Мятные трюфели

Fabrizio Paterlini - La polvere e l'incanto

Три месяца. Она не видела его, не застревала в глазах, запрещала себе мысленно касаться скул, мечтать почувствовать холод дорожного плаща, вжавшись щекой между неподвижных лопаток. Из госпиталя домой, а назавтра — снова в госпиталь: койки, карты, перчатки, ампулы, гудящие людские потоки в узких обшарпанных коридорах. И ни одного слова в пустом разуме. Ни одной знакомой интонации в оглохших ушах. Вокзал пустой и тихий, звенящий напряжением. Врёт, конечно: людей столько, что не протолкнуться, гам почти заглушает лениво-неразборчивый громкоговоритель, пытающийся справиться с пережёванной вместе с обеденным раменом информацией о времени прибытия экспресса и порядке нумерации вагонов. Потрескавшаяся плитка на старой колонне давно уже напоминает развалившуюся мозаику, глубокие частые выбоины наивно просят реставрации, получая лишь безразличие приваливающихся спин и приставленных чемоданов. Мимо просеменило сжавшееся в клубок, сморщенное, ворчливое пятно. Возникло из ниоткуда и исчезло в никуда, лишь на пару мгновений оформившись в сгорбленную, вздыхающую старушку, когда та остановилась и спросила что-то, что прозвучало слишком невнятно и неожиданно, чтобы Сакура могла сразу разобрать. Оскорбления в адрес отупевшей, безответственной молодёжи в её лице проплыли сквозь неё и разбились о всё ту же затёртую плитку, оставшись незамеченными. Сакура ждала. Когда колёса перестали издавать скрипящий, оглушающий стук, а двери с шумным выдохом открылись, выпуская вышколенных проводников, Сакура закрыла глаза. Если стоять так, если запретить себе вглядываться в толпу, то пронесёт. Она и без того позволила себе слишком много, придя сюда. Слиться с пёстрой рекламной мазнёй на стене и не дышать — и отсчитывать секунды. Складывать каждые шестьдесят, загибая холодные пальцы, пряча каждую минутку в ладошку, как маленькое, добытое с величайшим трудом сокровище. Продержаться совсем немного — и можно будет вернуться к работе. Нужно было остаться в госпитале, глупо было тащиться сюда. Тащиться — чтобы что? Выловить чёрную макушку поверх массы чужих голов? Оценить степень усталости по бледности лица и кругам под глазами? Выругаться, заметив, что парочка девиц не дают ему спокойно пройти через холл, глупо хихикая и поманивая пальчиками. — Привет. Меня ждёшь? Выругаться, видимо, не слишком беззвучно. Идиотка. — Нет. — Не слишком убедительно, судя по криво изогнувшейся брови. Совсем не убедительно. — Да, если ты мне что-нибудь привёз. Нести чушь, только чтобы не молчать. Лучше бы молчала. — Только то, что ты любишь. — Что, разочарование? Сакура закусила губу, пытаясь сосредоточиться на отрывании и поедании её маленьких кусочков. Слизанная помада распространяла во рту вкус отдушки, карманы Итачи чем-то шуршали. — Закрой глаза и открой рот. Губы защекотало лягушачье прикосновение ледяных пальцев, и вдруг язык утонул в расползающейся нежности. Он, правда, знал, что она любит. Рот наполнился междометиями. — Хм. — Мятные. — М-м-м! — Трюфели. — Ох… — Именно, — за опущенными в приятной шоколадной эйфории веками она не видела, как он дёрнул уголками губ и наклонился, чтобы приблизить к ней своё лицо. — Если хорошо попросишь, то получишь целый кулёк. — Издевательство! Что надо сделать? Спина, перекрываемая набитым командировочным рюкзаком, уже уплывала в сторону арок металлодетекторов. Сакура могла описать что угодно. Первая ученица в академии, первая на курсе в меде, лучшие оценки, лучшие показатели, самые развёрнутые ответы, самые длинные эссе. Мешанина скомканных чувств, переплетающихся змеиным клубком при приближении Итачи на расстояние ближе пятидесяти метров — ровно то единственное, что ей не удавалось оформить в конкретные слова. — Знаешь, малявка, — Сакура врезалась в резко затормозивший рюкзак прямо лбом и тёрла его, бросая исподлобья гневные молнии, — идём. Провожу тебя. Пыль вырывалась из-под его ног и клубами ложилась на её торчащие из сандалий пальцы. — Открой-ка рот. Напоминая бурундучка, она снова пережёвывала сразу два мятных шарика, купая свои голодные рецепторы в ошеломляющем восторге, а Итачи довольно гладил её по макушке. — Умничка. Шоколад полезен для мозговой деятельности, тебе надо его побольше есть. Если бы не полный удовольствия рот, она бы выругалась. Конечно, нет, какие ругательства в его присутствии? Итачи был настолько больше неё во всех явных и скрытых смыслах этого слова, что вся смелость и дерзость куда-то исчезали рядом с ним, растворялись в его размеренности и собранности, в его точных движениях. Этот подкол был старым, как Коноха, и болезненным, если бы кто-то другой выплюнул его. Сакура и её попытки сдать экзамен. Но он говорил это, настолько щедро распыляя тепло, что колкие слова превращались в заботливые, согревающие искры. Нечленораздельно бурча себе под нос, она плелась за ним следом провинившейся школьницей, будто им снова… сколько им там было, когда она впервые это почувствовала? Когда шагнула в тень повзрослевшего, всемогущего, несгибаемого Итачи. Спряталась, позабыв, что игры когда-нибудь кончаются. И что, по-честному, жизнь — она на свету. Сакура и её попытки быть взрослой. — Сакура. Нет-нет, он не звал по имени. С тех пор, кажется, как ей исполнилось четырнадцать. — Са-ку-ра-а. Её бурундучье лицо взметнулось вверх, выпучивая глаза, насколько это было возможно. Прилипучая пыль исчезла вместе с солнцем и придорожной зеленью. В шаринганах Итачи было темно. — Ничто не может перебить транс, в который ты впадаешь каждый раз, поедая эти дурацкие конфеты. За щеками всё ещё было полно сладкой, мятной массы, и она спешно толкала её и проглатывала, удивляясь странностям сегодняшнего полудня. Его тёплые, мягкие губы на виске, прикрытые веки и подрагивающие ресницы. Сон был так прекрасен, что просыпаться не хотелось больше никогда. Но будь это сон, он бы уже оборвался. А губы Итачи всё прижимались к её виску, ловя стук взбешённой венки. Где-то под кожей, между наглухо застёгнутых пуговиц застрял воздух. Пробка из горящего потока восклицаний скопилась под онемевшим нёбом, протянувшись в считанные секунды до самого желудка. — Думаешь, я не знаю, зачем ты притащилась на вокзал? Кончик носа зачесался от приставшего воротника. Сакура сглотнула своё разволновавшееся сердце обратно вниз вместе с трюфельной слюной. Губы на виске больше не шевелились. — Прости. Не хотела помешать твоим планам. Гендзюцу рассеялось, а они всё ещё… Губы ещё были там. У самой кромки волос, там, где им было совсем не место. Самое место. — Дурочка. Шторки на створках. Она каждый раз забывала их поднимать, запрыгнув одной ногой в шорты и кусая на бегу утренние булочки. Орхидея на подоконнике уже давно зачахла от недостатка солнца. Уже проворачивая ключ, Сакура вспоминала о ней, коря себя за безответственность. Сейчас они так кстати прятали от дневного света. Её бледное лицо и краснеющие уши. Закатывающиеся глаза, сверкающие в полумраке. Напряжённые, острые плечи. И его. Поверить было так же сложно, как открыть глаза. Казалось невозможным. Но зажмуренные глаза и заблокированный разум оставались единственным в ней, что не способно было понять. Потому что всё остальное тело уже поняло. И не сопротивлялось. Если бы сейчас она вспомнила годы, потраченные на балансирование между плоскостями, то не сомневаясь распахнула бы веки — и сбежала. Плевать, что квартира её, она неслась бы прочь со всех ног, сверкая босыми пятками, напарываясь на выбоины в брусчатке. Вернулась бы домой на следующий день, проведя ночь где-нибудь в чужом дворе на другом конце деревни, раскачивая узкую дощечку на цепях и ковыряя большими пальцами утоптанный грунт. Но… Он держал её на весу, почти не прижимая к негодующе жужжащей стенке холодильника, словно в ней было не сорок пять килограммов, а пятнадцать. Он целовал, словно между ними было десять лет романтических отношений, а не болезненных попыток в дружбу. Он был близко. Очень близко. Весь. Сакура привыкла обнимать его. Дурачась, трепать волосы и забираться холодными руками под одежду, стараясь вызвать дрожь и хотя бы подобие смеха. Безуспешно, но она всё равно не оставляла своих глупых попыток, потому что так было привычно. Так было легко и комфортно, если вообще может быть легко и комфортно с тем, с кем хочется не только дурачиться. Теперь она не знала, куда деть руки. Мгновения тянулись густой патокой, не желая давать ей желанную передышку. Не желая упрощать. Заставляя её осознать, наконец, то, что телу было понятно уже две минуты назад. Она соскучилась за эти три месяца. Она ждала этого все десять лет. Она… была абсолютно не готова к этому. Лёгкие жгло недостатком кислорода. Они дышали одним воздухом с самого первого дня знакомства, но сейчас его рваное дыхание на щеке вызывало ломку. Сакуре хотелось, чтобы он перестал. Падать в водоворот накручивающихся друг на друга страхов было больно. — Слишком много думаешь. — Итачи хрипел в губы. Упирался взглядом в её опущенные ресницы. Ему было уже не достать её, и он сделал единственное, чего она никак не ожидала. Он улыбнулся. — Всё кончается, Сакура. Кончается. Он выбрал именно это слово. Произнося его, эту односложную отповедь их дружбе, он касался губами уголка её рта. Подкрепляя действием. Ставя точку. Однозначную, жирную, чёткую — чтобы она точно заметила. Чтобы заметил каждый из них. Отрезая пути назад. Обрубая. — Не делай этого, прошу тебя. Итачи, пожалуйста… Кожа горела, обожжённая. Тлела, сдерживая собой прорывающийся пламенный след. Везде. Потому что он касался всего и сразу. Один маленький неосторожный шажок, одно короткое слово, звук — она не понимала, что сделала не так, как обычно. Что толкнуло Итачи в этот бурлящий поток, на эти пороги. Шею сводило от невыносимого. Скулы, виски, истончённое место под подбородком — всё трепетало, словно тысячи бабочек обмахивали её своими опылёнными, невесомыми крыльями. Она сама становилась бабочкой. Могла лишь на мгновение приоткрывать глаза и снова их зажмуривать до белых кругов, чтобы позволить накопившейся нежности скатиться по щекам. Его тело было таким знакомым, она знала на нём каждый изгиб. Каждую мышцу и каждый шрам. Все созвездия родинок. Она прикасалась к нему в тех местах, о которых другие девушки лишь мечтали, превознося его в своих недолюбленных мечтах. Но никогда — так. Ей было страшно настолько, что верные руки врача трясло крупной дрожью, словно она не мужчины касалась, а бомбы с детонатором. Его руки тоже дрожали. Всего его лихорадило, и он вжимался в её маленькое тело, заземляясь, забываясь, ежесекундно потираясь носом о её шею. Там, за ухом, где начинались — или заканчивались — розовые колоски волос. Он тянул запах из этого места, а Сакуре хотелось выть. Выть от боли в груди. И от нежности. Комната кружилась, огромная, когда он нёс её, ступая не глядя, доверяясь инстинктам. Он впервые смотрел в глаза с того мгновения на улице, где в дорожной пыли осталась лежать её позабытая осторожность. Где и его осторожность осталась валяться, больше никому из них не нужная. В ванной было сумеречно темно, солнечные лучи кружили взбившиеся пылинки у приоткрытой маленькой форточки. Сакура почти без сознания смотрела в его шаринганы, пока он заставлял одежду невесомо испаряться с их тел. Она не шевелилась, просто не могла позволить себе двинуть хотя бы кистью руки, иначе всё бы пропало. Ей казалось, что в этом тумане стоит ей лишь моргнуть, как всё выйдет из-под контроля. Хотя никакого контроля больше не было. Итачи водил большим пальцем по её ладони. Утыкался в неё лицом и снова водил. Шумная, резвая вода уже била из лейки, поднимая вокруг себя клубы мелких водяных песчинок, окутывая комнату паром. Невыносимо было смотреть на то, как она сбегала смелыми струйками по его груди. Не боясь прикасаться. Ничего не боясь. Сакура протянула руку. Протянула и сдалась… Он входил в неё медленно. Никогда ещё она не ощущала такого растянутого темпа, даже в её первый раз всё происходило намного, намного быстрее. Будь она с кем-то другим, она бы уже уснула. Или психанула. Но сейчас это плавное, неторопливое движение, когда она чувствовала каждый его миллиметр внутри себя — Сакура погибала. Забывала дышать. Принимала его всего, до конца — и болезненно морщилась, переполненная, растянутая. Обнимала его ногами, позволяя скользить внутри, а сама купалась то ли в густой лаве, то ли между дрейфующих айсбергов. Ему было тяжело сдерживаться. Это мучило их обоих. Мучило до дрожи в конечностях. Упираясь в горячие, тугие стенки, его член подёргивался от нетерпения. Но Итачи не был бы собой, если бы позволил себе поддаться. Лишь когда Сакура захныкала и притянула его за талию, он выдохнул. Стал двигаться резче. Неспешное раскачивание переросло в уверенную, полномасштабную пытку. Никаких полумер. Никакой жалости. Он не вбивался в неё сумасшедшими толчками, не пытался произвести впечатление, не ускорялся. Но Сакура вся сжималась от его мощи. Он почти полностью выскальзывал из неё и каждый раз заполнял её снова, вжимая тяжёлым телом в постель. Заставляя распадаться на кусочки под ним. Заставляя нести какую-то бессвязную чушь без шансов закончить хоть одну фразу — все они обрывались глубокими стонами. Перехватывались незаконченными вдохами. Глохли у него во рту. Он дробил её и собирал вновь, и снова распарывал изнутри. Заставлял чувствовать себя живой. Заставлял чувствовать боль и счастье. Ей не хотелось прыгать и плясать в эйфории, вместо этого — лишь оставаться под ним. Навсегда. Пусть его тело давит на неё, пусть вес всех этих многотонных чувств катком приминает её, их. Пусть всегда теперь будет лишь тяжесть уставших тел, а внутри — свобода. Лёгкость. Он собирал слезинки губами с её висков. Он остался в ней, и не собирался покидать больше ни на секунду. Он был самым непроходимым дураком и самым плохим другом. Потому что вкус этих десяти лет рядом с ней всегда был и оставался одинаковым. Таким же горьким и приторно-сладким, таким же сложным, как те конфеты, которые она так любила.