ему тесной консервной банкой; клетчатая рубашка, призванная маскировать, туго натягивалась на плечах, готовых разорвать ткань. Очки съехали на кончик носа. Но главное – кожа. Не бледность, а зеленоватый отлив, как у тухнущей меди на скулах, шее, мощных кистях, сжимавших потрепанный чемоданчик. Не Халк. Уже не человек. Синтез шаткий, опасный. Его глаза метались – от калитки к дому, от дома к ней, Барбаре. Взгляд сканера, изучающий, аналитический, напоминающий звериную настороженность хищника на чужой территории. Скользнул по грязным штанам, по ведру с тяпками и лопатой на плече и, улыбнулся, протягивая руку. — Барбара! Меня заинтересовало твоё предложение. Чем обещаешь удивить? — Доктор Беннер!       Хрипло выдохнула Барбара, вытирая ладонь о бедро, добавляя грязный размазок к прочим, прежде чем пожать его руку. Кивнула на огород соседний огород, где аккуратные грядки соседствовали с островками выжившего бурьяна. — Вовремя. Только что объявила перемирие с местной флорой. Кажется, ничья. Добро пожаловать в Центр изучения моего наследия и местной картошки. Лаборатория — внутри. Готовьте нос к пыли веков.

***

      Комната. Бывшая гостевая. Теперь – склеп. Серые картонные гробы, выпирающие из Крайцберга, громоздились до потолка, изрыгивая пыль и запах затхлости – аромат чужих смертей и стертых жизней. Стол завален бумажным прахом. Мистер Оффлаперти, учуяв чужака с его металлическим подтоном кожи, фыркнул и забился под кресло, из-под которого торчал клочок обоев с увядшими розами – последний островок призрачного уюта.       Так начались вечера. Барбара вываливала на стол содержимое коробок, как патологоанатом, вскрывающий мертвеца.        — Верена считала КНРМ проклятием… А барьер— свинцовой стеной. Я пробовала совладать с ней, даже посылала Пурпурных Леди. Но при столкновении они… рассыпались, как стекляшки. И не так давно у меня начались видения о прошлом. Как будто… мне хотят как-то намекнуть на что-то.       Голос её был плоским, как лопата.       Брюс сидел напротив. Слушал. Внимание – лазер. Пальцы с зеленоватым отливом листали старую тетрадь— схемы, нарисованные от руки. — Интенсивность пульсаций? Во время видений.       Голос ученого, но под ним – гул, как от далекого генератора. — Цвет пурпура. При максимальном сжатии. Фиолетовый? Или... оттенки есть? — Фиолетовый. Самый глубокий. Как синяк перед тем, как почернеть.       Она швырнула пачку счетов обратно в коробку. Пыль взметнулась горечью. — Искала ответы здесь. Нашла только пыль. И счет за овечий корм 1980 года.       Иногда голос Брюса начинал меняться. Грубеть. Наливаться силой, становиться громче. — Сила...       Слово висело в воздухе, тяжелое, как наковальня. В глазах, за стеклами очков, вспыхивала не искра ума, а зеленая точка – дикая, хищная. Халк. Чуял силу. Интересовался. Брюс резко замолкал.       Делал глубокий, очень глубокий вдох. Грудная клетка расширялась неестественно. Выдох. Зелень в глазах тускнела, отступая. Контроль. Хрупкий. Шаткий, как его форма. — Продолжайте.       Однажды вечером мужчина отшвырнул особенно потрепанный дневник (детские каракули на обложке, внутри – рисунки цветными карандашами). Произнес тихо, но каждый звук отдавался в тишине комнаты, как удар молота. Голос его, с подспудной мощью, едва сдерживаемой, казался разрушительным: — Артефакты... Интригуют. Следы. Окаменевшие следы зверя, которого никто не видел.       Ткнул пальцем (кожа на костяшках казалась плотнее, темнее, почти чешуйчатой) в груду бумажного хлама. — Эхо. Тень. Недостаточны.       Поднял взгляд на Барбару. Взгляд объединял холодный разум и первобытную жажду зверя, учуявшего добычу. — Нужен первоисточник. Крайцберг. Его энергетика. Почва. Воздух. Образцы. Из-под самого барьера. Где стена впивается в землю, как корень зла.       Пауза. Прислушивался? К рычанию внутри? К голосу разума? — Попробуем снова? С инструментами. И... новым углом зрения.       В последних словах – не только идея ученого. Интерес. Жажда. Того, кто прятался под кожей, рычал от нетерпения столкнуться с неизвестной силой лицом к лицу. Зеленая искра в глубине глаз не гасла.

— 18 ноября 2020 года —

      Холмы вокруг Крайцберга встретили их ледяным дыханием осени. Ветер выл, как загнанный зверь, рвал волосы и полы куртки Барбары. Перед ними – ничто. Воздух, искаженный невидимой тяжестью, мерцал, как над раскаленным асфальтом. Барьер. Он не гудел, не светился. Давил. Свинец в крови. Чугун в костях. Каждый шаг к невидимой стене отзывался тошнотой и звоном в ушах. Пурпур внутри Барбары сжимался в испуганный комок, как зверёк в клетке. Рядом стоял Брюс– неловкий колосс в спецкостюме собственного пошива, нашпигованный датчиками, жужжащими, как разъяренные шершни. На его шее, выше воротника, зеленоватый отлив кожи пульсировал. Халк чуял преграду – мощную, чуждую – и бушевал так, что глухой рёв отдавался в сжатых челюстях Беннера. — Не пробить.       Прошипела Барбара, сжимая виски. Знакомая свинцовая усталость накатывала волной, ноги подкашивались. — Пробовала. Он... живой. Поглощает. Отражает. Ломает.       Она подняла руку, сгустив энергию в тёмно-синюю, отливающую фиолетовым, сферу— гневную, шипящую, как масло на сковороде. Выстрелила. Энергия рванулась к барьеру – и рассыпалась в ничто, как стеклянный шар о броню. Искры угасли в холодном воздухе, оставив запах озона и поражения. — Видишь? Сплошное нет.       Брюс не отрывался от экрана портативного ноутбука. Графики плясали сумасшедшим танцем – пики, провалы, линии, рвущиеся за пределы шкалы. Его глаза, за стеклами защитных очков, горели нечеловеческим азартом. Голос прорвался сквозь стиснутые зубы, грубый, с подводным гулом – борьба с тем, кто рвался наружу: — Не пробить силой. Кулаком.       Он резко повернулся к ней, костюм скрипнул. Зеленоватый отлив на лице стал ярче, однако инициатива Халка в этом вопросе не добавляла очков страха. — Но если не ломать? Не бить? Если... расплавить? Локально. Как лед – не долбить, а нагреть точку. Точку опоры в самом нутре этой... штуки.       Брюс ткнул пальцем в мерцающий воздух перед ними. Палец дрожал. — Не выпускать пурпур наружу. Не пытаться поглотить барьер. Изменить его состояние. Здесь. Сконцентрируйся. Не на прорыв. На... трансмутацию. Фазовый переход.       Слова ударили, как ток. Не стена. Вязкая субстанция. Мерцающая, плотная, как нефть. Не кулак. Игла. Раскаленная добела. Барбара закрыла глаза, отбросив старую ярость и страх. Вдох – ледяной, колючий. Выдох – клубящийся паром в осеннем воздухе. Внутри – не снаряд. Луч. Тончайший. Острый как бритва. Раскаленный до белого каления в самом ядре. Она вытянула его из себя – не выстрелом, а бесконечным, мучительным движением. Пурпурный свет сконцентрировался в нить, тоньше волоса, ярче сварки, уперся не в преграду, а в самую суть барьера, в его мерцающую, нефтяную плотность.       Сопротивление оказалось чудовищным. Не удар – раздавливание. Каждая клетка тела взвыла. Мускулы свело судорогой, будто клетки прожаривались на электрическом стуле. Кости скрипели под невидимым прессом. В голове завывала буря, сметая мысли, оставляя только боль и белую горячку усилия. Но она чувствовала! Там, где луч-игла вонзился в невидимую массу, пошла рябь. Темное пятно. Небольшой участок барьера начал... колыхаться. Темнеть ещё больше. Становиться менее плотным. Тягучим. — Да!       Рык Брюса прорвался сквозь вой ветра. Он смотрел на экран, где одна из линий рванула вверх, зашкаливая. — Держи! Точка кипения! Она здесь!       Барбара впилась зубами в губу, вкус крови – медный, металлический. Мысленно толкнула. Не луч. Жар. Всю ярость страх и тоску по ответам – в эту точку, в чернеющую, пульсирующую язву на лице небытия. Раздался звук. Не грохот. Не взрыв. Хлюп. Тихий. Влажный. Отвратительный, как прорыв гнойника. Барьер порвался. Брешь. Маленькая, размером с ребенка, края которой колыхались, подобно масляной плёнке нефти на поверхности воды. Мерцающей, липкой, отвратительно живой. Холодный ветер тут же рванул внутрь, в запечатанный ужас Крайцберга, унося с собой запах тлена и пыли.       А в свободной руке Барбары, не поднятой для удара, из ничего – из воздуха, из самой дыры в барьере – сгустилось. Заструилась капля. Тяжелая. Густая, как ртуть. Мерцающая. Не просто фиолетовая, а… двойственная. Глубокий, космический фиолетовый и абсолютная, пожирающая свет чернота одновременно. Она пульсировала в ладони— тепло и ледяной холод волнами, живая и мертвая, материя и смерть в одном сгустке. Кровь Крайцберга. Жидкая. Барбара смотрела на неё, обессиленная до дрожи в коленях, пока сердце колотилось бешеным молотом в грудной клетке. Прорыв. Не победа. Ключ. Мерцающий, тяжелый, дышащий в ладони холодом пустоты и теплом космической пыли. Брюс замер, глядя на каплю. Его датчики взвизгнули в унисон. В глазах, где боролись две личности, горел одинаковый, ненасытный голод. Жажда разгадки.

— 2 марта 2021 года —

      Запах висел в доме плотный, почти осязаемый: лук, зажарившийся до угольков в сковороде с салом(то шипело, как раздавленный таракан), приятный дух жареной картошки и кисло-сладкий пар от только что вынутого из духовки ржаного хлеба. Барбара выключила плиту, мир качнулся – тишина после гула газа показалась оглушительной. На столе уже стояла миска с хрустящими огурцами, плавающими в уксусе как бледные трупики. Брюс возился с ножами и вилками, его движения – все еще чуть скованные, как у медведя в посудной лавке, но уже без прежней дрожи в пальцах. Синтез. Лучше. Не идеально, но держится. Он молча протянул ей тарелку, на которой грубо нарезанный хлеб напоминал обрубки дерева. В его глазах – усталость, но и какое-то новое, осторожное спокойствие. Лабораторный хаос в гостиной казался далеким кошмаром за дверью.       Стук прогремел, как выстрел из крупнокалиберного. Не в дверь, а словно по ребрам. Йода взвыл под столом. Барбара замерла, кухонное полотенце в руке вдруг стало тяжелым свинцовым фартуком. Брюс нахмурился, зрачки на миг сузились – в них мелькнул не интеллект, а оценка угрозы. Халк? Или просто ученый, вырванный из тишины собственных мыслей?       Барбара открыла. На пороге – они. Наташа Романофф и Стив Роджерс. Стояли в луже мартовской слякоти, но казались вырезанными из другого, более резкого измерения. Улыбки. Наташина– быстрая, как укол шпильки, чуть застенчивая лишь в уголках губ. Стива – шире, честнее, но глаза метались между Барбарой и тенью в дверном проеме за ней. Годы разлуки висели невидимым грузом. — Что, даже не пригласишь войти старых друзей?       Первая нарушила тишину женщина, шагнув вперед без приглашения. Её объятие было быстрым, точным, как захват ниндзя, пахло дорогим кожаным пальто и снегом с гор. — Услышали, вы тут целую академию наук в сарае развернули. Решили проверить, не угрожает ли Бакнангу ядерный гриб. — Сарай обиделся бы.       Улыбнулась Барбара, голос сделался хриплым от неожиданности. Объятие от Стива было жестче, короче – мужской одеколон, старое, но проверенное мыло, и что-то неистребимо капитанское под всем этим. — Заходите. Как раз сооружали ужин для научно-исследовательского отдела картофелеводства. Доктор Беннер– наш главный агроном.       Брюс кивнул с порога кухни, неловко махнув ножом, как дубиной. — Капитан. Нат. Неожиданно.       За столом, под треск дров в печи(Барбара топила больше для для атмосферы), разговор тек, как густой, непрозрачный сироп. О погоде – мартовский ветер выл за окном, как потерянная душа. О Морган– Пеппер прислала фото: кроха в синем комбинезоне, лицо довольное, как у юного гения, но глаза – чистые звезды Тони. Барбара показывала снимок – её палец оставил жирный отпечаток на экране. — Он всё еще боится её уронить?       Спросила Наташа, и в голосе прорвалось что-то теплое, тающее, как снег на печной трубе. — Как огня.       Улыбнулась Шульц, часто моргая от смущения. — Носит на подушке, как хрустальную вазу. А она ему в бороду плюется пюре. Баланс сил.       Смех. Напряжённый, но настоящий. Брюс ковырял вилкой картошку, его внимание то прилипало к разговору, то уходило внутрь – следил за тигром под кожей? Наташа положила вилку. Звонок металла о фарфор прозвучал ударом гонга. Веселье схлынуло. — Ладно, шутки в сторону.       Её голос стал гладким, холодным, как лезвие. Взгляд уперся в Барбару. — Чем помочь? Серьезно. Чувствую, ты копаешь что-то... большое. Тяжелое. И пахнет оно не пирогами.       Тишина. Сало на сковороде остыло, превратившись в сальные камешки. Барбара почувствовала, как Брюс напрягся рядом – не физически, но ментально, став отсвечивать синеватым. Ожидание. Стив смотрел на хозяйку дома, а его взгляд открытым открытым, как дверь сарая: «Говори. Мы здесь. Мы поможем.»       Барбара покачала головой. Приподняла уголки губ. Улыбка получилась кривой, как покосившаяся калитка соседа напротив.        — Спасибо. Правда.       Она провела ладонью по шершавой скатерти, смахнув невидимые крошки. — Но моя война сейчас... она не с людьми в масках. Не со злодеями с планетарными амбициями. Моя война— с пылью архивов. С формулами, которые не сходятся. С сорняками, что растут на костях.        Она кивнула в сторону заваленной коробками гостиной. Йода спал на самой высокой. — Это... кабинетная работа. Тихая. Грязная. Скучная для супергероев.        Взгляд скользнул по лицам. — Но если вам вдруг захочется передышки... сменить бои мирового масштаба на битву с этим штруделем…       Барбара ткнула вилкой в десерт, кроша золотистую корочку, — Или переночевать под крышей, где самое страшное существо – кот под кроватью... Комнаты готовы. Моя. И...        Голос дрогнул, стал тише, уязвимее. — И Верены.       Слово вылетело, как пыль из старого чемодана. Убирая сестрину комнату для гостей, она вытерла пыль не только с мебели. Соскребла её с тяжелого, холодного камня, что годами лежал на груди. Камня вины? Тоски? Невыплаканного горя? Не важно. Он был там. — Мы за штрудель.       Быстро сказал Стив, ловя падающее настроение. — И за диван. Если он выдержит.       Он усмехнулся, и в его улыбке была вся непоколебимая и немного наивная доброта, присущая Капитану Америке. — Диван на троих – это вызов.       Добавила Наташа, её взгляд смягчился. — Принимаем. А штрудель... посмотрим на его боевые качества.       Они говорили до глубокой ночи. Ни о чем и обо всем. О планах Стива и Наташи – туманных, как лужа за окном («Может, Север? Или Юг? Пока... восстанавливаемся»). О том, что Скотта(того самого, который превращался в великана) они тоже потеряли. О том, что кофе в Бакнанге удивительно крепкий. Брюс оживился, рассказывая о свойствах крайцбергской почвы. Его глаза горели научным азартом, лишь изредка затемняясь проблеском зеленого. Барбара слушала, смеясь, но камень в груди лишь слегка сдвинулся, не исчез.       Наутро, выйдя в сад с жестяной кружкой кофе (горячего настолько, что нагрел кружку до слабого ожога пальцев) Барбара замерла на пороге. Картина перед взором предстала такая: старая вишня, голые ветви которой закрывали небо, но почки уже набухли, обещая зелень. Под ним – садовый столик, покрытый инеем. За ним – Стив и Наташа. Сидели близко. Не касаясь друг друга, но пространство между ними было теплым. О чем-то тихо говорили. Роджерс жестикулировал, рассказывая что-то, Романофф же слушала, подперев щеку рукой с тенью улыбки на губах. Лучи восходящего солнца, еще холодные, но почти золотые, цеплялись за их волосы и складки одежды. Спокойствие. Не героическое, не выстраданное– простое. Человеческое. Мир на миг. Зато какой.       Барбара помахала им рукой. Наташа подняла взгляд, улыбнулась – на этот раз широко, без острых углов. Стив кивнул, а его лицо в утреннем свете казалось как никогда молодым, без морщин тревоги. Девушка развернулась на пятках. Не стала нарушать этот хрупкий мир. Вошла обратно в дом, в запах кофе и вчерашнего ужина. Варить ещё одну порцию. Для Брюса. Для своей войны с пылью и формулами. Камень в груди все ещё на месте, но солнечные лучи на спине через открытую дверь грели теплым теплом. На мгновение мир не казался таким уж враждебным. Просто... сложным. Как эта капля энергетической крови в их лабораторном холодильнике.

— 1 июня 2021 года —

      Дверь распахнулась до первого стука. Воздух запах дорогим кондиционером и… детской присыпкой. Контраст ударил по нервам: после пыльных архивов Бакнанга, после жидкого кошмара Крайцберга – эта небрежность и лёгкость казалась декорацией из другого сна. — Барбара!       Пеппер. Чуть тоньше в лице, тени под глазами – сероватые, как сталь после остывания. Но в глазах свет. Настоящий. Она схватила Барбару в объятия. Пахло дорогим кремом, кофе и… молоком. Грудь женщину упруго прижалась к гостье. — Не опоздала?       Барбара выдавила улыбку, чувствуя, как камень в груди (тот самый, с краюхой сестриной пыли) шевелится. — Ни секунды! Она только проснулась. В игровой. Иди!       Пеппер схватила ту за руку, потащила по деревянному полу. Её ладонь была горячей, чуть влажной. Усталой, но крепкой.       Игровая представляла из себя царство мягких кубиков и плюшевых монстров. Посреди ковра цвета ядреной клубники— она. Морган Старк. Год с хвостиком. Сидит, как королева крошечной вселенной, сжимая в кулачке плюшевого дракона. Большие, бездонные глаза – точь-в-точь как у Тони – поднялись на незнакомку. Не испуг. Изучение. Как инженер разглядывает новый, сложный агрегат.       Барбара замерла на пороге. В горле – ком. Она опустилась на корточки, стараясь казаться меньше. Не угрозой. — Привет, букашка…       Голос сорвался в шепот. — Я Барбара. Твоя… временная нянька.       Морган хмыкнула. Потом решительно потянула к ней ручонку. «Смельчак.»       Пеппер, стоявшая сзади, мягко подтолкнула подругу: — Бери. Руки у меня сегодня как чужие. А тебе надо привыкать играть с сестрёнкой.       Слово «сестрёнка» ударило под дых, теплое и острое, как нож в масле. Сестра. Не кровная. Старшая. В этой вычурной, исковерканной вселенной– кто-то назвал ее семьей. Камень в груди дал трещину. Она осторожно, как сапер бомбу, взяла Морган. Легкая! Теплая гиря жизни. Пахло молоком, чистотой и… будущим. Что-то внутри Барбары дрогнуло, ледяная скорлупа затрещала с гулким «хрясь!». — Ну что, командир?       Барбара подбросила девочку вверх – легко, как пушинку, сила пурпура сработала на автопилоте, без мысли. Краем глаза она уловила, как Пеппер даже не дёрнулась, расплывшись в улыбке. — Полетели?       Морган вскрикнула. Не от страха, а дикого восторга. Заливистый, пузырящийся смех заполнил комнату, смывая стерильную тишину. Барбара закружилась, держа малышку крепко. Младшая Старк смеялась, вцепившись в её волосы, пока прижималась тёплыми животом к груди новообретённой родственницы. — Как и обещала… фокус.       Прошептала Шульц, останавливаясь и хитро хмыкнув. Она подняла свободную руку. На ладони – ничто. Потом – щелчок в сознании. Тончайшая нить лаванды, сжатая до волоса. Над ладонью родились искры. Не шаровые молнии, а самые настящие бабочки. Крошечные, мерцающие фиолетовым светом, с прожилками черной бесконечности. Они трепыхались, рассыпались дождем искр, угасая в сантиметре от кожи.       Морган ахнула. Захлопала в ладоши, пытаясь поймать неуловимый свет. Потом схватила Барбару за указательный палец – цепко, по-хозяйски. И загудела, густо, как маленький моторчик: — У-у-у! — Вот так фокус, да?       Пеппер опустилась рядом на ковер, усталость на миг смыло с ее лица. Она достала телефон: — Смотри, какие ты была.       На экране – крошечная Морган, сморщенная, как инопланетный слизень, в синей шапочке. — А это – твой папа впервые взял тебя на руки...       Барбара смотрела на фото. На Тони – застывшего, неуклюжего, с глазами полными ужаса перед хрупкостью жизни. А сейчас… Морган уже жевала палец, густо хрюкая от смеха, когда светящийся экран менял картинку.       В дверях показалась тень. Шульц ощутила затылком знакомую энергетику. Тони. В засаленной майке, с разводами машинного масла на щеке. Тени под глазами– глубокие, как шрамы. Он замер, опершись о косяк. Взгляд – выжженный, усталый. Увидел Морган на руках у Барбары. Увидел ее смех, доверчиво вцепившиеся в чёрный палец ручонки. Увидел Пеппер на ковре, смотрящую на них с мягкой улыбкой. «Его девчонки». Все трое. — Тётя Твайлайт в боевом режиме, я погляжу?       Голос Тони был хриплым, но в нем не было привычной стальной струны. Просто… человеческим. Он вошел, не скрипя ботинками по идеальному полу. Чмокнул Морган в макушку (та заворчала, не отрываясь от необычного пальца), потом присел рядом с Пеппер, положив руку на плечо. Смотрел, как Барбара выпускает новый рой светлячков-бабочек. Фиолетовый свет играл на коже, смывая часть усталости и машинного масла. — Ещё совсем немного и мы будем отдавать Флурри Харт под твою ответственность.       Барбара ловила светлячков вместе с Морган, чувствуя на себе взгляд Тони. Не оценку. Не анализ угрозы. Признание. Тяжесть КНРМ, ледяное дыхание Крайцберга, пыль чужих смертей – все это отступило, сжалось до крошечной, жужжащей точки где-то на периферии. Здесь, сейчас, с теплой малышкой на руках и её заливистым смехом, звонким как колокольчик, в комнате пахнущей молоком и будущим – она просто Барбара. Твайлайт. Сестра. Камень в груди растаял, оставив после себя теплое, влажное пятно, похожее на счастье.

— 23 июля 2021 года —

      Воздух Крайцберга был густым, как бульон из пыли и тишины. Солнце, пробивавшееся сквозь чахлую листву на окраине, не грело– лизало кожу холодным языком. Брюс шагал впереди, его усовершенствованный костюм жужжал тихой молитвой цикады. Он наклонился к кусту бузины, черные ягоды которой висели, как застывшие капли дегтя.        — Шестнадцатый образец. Энергетический фон стабильно аномальный, но... пассивный. Как спящая змея.       Он аккуратно срезал веточку и с помощью пинцета положил в пакетик. — Интересно, варенье из нее было бы фиолетовым?       Барбара усмехнулась, смахивая липкую паутину пота с лица. Она шла без костюма – ее броней был энергетический щит, тихо клокотавший над кожей, как предвестник грозы. — Фиолетовым и радиоактивным. Бабушка варила сироп по народному рецепту такого цвета– от кашля. Говорила, что после ложки кашляешь так, что душа вылетает, зато потом... не кашляешь вообще. Никогда.       Она пнула ржавую банку. Звякнуло жалобно. — Оптимизм по-крайцбергски, заказывал?       Брюс фыркнул, убирая пробирку. Его синтез сегодня был удивительно гладким – лишь легкий зеленоватый отсвет на скулах выдавал внутреннего квартиранта, с которым он планируешь объединение. — Такой оптимизм оптимизмом-то не назвать. Иди сюда, посмотри на этого скромнягу.       Он указал на невысокий сорняк у самой тропы. Тонкие стебли, раскидистые листья, как у папоротника, с серебристой изнанкой, будто подернутой инеем из звёзд, а также маленькие голубые цветочки. — Знакомо? Местный бич?       Барбара наклонилась, присмотрелась. Что-то... ёкнуло в глубине памяти. Смутное, как пятно на старой фотографии. — Вроде... папоротник? Только с каким-то необычным напылением? Странно.       Она потянулась, чтобы сорвать сорняк. Пальцы коснулись прохладного стебля. Солнце, словно расплавленное золото, пробивалось сквозь густую листву высокогорного леса, окрашивая тропу в причудливые узоры света и тени. Летний день дышал жаром, заставляя воздух вибрировать над прогретыми камнями. Льюис и Барбара неспешно поднимались в гору, наслаждаясь прохладой, которая всё еще царила под сенью вековых деревьев. Вдалеке слышалось негромкое пение птиц и шелест листьев, создавая мелодичный фон для их неспешной прогулки. Барбара, с развевающимися по ветру каштановыми волосами, немного отставала от отца, её взгляд был прикован к миру вокруг. Она рассматривала каждый цветок и камень, словно стремясь запечатлеть в памяти все краски этого чудесного места. — Папа, смотри! Воскликнула она, указывая на небольшой каменистый участок у тропы. — Какой красивый цветок! Что это? Льюис, высокий мужчина с добрым лицом, тронутым морщинами от солнца и улыбок, подошел ближе, поправляя очки. Его взгляд задержался на кустике, напоминавшем папоротник, чью вершину украшали маленькие, небесно-голубые цветы. — Да, Барбара, это Eryngium montanum Произнес он, слегка наклонившись, чтобы лучше рассмотреть растение. — Или просто Эрингиум. Он довольно распространен здесь, в горах. Барбара, с детским любопытством, склонила голову. — А почему он такой колючий? Спросила она, касаясь кончиком пальца одного из заостренных листьев. Льюис улыбнулся, глядя на дочь с теплотой. — Это его защита. Колючки не дают гусеницам и другим вредителям его съесть. Природа очень мудро все придумала. Завороженный, Льюис наклонился к цветку, чтобы вдохнуть его аромат. — Действительно интересный запах. Пробормотал он, втягивая в себя воздух. — Травянистый с легкой смолистой ноткой. Мужчина глубоко вдохнул, не подозревая, что в этот самый момент смертельный яд, скрытый в нежном благоухании, проникал в его организм. — Папа, что это за пятнышки на нем? Голос дочери вернул его в реальность. Она указывала на небольшие светло-фиолетовые крапинки, усеивавшие на листьях Эрингиума. Льюис выпрямился, его взгляд был рассеянным, словно он находился где-то далеко. — Это просто пыльца, Барбара. Ответил он, стараясь объяснить дочери, которая слишком всем интересовалась, как можно понятнее. — Не переживай. Скорее всего, животные его толкали, когда проходили мимо, и поэтому пыльца осыпалась. Наступила короткая пауза. Мужчина посмотрел на Барбару, и его сердце сжалось. Она выглядела уставшей, бледной, несмотря на румянец от горного воздуха. — Барбара, рыбонька, может быть, присядем отдохнуть? Ты сегодня какая-то бледная. Младшая Шульц опустила взгляд. — Я в порядке, папа. Ответила она тихо, с грустью в голосе. — Просто… немного устала. Льюис присел на большой камень, поросший мхом, и пригласил ту сесть рядом. Он обнял ее, прижав к себе. — Знаешь, Барбара, ты у меня очень сильная девочка. Ты пережила такое… что не под силу вынести многим взлослым. И ты обязательно будешь здорова. Барбара прижалась к отцу, ища в объятиях утешение и поддержку. — Я знаю, папа. Прошептала она. — Я стараюсь. Льюис снова посмотрел на Eryngium montanum. Он видел в красивый, стойкий цветок, не зная, что тот скрывает смертельную опасность. — Этот Eryngium очень стойкий, дорогая. Как и ты. Он поцеловал Барбару в лоб, чувствуя её теплое дыхание. Взгляд снова упал на цветок, не подозревая, что именно этот момент, наполненный любовью и нежностью, станет роковым в его жизни. Льюис ещё не знал, что вдохнул смертельный яд. Больница. Белые стены. Отец за стеклом, подключенный к аппаратам. Мать плачет, сидя в коридоре. Барбара сидит рядом, гладя мамину ногу. Тело ломит, как после падения с велосипеда. Горло першит. Во рту – тот же привкус. Озон. Медь. Эрингиум. Отец не выходит. Его болезнь оказалась сильнее. Её саму – отпускают. С ослабленным иммунитетом. С памятью, как решето. С забытым названием сорняка... — ...БАРБАРА! ДЫШИ! Черт возьми, ДЫШИ!       Рык Брюса, грубый, полный животного ужаса, разорвал прошлое, как бумагу. Его руки – огромные, горячие, с едва заметной змеиной зеленью под кожей – впились в её плечи, тряся. Она стояла, согнувшись пополам, пальцы мертвой хваткой вцепились в стебель сорняка. Горло горело. Во рту – привкус меди и озона. Тот самый. Детский ужас леденил кровь. — Что... что с тобой?!       Беннер почти кричал, его глаза метались между лицом девушки и сорняком. Зеленый зверь под кожей бушевал, чуя угрозу, вонь чужой энергии. — Ты посинела! Не дышала! Как... как при анафилактическом шоке! Что это?!       Барбара с хрипом втянула воздух. Легкие горели. Она разжала пальцы. Стебель оказался сломан, из двух половинок выступил липкий, мутный сок. Запах ударил в нос – горечь папортника, озон... и память.        — Эрин… гиум…       Проскрипела она голосом-ржавой проволокой. — Отец... назвал... Вдохнул... пыльцу... случайно…       Барбара сглотнула ком горечи, указывая дрожащим пальцем на мелкие цветки. — Его грипп... КНРМ. Так он... заразился. Ненамеренно…       Шульц подняла глаза на Брюса, в его взгляде, где боролись ученый и чемпион, теперь бушевала буря ужаса и прозрения. — Он умер... Я... выжила. Память... стерло. Но это...       И ткнула пальцем в сок на руке. — ...тело помнит. Легкие помнят.       Брюс замер. Весь. Даже жужжание сканера в его руке (он неосознанно навел тот на сорняк) стихло. Потом прибор взорвался истеричным визгом. Светодиоды залились кроваво-алым. Беннер не смотрел на экран. На Барбару. Потом на сорняк. Его лицо стало маской научного безумия. — Ключ...       Прошептал он. Голос был чужим. Гладким. Опасным. — Не фильтр. Переносчик. Вектор заражения.       Брюс резко рванулся, падая на колени у куртины сорняков. Его сканер тыкался в землю, в стебли, в цветы. Визг не прекращался. — Пыльца... Споры? Клетки... Барбара! Они содержат концентрированную форму аномальной энергии! Биологический накопитель!       Учёный выхватил стерильный пакет, лопатку. Руки дрожали, но не от слабости. От лихорадки открытия. — Нам нужны все образцы. Корни – особенно! Почва вокруг! Цветы – в герметичные контейнеры! Сейчас же!       Барбара смотрела на Эрингиум. На голубые звездочки-убийцы. На призрак отца, вдыхающего пыльцу в солнечном лесу. Она достала складной нож. Лезвие щелкнуло, холодно блеснув в мертвом свете Крайцберга. С шипением электричества вокруг девушки вновь образовался пурпурный щит. — Тогда копаем, доктор.       Ее голос был пустым, как окна домов вокруг. — Копаем, пока не соберем всю эту... заразу. Каждый корешок. Каждую пылинку.       Барбара нагнулась к первому кустику, острое лезвие нацелилось под корень. Детский голос в голове визжал, подсказывая, что нужно было сказать: «Не трогай! Не вдыхай!». Ученый в ней пересилил. Лопата Брюса уже вонзалась в землю, выворачивая комья почвы, пахнущей горечью. Они копали. Не образцы. Могилу былой невинности. И колыбель новой, страшной правды. Воздух звенел от визга сканера и памяти о последнем кровавом кашле Льюиса Шульца.

— 3 августа 2021 года —

      Холодильник гудел, как умирающий шмель в банке. Воздух в импровизированной лаборатории (бывшая гостиная, теперь больше похожая на свалку высоких технологий и картонных склепов Крайцберга) вонял озоном, жжёной пластмассой и… горечью. Горечью сорняка, чьи высушенные, ядовито-серебрянные образцы лежали под стеклом в стерильных боксах, как трофеи безумного ботаника. Барбара сидела посреди бумажного цунами: распечатки геномных последовательностей лежали поверх графиков энергетических спектров, а те, в свою очередь, душили пожелтевшие страницы дневников отца и чудом уцелевшие родословные книги Шульц. Хаос. Но хаос, спрессованный в жгучую, неумолимую логику. Голову раскалывало. Руки дрожали – не от страха, от истощения. Три ночи без сна? Четыре? Время сплющилось в липкую массу кофеина, цифр и этого вездесущего горьковатого привкуса на языке. — Барбара!       Голос Брюса пробился сквозь гул центрифуги, перемалывающей очередную порцию корней Эрингиума. Он стоял у электронного микроскопа, прислонившись лбом к холодному корпусу. Его собственные руки покрыты мелкими царапинами (урон от войны войны с пробирками), а под глазами – фиолетовые тени, почти совпадающие по цвету с сжатой энергией. Синтез трещал по швам; зеленоватый отлив на шее пульсировал чаще, но Халк молчал. Даже ему, похоже, требовалась передышка. — Барбара, рука! Дай образец SPT-7! Корень, продольный срез!       Названная вздрогнула, чуть не опрокинув стакан с остывшим кофе(пятым за утро). Ее пальцы нащупали нужную пробирку в холодильнике – холодную и скользкую. Она протянула. Кисть дрогнула. Пробирка выскользнула, описав дугу в воздухе. Брюс поймал ту в последний момент, ловко, как мяч. Его взгляд, красный от напряжения, встретился с чужим. Ни упрека. Только зеркальное отражение их общего состояния: на грани. Они падали – физически, мысленно. Но падали вперед, вглубь тайны. — Спасибо.       Хрипло пробормотал Брюс, уже вставляя образец под иглу микроскопа. — Концентрация… адская. Смотри.       Он отступил. Барбара прильнула к окуляру. Мир сузился до лабиринтов клеточных структур. И там, в ядре, причудливо встроенные в ДНК, как вирусные диверсанты – крошечные, мерцающие фиолетово-черные кристаллы. Энергия? Материя? И то, и другое. Крайцберг в миниатюре. — Ретровирус.       Прошептала девушка, голос скрипел, как несмазанная дверь. — КНРМ. Крайцбергская Нейрогенная Ретровирусная Мутация. Не просто болезнь. Инфекция. Встраивается в ДНК… поражает нервную систему… мозг…       Она оторвалась от окуляра, чувствуя, как знакомый страх (ее собственный, отцовский, мамин, Верены) сжимает горло.

***

      Брюс стоял у огромной маркерной доски, завешанной схемами, графиками, фотографиями. Указка в его руке дрожала не от Халка – от чистой научной лихорадки. Халк, казалось, затаился, наблюдая, восхищаясь разгадкой изнутри. — Триста лет назад…       Беннер ткнул указкой в верх доски, где красовалась схематичная звезда с трещиной.        — Осколок Камня Силы, предположительно, упал на землю. Здесь. Мутировал почву… растения… особенно эту гадость!       Указка обрушилась на фотографию Эрингиума и его цветков-ловушек. — Но главное – потом появился он. Пришелец. Сильный, но раненый. Он искал, но не нашел осколок… А потом…       Указка скользнула вниз, к развороту древней родословной книги Шульц, привезенной Наташей. Плотная бумага, выцветшие чернила. — …Он встретил её. Анну Шульц. Остался. Любовь. Дети. Начало рода. Вашего рода, Барбара.       Брюс обернулся, его глаза горели в полумраке комнаты. — Кровь пришельца и человека. Кровь, впитавшая энергию Камня через поколения… через эту самую землю… через эти растения. КНРМ – это не просто вирус. Это ваша генетика. Наследственная. Как цвет глаз… или предрасположенность к этой… звездной проказе. Поэтому другие никак не могли заразиться этим.       Барбара подошла к доске. Смотрела на схему древа. Столько Шульцев. Столько браков между кузенами, троюродными сестрами… Инцест. Намеренный? Для «чистоты крови», пытающейся удержать ускользающую инопланетную искру? Или просто тупик захолустной жизни? Она содрогнулась. — И я…       Голос её стал тихим. — На сотые доли процента… инопланетянка? Продукт… инцеста и звездной пыли? — Генетически – да. Но ключ к твоей силе, Барбара, не только в этом.       Указка перелетела на другой лист – распечатку ДНК-анализа с яркими маркерами. — Чернобыль. Твоя мать, Елена Зайцева. Её облученный, мутировавший геном.       Мужчина ткнул в помеченный участок. — Он активировал то, что дремало в тебе веками! Сделал твою нервную систему… твой мозг… совместимыми с КНРМ на уровне, недоступном другим Шульцам! Ты не просто перенесла вирус. Ты интегрировала его. Симбиоз.       Брюс сделал паузу, его дыхание стало тяжелее. — Ты – уникальный сплав. Звездной пыли, Камня Силы… и человеческой трагедии. Чернобыля. КНРМ влияет на тебя потому, что ты и есть его идеальный носитель. Его источник. Хозяйка. Отец… он заразился случайно. Вдохнул пыльцу на прогулке. Его кровь была достаточно «звездной», чтобы вирус прижился… но недостаточно сильной, чтобы контролировать его. Он сгорел. Другие родственники… их гены позволили вирусу убить их, поэтому после 1982 нет никаких записей и уведомлений. Ты… твоя мать, её мутация… дали тебе шанс. Ценой памяти. Ценой нормальности. Ценой инвалидности, которая мешает жить… но дает силу.       Тишина повисла густой, тяжелой тканью. Йода под столом тихо посапывал. Гул оборудования казался единственным звуком во вселенной. Барбара отвернулась от доски, от этих схем ее проклятого-благословенного наследия. Подошла к окну. За ним— сад. Спиральные грядки, где она пыталась вырастить мир. Кот, свернувшийся клубком на траве, грел пузо под солнцем. Она – пришелец. И человек. Жертва Чернобыля и Камня Бесконечности. Продукт любви, инцеста и радиации. Носитель вируса, ставшего частью её сути.       Барбара обернулась. Лицо было бледным, но глаза – сухими. Горящими. Не со слезами слезами. Пониманием. Горьким. Сложным. Но её. — Значит…       Голос последней из Шульц звучал громко в тишине, четко, как удар молота по наковальне. — Я не больна. Я – эволюция? Следующий шаг.       Барбара посмотрела на Брюса, на его усталое, но ликующее лицо, на зеленоватый отсвет на шее, где Халк, возможно, ухмылялся их открытию. — Доктор, налейте нам кофе. Самого крепкого. Пора обсудить, что делать с этой… звездной пылью и вирусом в моей крови. И как заставить это всё… помогать мне в полном объёме, а не жить на правах паразита.       Девушка подошла к столу, разгрому бумаг и графиков. Подняла упавшую ранее пустую пробирку. Больше ничего не упадет. Пора строить из осколков правды новую реальность.