Пролог

Спина отца захватила его взгляд. Зуко шел, не глядя по сторонам и не думая, еле поспевая за императором. В голове пульсировала лишь одна цель: не отставать. Он не должен уставать. Он выдыхает еле слышно через рот. Во рту сухо. Главное — ни о чем не думать.  Мелькают колонны красного дерева, острые сапоги цепляются за бордовый ковер, спертый воздух заползает под ворот и превращается в липкий пот. Он отвык от этого дворца. Как животное на забой, он идет за своим хозяином, и все, что ему остается, — безмолвно, не ропща выполнить приказ, взойти на плаху своего будущего, которое ему преподнесли как приговор. Его будущее — дочь вождя Хакоды, и это все, что ему полагается знать.  Не полагается знать даже ее имени. Черт, хотел же не думать!   Когда ему в первый раз сказали о свадьбе, он не поверил своим ушам. Никому не нужный, «обеспечивающий крепкий тыл» в колониях принц Зуко вообще не думал ни о любви, ни о браке — о вещах, которые достаются людям, заслуживающим хорошего отношения.  Он — неудачник, которого вернули ко двору только потому, что после Созиновых сражений погибло много генералов, а Озаю нужны были люди. Зуко стал наместником в колониях и занимался обеспечением армии, пока отец двигал линию фронта, а сестра управляла Страной огня. Он, неудачник без политического влияния, без друзей и близких, без военных побед и без найденного Аватара — к чему искать ему жену? Отец, даже не подняв голову над столом, словно это не вопрос, требующий убеждения, а мелкое поручение, с расстановкой произнес: — Принц Зуко, достигнув двадцати двух лет, я также вступил в брак. Трону нужны наследники, а мне нужно получить контроль над племенами воды. У тебя есть более удачные предложения? Более удачных предложений у Зуко не было. Он метался, то думая сбежать, то срочно найти жену самому, то просить отца послать его на полюс заключить договор. Совсем редко в его воображение проникали зеленые и синие льды, бьющие в борт крошечного корабля, словно пластинки маджонга в коробке, аврора на небе, а еще — каштановые волосы, которые плещутся волной. Но он быстро останавливал себя, возвращая мысли более приятные — побег, война, побег, война, побег, война — все лучше, чем волна каштановых волос, которая будет ненавидеть его и бояться, близость по принуждению и обязанность сделать ребенка нелюбимой жене — Агни, какой же из него отец?  Во рту сухо. Выдыхать еле слышно.  Его мутит, как на корабле, раскачиваемом пластинами льда, стражники распахивают двери, и они заходят. Впереди расплывается что-то синее.   Зуко почти готов схватиться за спинку кресла. Унизительно? Не более, чем то, что его представят женщине, выбранной в жены без его ведома. Случка собак. Скоты. Кончиками пальцев он проходится по деревянному ободку, еле касается бархата обивки, становится чуть легче. Он все еще не может смотреть вперед.  Расстояние между красным и синим стремительно сжимается. Парадная гостиная уютна, какой ей и полагается быть ночью. Зуко находит силы повернуть голову и взглянуть на мгновение в огромное, в потолок высотой, окно, — небо не перестанет существовать от его брака по принуждению? Он все еще сможет гулять, вдыхать свежий воздух? Спина впереди остановилась, остановился и он. Прятаться дольше невозможно.  Принц осторожно выходит из-за спины отца — хотя вряд ли его было не видно: Зуко одного роста с Озаем. Перед ним стоял большой, крепкий смуглый мужчина. Лицо его было непроницаемо, неподвижно, губы сжаты, словно он готовился выплевывать слова, как камни. Плечи и все его тело покрывала одежда легкая, украшенная орнаментами и костяными пластинами. На плече его лежала длинная каштановая грива — расплавленным мозгом принц Зуко понял, что рядом с вождем стоит невысокая девушка и прячет лицо на плече у отца. Озай что-то говорил, но Зуко не понимал смысла слов. Волосы раскачивались перед ним, как горизонт перед кораблем, попавшим в бурю. Наконец он услышал низкий, гулкий, вибрирующий голос вождя Хакоды. — Моя дочь — Катара. И она повернулась.     Конечно. Естественно. Разумеется.  С его удачей это могла быть только она…  Удивление было так велико, что он пришел в себя. Мир перестал качаться, к горлу перестала подкатывать едкая желчь, он четко видел и слышал происходящее вокруг. Темная кожа. Крупный лоб. Необычный, прямой, жесткий разрез голубых глаз. Нос с горбинкой, как камень в водопаде. Пухлые губы с упрямым рисунком, изогнутые луком. Крупные, словно высеченные скулы. Вдоль лица падают две косички. Зуко застыл, рассматривая, как в увеличительном стекле, лицо. Знакомое ему. Краем уха он услышал голос Хакоды.  — Думаю, молодым нужна минута.  И Озай указал рукой на окно.  Зуко не мог оторвать взгляда от ее лица. Пораженный. В ужасе. Голубые глаза пригвоздили его лоб к затылку, но он не мог понять, что выражает ее лицо. Метнув взгляд на спины отцов, что стояли поодаль, принц неловко, как ступая по канату, приблизился к ней. — Принц Зуко. — И он слегка поклонился, не отрывая взгляда. Ее брови неуловимо приподнялись. — Удивительно. Последний раз тебя звали Джет.   Его невозможно было не узнать. Но вместо бритой головы — роскошные черные волосы, увенчанные золотой короной. Вместо бедняцких штанов невнятного цвета — ладные королевские одежды, приличные принцу, — не ниже колена, расписанные, декорированные, подчеркивающие мощную фигуру. Только шрам все так же пылал на лице, а золотые глаза внимательно и опасливо разглядывали мир.  Что хуже — брак с незнакомцем или брак с обманщиком? Она молча разглядывала принца, который словно расплывался перед ее глазами. Может, это все неправда? Он не может быть правдой. Катара сжала спрятанный в рукав костяной кулон, брачную подвеску ее матери, — личный духовный талисман. Кость была горячая, как если бы она нагрела ее на костре. Прошло пять лет. Но никто не собирался предоставлять им время. Хакода и Император Озай вернулись. Катара покосилась на отца — тот ненавидел всю эту затею, и она опасалась, что рано или поздно он вспылит и подвергнет опасности все племя. Хакода нес то же непроницаемое лицо, что и весь день. Девушка быстро взглянула на Озая, и в кишки спустился ледяной ужас. Убийца. Демон. И что хуже всего — скрывающийся под маской красивого, холеного мужчины. Как бы ей хотелось, чтобы он разорвал свое прекрасное лицо и показал истинное — красное, обожженное, искаженное всем тем, что он наделал и наделали его отцы… Катара поняла, что молча пялится на Императора, но и он разглядывал ее в ответ. — А что это у нее с носом?  Катара сперва не поняла, что Озай говорит о ней. Но уже через секунду против воли щеки ее залила краска. В его тоне была такая гремучая смесь галантности и пренебрежения, которая делала из нее какую-то куклу, диковинную зверушку. Она знала, что так и будет, но это не подготовило ее к гневу и униженности, что захлестнули ее. Девушка повернулась и поймала взгляд отца. Гнев, и жалость, и бессилие, и сочувствие. Как за якорь, она схватилась за последнее — а больше ничего ей не оставалось здесь на долгие годы.  — Вы говорите об украшении? Это знак мудрости и зрелости. Кольцо-септум носят женщины Южного племени воды, прошедшие духовное посвящение. — Голос ее отца звучал как будто издалека. — Мило. Но это нужно будет снять. Ваша дочь завтра станет принцессой Страны огня. Наши женщины не носят столь… диковинных украшений.  Повисло тяжелое молчание. Хакода набрал воздуха в грудь, но рука Катары взметнулась и легла ему на плечо. Опустив голову, она еле слышно выдавила. — Это будет сделано. Озай хмыкнул.  — Завтра утром, вождь Хакода, мы встретимся в зале заседаний. Свадьба состоится на закате. В ваши покои вас проводит распорядитель. Доброй ночи.  — Доброй ночи, — откликнулся принц Зуко.  В последний миг, когда Озай и его сын уже приблизились к дверям, Катара подняла голову и взглянула им в спины — на секунду принц обернулся и поймал ее взгляд. Все ее ожидания от Хозяина Огня, то есть самопровозглашенного императора, подтвердились, а его сын... Тот ли он, кем она его помнила? Правда, помнила она Джета, воина и бродягу без рода и племени…