Клан и предрассудки

Stray Kids - Taste

Сакура лежит и считает слезинки. Кап-кап. Кап-кап — весенний стук капели по подушке. Первый раз с тем, кого не просто не любишь — люто ненавидишь всей своей разодранной душой. С этого самого дня — навсегда. Пусть мама хоть с ума сойдет, пусть досточтимые старцы и важные заданные носы утрутся всем своим треклятым кланом вместе со своими ублюдскими обычаями. Пусть засунут их себе в свои квадратные задницы и сами занимаются подобными дикостями. Впредь она больше такого не позволит. С этого дня она… Она… Сакуру душит. Ни глотка воздуха спёртым горлом. Её тело — больше не её. Её сердце — никому, на самом деле, не нужно. Её жизнь теперь превратится в лютый кошмар, и всё — по собственной глупости. Мелкие жалостливые капельки падают на белоснежный холод шёлка прямо из глаза. Когда плачешь, лёжа на боку, соль проникает везде: из глаза — в глаз, сбегает по носу, затекает в ноздри и ухо и щекотит, не давая сосредоточиться на воспевании трагедии. Сегодняшний день должен был сделать её счастливой, а, вместо этого, стал худшим началом в истории. Первая брачная ночь обязана была стать сказкой, а обернулась ужасом. Ожидание и реальность не совместились настолько, что Сакуре кажется, будто это не с ней. Вот сейчас знакомая твёрдая рука тряхнёт её за плечо и выдернет из затянувшегося сна. Она провалится в черноту любимых глаз, вглядится в строгое лицо и всё снова станет, как прежде. Но ничего не происходит. Ни спустя минуту, ни спустя пять. Из смежной ванной комнаты раздаются звуки падающей воды. Она плещется, шумит и исчезает в стоке, забирая с собой безжалостную доброту того, кто стоит там, под тёплыми струями, оставив её предаваться своему горю. Смывает с него все малейшие следы физической близости. Сакура мёрзнет и машинально подтягивает колени к груди, укрываясь рукой вместо одеяла. Раздражается, потому что обещала себе не двигаться. Словно этот шаг кто-то заметил бы и счёл актом протеста. Словно он поставил бы какую-то точку, и эта точка была бы — её. Церемония была великолепна. Прекраснее всех самых смелых девичьих ожиданий. Саске в традиционной одежде выглядел слегка нелепо, но во влюблённых глазах Сакуры это не казалось недостатком. Да и что значит одежда, когда важнее всего то, что под ней? Душа, конечно же. Большая и горячая. А не то, о чём… Впрочем, и это тоже важно. Мысли Сакуры перескакивали с одной на другую деталь, не успевая задержаться, и она пьянела от своей важности. Ровно до девяти часов. Стрелки, отделившие от циферблата ровный кусок, все оставшиеся минуты дальнейшего кошмара мелькали перед глазами. Первым с колен поднялся Фугаку-сама и слегка нетвёрдой походкой подошёл к молодым. Новоиспечённым мужу и жене. Поднял их жестом и в очередной раз благословил своей отеческой дланью. Саске благодарно склонял голову и был счастлив тому, что отец, наконец, доволен им. Первый из братьев — состоявшийся мужчина. Первый. И Сакура была счастлива видеть, что стала той, благодаря кому это осуществилось. Но счастью её суждено было разбиться о беспощадные шестерни клановых устоев. А для Саске это были последние мгновения, когда он мог довольствоваться положением «первого», потому что после того, как минутная стрелка перевалила часовой рубеж, он навсегда так остался вторым. Когда поглощающая тёмная тень нависла над ней, Сакура ещё непонимающе таращилась на свёкра. Шум в ушах дезориентировал её, и на какое-то время она выпала из настоящего, будучи не в силах понять, чего от неё хотели. А хотели от неё вполне конкретного: отделить приклеенные ноги от пола, покинуть людный зал и пройти в подготовленную спальню в самом конце широкого коридора. Не с Саске. Не с мужем и предполагаемым отцом будущего поколения семьи Учиха. А с Итачи. Его ладонь обожгла холодом. Сначала запястье — протащил по коридору. Потом талию — схватил в кулак слои накрученного оби и притянул, словно за страховочные стропы. Последний ожог перед начинающимся кошмаром: ладонь легла на шею. Сдавила, пугая, заставляя отчаянную влагу скапливаться в слёзных оттоках. В тот момент Сакура решила, что ей будет плохо. Заранее приготовилась к самому жуткому, что могло теперь с ней произойти. И поэтому горячее, влажное дыхание за самым ухом не отдалось в её теле ожидаемой волной, не вызвало дрожи и не заставило развернуться и броситься в объятия. Было лишь страшно. Итачи знал. Не мог не знать, и всё равно молчал. Они почти не общались, но ведь он мог, мог её предупредить. О том, что знал Саске, Сакуре даже не хотелось думать. Теперь, когда ей нужно было лечь в постель с тем, к кому она не испытывала никаких чувств, кого побаивалась и избегала, ей стало жаль себя. Жаль ту девочку, что так стремилась заполучить видного жениха. Ту, которая без памяти любила и слепо завела себя на этот жертвенный алтарь. Сама. Доверить незнакомцу, своё невинное тело — для этого Сакуре нужно было хотя бы выпить. Но пить ей не разрешили. А потому, чистая, как стёклышко, она не могла ни пошевелиться, ни слова сказать. Он делал всё сам. Если бы она могла сразу трезво оценить поведение Итачи, то, наверное, поняла бы всё гораздо раньше. Задумалась. Попыталась уговорить его, надавить на жалость, сыграть на чувствах. Придумать что-нибудь. Но Сакура была растеряна и тряслась в ожидании неизбежного стыда. Он запер дверь и перетащил к ней расписную ширму из угла комнаты, сказав, что так спокойнее. Приглушил свет, шепнув, что в полумраке ей будет легче. Подвёл к большой кровати и снова встал сзади, еле заметно касаясь плеча. От глубокого, гулкого голоса волоски на шее противно зашевелились. — Не надо, — Итачи мазнул по её щеке, смахивая быстрый ручеёк. — Это так же неизбежно, как и то, что луна каждую ночь появляется на небе. И то, что однажды ты сама ко мне придёшь, чтобы сделать это снова. Последние слова врезались в шею вместе с неожиданной нежностью. Он обжёг дыханием влажное от поцелуя место и снова припал к нему губами. Сакура содрогнулась, осознав, что вот уже оби лежит у её ног, а смелые руки скользят по телу. Он не спешил. Не заставил делать ничего из того, что ей представилось, когда она услышала из уст Фугаку свой приговор. Член клана, не связанный семейными узами, должен консумировать брак. Убедиться в девственности молодой супруги и проложить путь для облегчения будущего зачатия. Все эти слова набатом стучали в голове у Сакуры. Обезличенные формулировки, а за ними — унижение. — Сакура, — Итачи позвал её, когда она не обратила внимания на то, что кимоно соскользнуло с напряжённых плеч. Заправил ей за ухо прядь волос, два или три раза вернувшись за тонкими волосками, прилипшими к мокрой щеке. — Не бойся. Его взгляд скользнул по почти обнажённому телу, прикрытому лишь небольшими кусочками полупрозрачной кружевной ткани, и зажёгся яркими рубинами, блестнувшими в темноте. Сакуре пришла в голову безумная идея. — А т-ты можешь… можешь хотя бы сделать так, чтобы я ничего не почувствовала? Мольба в её глазах, неожиданная надежда и простая, искренняя вера в его помощь. Но сколько бы он ни успокаивал её словами, на деле милосердие ему было вряд ли свойственно. Или она попросту решила так, не получив того, чего отчаянно захотела. — Не могу. Его губы, мягкие, удивительно тёплые — чужие — украли её поцелуй. Прижались и выдернули его из приоткрытого рта, прихватив с собой самоуважение и гордость. Потому что Сакуре вдруг понравилось. Вспышка света озарила сгустившуюся темноту под опущенными веками, и она распахнула их, чтобы убедиться. Испуганно, вопросительно уставилась на Итачи, будто бы он мог знать ответ на её немой вопрос. — Что такое? — непонимающе спросил он. Хотела бы она знать. Но Сакура просто ждала, что он снова прижмётся губами, чтобы понять, показалось ли ей. Под веками снова вспыхнуло. Отозвалось где-то внизу живота покалыванием. Протянувшимся спазмом. Во второй раз он целовал глубже. Медленно прошёлся по верхней губе кончиком языка и вобрал в себя, посасывая. Снова коснулся языком, слизывая саднящее чувство, и скользнул им между зубов. Не оставляя выбора. Не давая оставаться в стороне. Заставляя отвечать. Подставляться под чувственные поглаживания и заигрывания. Обмениваться прикосновениями. Опомнившись, Сакура оттолкнула его со всей силы, швырнув через всю комнату. — Ого, — Итачи восстанавливал равновесие и усмехался, — кому-то нравится пожёстче? Спустя секунду он уже стоял вплотную, развязывая свой оби. Делал небольшие шажки, заставляя Сакуру отступать, пока она не упёрлась голенями в матрас. Она оглянулась машинально, а когда повернулась обратно, его одежда уже лежала у ног. Сакура сглотнула и запаниковала. Он сделал ещё шаг, и ей в живот уткнулся возбуждённый член. Видя, что она изо всех сил старается не смотреть, Итачи наклонил голову и скосил глаза, недвусмысленно указывая на него взглядом: — Дотронься до него. — Что? Зачем это ещё? — паника в глазах Сакуры приобрела масштаб катастрофы. — Затем, что я так хочу, глупышка. Он схватил её руку и приложил ладонью к члену. Держал, заставляя чувствовать, как всё больше и больше приливает кровь. Как он подёргивается, потираясь о нежную руку, словно заискивающий кот. Сакура перестала дышать. Большие зелёные глаза стали ещё шире, и Итачи, не в силах больше терпеть её наивный вид, обрушился на сочные, влажные губы. Уронил её на кровать и, не давая опомниться, подмял под себя, приподнимая её бедро, чтобы устроиться поудобнее. — Я не могу совсем тебя отключить, но могу помочь иначе, — прохрипел куда-то в ключицы, потираясь носом о шею. Навис над ней, окружая пологом своих волос. — Могу заставить тебя не чувствовать боль. Боль. Она забыла. За всем этим страхом и жалостью к себе Сакура даже не подумала о том, что в первый раз должно быть ещё и больно. Тень осознания отобразилась на её лице так отчётливо, что для Итачи стало очевидным её молчаливое согласие. Только не боль. Разве мало того, что её душа будет истерзана незаживающими ранами? Две тройки томое закружили Сакуру в гипнотическом круговороте. Она ощущала себя как во сне, когда кружишь, падая в бездну, и не можешь с этим ничего сделать. Но проснуться у неё не выходило, как бы она ни старалась. А потом томое исчезли, и Сакура вновь увидела перед собой лицо Итачи. Совсем близко. Глаза его были прикрыты, а когда открылись, Сакура почувствовала, как он двинул бёдрами, упираясь в неё со всей силы. Когда именно ноги раздвинулись, обхватывая его с двух сторон, она не смогла бы сказать. Должно быть, заворожённая шаринганами, она провалилась во времени. Но теперь то ли под воздействием техники, то ли от давным-давно желанного соприкосновения с сильным, тяжёлым мужским телом — красивым, горячим, отдающим каким-то слабым терпким ароматом — Сакура поплыла. Распалилась собственными мыслями, перескакивающими от его зловещих глаз к рукам, что упёрлись в матрас рядом с её головой, от рук — к соблазнительно напрягшемуся рельефу мышц, а от них — к бёдрам, плотно прижатым к её собственным. — Поцелуй ещё. Сакура не узнала бы свой голос, даже если бы была в себе. Не поверила бы, что смогла просить поцеловать её брата своего мужа. Любимого и желанного. Далёкого и холодного, как самые блёклые звёзды на небе. Язык ворвался в её рот, жадно исследуя, вылизывая, забирая дыхание. Вдруг оказалось, что Сакура не умеет целоваться. Вдруг стало ясно, что она никогда не делала этого по-настоящему. По-взрослому. Так, чтобы сносило крышу. Так, чтобы хотелось не просто целоваться ещё, а раздвинуть ноги и дать себя трахнуть. Просить. Нет, умолять себя трахнуть. Итачи целовал не просто губами, и даже не языком, а всем своим телом. Вжимался до боли там, где внезапно нестерпимо захотелось ощутить прикосновение. Хоть какое-нибудь. Запутывался в волосах, почти выдирая пряди, оставляя между пальцев полупрозрачную розовую паутинку. Сжимал горло, накрывал грудь, гладил, давил, мял настойчивыми руками податливое тело, словно глину — так, как никогда не делал этого Саске. Сакуре начало казаться, что её муж в какой-то степени фригидный, раз она впервые за годы, проведённые с ним, ощутила такое неистовое желание заняться сексом — и ощутила с другим мужчиной. Даже когда они только начали встречаться, когда гормоны бушевали и мешали думать и жить более или менее осознанно, между ними не было и малой части той страсти, что вкладывал Итачи в каждое своё движение. Вес его тела возбуждал её больше, чем все ласки Саске, теперь показавшиеся ленивыми и неумелыми. Она задыхалась. Она забыла, что они здесь не потому, что… а потому, что должны. Должны сыграть партию. Должны закончить это прежде, чем провалятся под треснувшую вулканическую корку и утонут в раскалённой, опасной лаве. Итачи. Имя рвалось сквозь сжатые челюсти, сдерживаемое из последних сил, когда он сосал её грудь, прижимая нежный сосок к нёбу ни на секунду не останавливающимся языком. Сакура извивалась и брыкалась, скованная навалившимся весом, и хватала ртом воздух. Она перестала думать. Перестала бояться и совсем потерялась. Его постоянно двигающееся тело, непрерывные ласки, перемещающиеся от одного чувствительного места к другому, не давали опомниться. Вспомнить, кто она такая и зачем здесь, в этой комнате. Она стала двигаться в том же ритме, что и он. Поднимала бёдра вслед за ним, чтобы не разрывать тесный контакт. Итачи провёл рукой по её телу, не отрывая ладони на протяжении всего этого короткого пути, и накрыл ею влажные, промокшие насквозь трусики. Не сказал ни слова, но его глаза снова вспыхнули красным, когда она в ответ потёрлась, выискивая правильное положение. Стон вырвался непроизвольно. Сакура поймала себя, когда звук уже разрезал густую тишину, наполненную лишь тихим шорохом простыни и их отяжелевшим дыханием. Итачи рванулся и зажал ей рот. — Тише ты, — шёпотом, приказным тоном, выдыхая драконий жар в шею, — или хочешь, чтобы всё закончилось? Ещё пару минут назад Сакура не задумываясь ответила бы на этот вопрос повторным стоном или криком, чтобы только избавить себя от необходимости находиться в этой комнате. Но теперь она уже не была настолько уверена в себе. Она была дезориентирована. И возбуждена. И хотела ещё. Заглаживая вину, протянула руку и нашла ею член. Обхватила неумело, но храбро, обнажила головку, двинула по длине, потом обратно — и снова вниз. За дверью раздался оклик. Итачи дёрнулся, зажмурившись и зло сдвинув брови. Накинул на себя кимоно и скрылся за ширмой, приоткрывая дверь. Сакура почти не слышала слов, но безапелляционный тон и откровенное, животное рычание прогнали того, кто пришёл проверить их. — …Пошёл вон. Это займёт столько времени, сколько понадобится. Если ещё кто-нибудь посмеет хотя бы приблизиться к двери, мало не покажется, так ему и передай. Он вернулся взвинченный. Сакура подобралась, прикрывшись одеялом и ждала, не имея ни малейшего понятия, чего ей теперь хочется и что делать дальше. Но Итачи снова лишил её возможности взвешивать. Просто сдёрнул одеяло и бросил её обратно ровно в то же положение, в котором оставил. Опрокинул на спину, стягивая липкое, сочащееся бельё, и раздвинул ей ноги. Снова устроился между ними, будто там и было ему самое место. Сакура снова приложила ладонь к члену. Стала поглаживать, придавливая его к своему животу, задевая пальцами яички. Заворожённо наблюдая, как Итачи сходит с ума. Она не узнавала его и всё больше забывала о связях между ними. О том, какими они должны были оставаться. Сакура ловила грубые, басистые хрипы, пока лужица под её ягодицами не начала растекаться по постельному белью. Он приподнялся, отнял ласкающую ладонь, перехватил обе её руки над головой. Полы кимоно укрывали их обоих чёрным, непроницаемым пологом. Почувствовав, как ледяные пальцы скользят по смазке внутрь, она снова бы застонала, если бы Итачи не накрыл её рот своим. Согретый в груди воздух циркулировал между ними, не находя лазейки, чтобы вырваться. Они оба задыхались, оба поддавались этому. Итачи тёрся членом о её молочно-девственное тело, мысленно уже врываясь вглубь. — Ты даже не представляешь… Шёпот тонул между неспособных оторваться друг от друга губ. Он направил член и упёрся головкой во влажное. Сакура инстинктивно потёрлась, смазывая его, открыла глаза и, прежде чем успела подумать о чём бы то ни было, снова попала в водоворот томое. Толчок был резким и глубоким. Не утони она в технике, ей было бы нестерпимо больше лежать под ним. Но он забрал боль и оставил лишь непривычное. Она впервые чувствовала внутри себя мужчину. Он не двигался, лишь подёргивался там в тесном тепле, и Сакура с интересом изучала свои ощущения. Её стенки постепенно привыкали, растягивались, подстраиваясь под толщину. Напряжённо сдавливали окаменевший от прилившей крови член. Когда дыхание выровнялось, Итачи осторожно двинул бёдрами, и Сакура снова застонала. Протяжно и сладко, так, как должна была стонать только его женщина. Женщина, которую он хотел не просто трахнуть по указке, а сделать счастливой и расслабленной. Та, для которой он сдерживал адскую необходимость быть резче, жёстче, интенсивнее. Та, в которой набухшему члену было слишком узко и жарко. Он входил медленно, и так же медленно двигался назад. И Сакура распалялась вместе с ним. — Ты разве не должен… остановиться? — спросила задыхаясь, притворно останавливая, начиная вторить движениям. — Что ты имеешь в виду? — его взгляд был темнее обычного в тысячу раз. — Ты ведь… уже всё сделал… — Хочешь, чтобы я вытащил член и уступил место брату? Слова-клинки. Пустые. Не имеющие значения. — Разве не такова процедура? Вопрос ради вопроса. Хотела ли она на самом деле? — Так-то оно так, вот только… Уверяю тебя, Саске не будет таким же заботливым. Прямо по живому — острыми бритвами. Сакура вскинулась и вжалась в его бёдра, заполняя себя им до краёв. До полного растворения. Отстранилась и снова вскинулась, хватая вырвавшейся из захвата рукой за упругие ягодицы. Вынуждая его проникать глубже, дальше, сильнее. Итачи стал наращивать амплитуду, перестал рвать темп, начал двигаться настойчиво, плотно. Поднялся и усадил её сверху, заставив обхватить себя руками. Сакура сразу же зарылась в его волосы. Откинула ворот кимоно с плеч и заскользила язычком по мышцам, по выступающим лучинам костей, пытаясь целовать. Безостановочные толчки не позволяли оставить следов, а ей безумно захотелось клеймить его. Она уткнулась в шею и, не позволяя себе думать о последствиях, засосала натянувшуюся тонкую кожу. Под губами бился пульс, где-то рядом по трахее хрипел воздух, и Сакура застыла, сосредоточившись на одном этом месте. На одной только точке, которую она чересчур старательно целовала, вылизывала и снова засасывала, наблюдая, как краснеет кожа. — Сакура, — его голос где-то в горле, останавливающий, смутно напоминающий здравый смысл. — Нет, пожалуйста. Позволь мне сделать это. И он позволил. Лишь крепче сжал её тело в руках. Лишь плотнее вжался в неё. Приподнимая и опуская. Не оставляя ни миллиметра между. Удовлетворённая расползающимся синяком Сакура целовала его и крутила бёдрами, словно была только его. Словно это была обычная ночь, одна из многих, и ей привычно было вот так бесстыдно, возбуждённо скакать на нём, не думая ни о чём постороннем. Итачи стало слишком тесно, она приближалась, всё чаще насаживаясь, сжимая член напрягающимися мышцами. Они не должны были. Нельзя было заканчивать так. Но остановиться значило потерять что-то по-настоящему важное. Всё, что Итачи мог сейчас — это уложить её снова на прежнее место и, подцепив колено, трахать, впитывая глубокие, шумные выдохи. Сквозь шорох простыни и собственное дыхание она услышала его приказ, от которого внутри взорвалось целое минное поле. — Кончай, Сакура. Её стенки сжались ещё сильнее, хотя казалось, что сильнее уже некуда, мышцы стали ритмично сокращаться. Она перестала дышать. Забилась в судорогах, царапаясь и извиваясь. — Вот так, девочка. Кончай для меня. Бешеный пожар внутри, казалось, можно было унять, лишь снова и снова насаживаясь на пульсирующий член. Когда её отпустило, Итачи был уже у самой грани. Он еле успел выскользнуть из неё и излился на живот. Длинные струи спермы покрывали Сакуру, и она, уже трезвая от своего первого ошеломляющего оргазма, увлечённо наблюдала за ними. Смотрела и запоминала, как её чистое тело покрывалось обильными, густыми выбросами. И каким было лицо Итачи, потерявшего свою пугающую строгость, забывшегося в жарком, бесконтрольном сексе. Приземлённого и наслаждающегося. Настоящего. Умиротворение и довольная полуулыбка, которых Сакура никогда раньше не видела. Никто не видел. Пара слов. Ей нужна была лишь пара слов. Любых. Совершенно не важно, каких именно — просто что-то, что прозвучало бы, рассекая неловкую тишину. Что-то, что было бы произнесено им здесь и сейчас — и только для неё. Но напрасно Сакура ждала. И когда он спружинил матрасом, покидая ворох скомканных простыней и подушек. И когда вернулся, чтобы привести её в порядок, вытирая с живота подсыхающие, вязкие потёки. И когда направлялся в ванную, скидывая на ходу своё измятое кимоно и забывая закрыть за собой дверь. Даже когда из душа донёсся шум полившейся воды, убеждая, что всё закончилось: дело сделано, можно расходиться. Сакура лежала наполовину на одеяле, съехавшем с кровати на пол, голая, использованная в очередной раз, брошенная. Лишённая вместе с девственностью ещё и достоинства. Она чувствовала себя так, словно взлетела к облакам, а потом рухнула вниз, пробивая хрупким телом бетонные блоки многочисленных высотных этажей один за другим. Душу в груди рвало на части. Её накрыло понимание, и от этого стало противно даже дышать. Каждое движение отдавалось отвращением. Ей хотелось выпрыгнуть из отработанного тела, не иметь с ним больше ничего общего. Раствориться в пене, которая сейчас стекала с тела Итачи вместе с горячей водой. Она не видела, как изменилось выражение его лица, когда он отвернулся от неё. Когда заставил себя перестать смотреть на волнующее обнажённое тело, которое только что было всё в его руках. Не видела, как он старался не ускорять шаг, направляясь в душ. Как стоял там под струями и до последнего надеялся, что она придет к нему. Встанет рядом. Как вода попадёт ей на лицо, размазывая праздничный макияж, и она засмеётся, подставляя лицо ещё больше. Разотрёт тушь до огромных чёрных кругов и станет похожа на миленькую розововолосую панду. Она не видела, как он упирался в плитку сжатыми кулаками и сдерживался изо всех сил, чтобы не разнести к чертям стену вместе со всем остальным домом. Родительским домом. Где прошло его счастливое детство и где он так заботился о младшем брате. Где он впервые услышал от Саске её имя. И где ему пришлось причинить ей больше страданий, чем мог когда-нибудь причинить кто-либо другой. Ему. С его разваливающимся сердцем, изъеденным невозможной, не выраженной и абсолютно глупой любовью. К ней.