Глава 16. Утро и ночь

В дверь настойчиво стучали. Зуко открыл глаза. На секунду бросил взгляд на Катару — в нем переплетались гнев и отвращение. Зуко накинул халат и открыл дверь, в ту же секунду вспомнив, что не дал осьминогу себя покусать. Перед ним стоял лекарь — но не тот, что навещал их каждый день, а новый. — Ваше Высочество! Меня зовут Шах, я придворный лекарь, профессор. Прибыл из Кальдеры только утром, чтобы позаботиться о вас и принцессе.  Он смотрел на статного, зрелого мужчину — волосы были соль с перцем — в пенсне. — В чем потребность звать нового лекаря? — В голове галопом понеслись мысли. Со всеми этими переживаниями о Катаре он, черт возьми забыл, что весь дворец, вся армия и вся страна с утра, верно, гудит от новостей о гибели флота. Его прислала Азула?  За спиной лекаря появился белый, как простыня, Рю. Зуко метнул на него злой взгляд.  — Принц Зуко, вчера военнопленному, который стал причиной заражения, стало гораздо хуже, я наблюдал за его симптомами, и прибыл, чтобы помочь вам, либо лично удостовериться в течении болезни. Все во дворце крайне обеспокоены вашим состоянием.  Новость о том, что мэру Таку стало хуже, его взволновала, — не хватало еще, чтобы Азула его пытала, с нее станется.  — Господин, — прошептал Рю, — у меня крайне важные новости.  И он отдал ему письмо с нетронутой королевской печатью и письмо с печатью двора — такие Рю имел право вскрывать.  Итак, в одном из них сообщалось, что неустановленная группа злоумышленников совершила дерзкое нападение, в результат которого было утеряно 8 кораблей со всем вооружением, а личный состав сократился на одну шестую (Зуко зажмурился, прочитав это). Проводится расследование. Второе письмо, с королевской печатью, сообщало о таинственном, а не дерзком нападении, а также о том, что, по свидетельствам солдат, все было сделано руками духа, напоминающего Красную леди, которая управляла стихиями воды и огня. Солдаты описали чрезвычайную мощь и зловещесть духа. Отец выражал озабоченность их здоровьем, и строки эти даже показались ему искренними. Во всем этом Зуко виделась паническая и мистическая нотка, и он нахмурился.  Да, они добивались, чтобы солдат испугала мистическая сила, но он никогда не верил, что его отец хоть на секунду поддастся подобному страху.  Зуко поднял глаза, Рю и лекарь рассматривали его.  — Ужасные новости. — Он скомкал бумаги. — Остается надеяться, что вскоре мы будем в силах вернуться в столицу.  Лекарь принялся осматривать его и остался весьма доволен: заявил, что, хоть пульс принца ему не нравится, а его высочество отличает болезненная бледность, язвы заживают, и посему здоровье его высочества вне опасности. Когда же к ним вышла Жаным, она заикалась. — Господин, я не могу разбудить принцессу.  Первым в комнату кинулся лекарь, Зуко за ним. Старик не подпускал его, и в конце концов выдохнул:  — Она жива… Но я никогда не видел такой степени истощения. Верно, слабое женское тело болезнь поражает сильнее…  Зуко мрачно подумал о том, что вчера сделало это слабое женское тело с новым, а ныне почившим, флотом. День пролетел в забвении. Зуко слонялся по дому, пока все силы служанок и лекарей были брошены на то, чтобы помочь принцессе. К вскорости наступившему вечеру он, не особо скрываясь от прислуги, вышел из дома и направился в город, подгоняемый желанием напиться и оказаться подальше от жены. Его жгла злость, оскорбленные чувства, и, кроме прочего, вина — разве не он первый должен ухаживать за ней? Когда плохо было ему, Катара сделала для него все и даже то, что считала невозможным. И вот он — оскорбленный герой-любовник, выбирает пойти ночью в таверну. Конечно, ему не хватало только отвращения к себе.  Зуко менял кабак за кабаком, пытаясь найти место по душе, но везде было то шумно, то грязно (как будто не он сам выбрал отправиться в самую бедную и разбойную часть города). Зуко ужасно хотелось поговорить с кем-то. С кем-то пожилым, седовласым, желательно с большим жизненным опытом и животиком. Он отпил эль и скривился. Он очень нуждался в дяде прямо сейчас. Давно такого не было. Видимо, только поэтому ему в голову пришла совсем неожиданная мысль, и он наклонился к хозяину за стойкой: — Друг, не подскажешь, где можно сыграть партию-другую в пайшо? Хозяин хмыкнул. — Ты не молод для пайшо? В соседнем зале играют в карты. Сдавшись настойчивым уговорам, мужчина подсказал место. Зуко щедро отплатил и вскоре постучался в дверь закрытой на ночь чайной — однако жизнь там, против ожидания, не замерла. Несколько мужчин пили за столиками, в углу стояла доска пайшо, за которой сидели двое — толстый мужчина в черном и худощавый, с длинными усами и загорелый до черноты. Зуко подсел к ним. — Могу ли я сыграть с вами? Оба удивились, однако радушно согласились (впрочем, радушие излучал только усатый). — Что же привело столь юного человека за стол пайшо? Древнее искусство стратегии редко привлекает молодых, — весело начал Чио, усатый старик. — Молодой? Откуда тебе знать? У него пол-лица закрыто. — Сварливо возражал Мока, толстый старик. — Вторую-то я вижу! Мока, ты не приучился держать язык за зубами, когда речь заходит об обличье! Мало ли какие причины заставляют мужчину скрывать его лицо. — Надеюсь, не те, которые приведут сюда облаву. Какое-то время все молчали. Зуко сразу, среди прочих костей, нашел кость белого лотоса — любимую его дяди. Он спрятал в ладони и начал с чего-то нейтрального — маргаритки. — Любопытно, воистину любопытно. Миролюбивый ход! — Воскликнул Чио. — Великолепно. Какой вы приятный молодой человек. Зуко скривился. — Не думаю. — Отчего же? — Моя жена заболела, а я здесь.  Мока хмыкнул. Чио покачал головой. — Вы же знаете, что поступаете дурно, но отчего тогда вы так поступили? — Она нанесла мне большую душевную рану, — Зуко захотелось почесать язык. Высокопарный слог Чио на него дурно влиял.  — Вот тебе и приятный молодой мужчина. — Мока походил костью шипа. — В наше время мужчины были крепкие, сильные. Какая там душевная рана от женщины!  Чио цокнул языком и поставил фишку, залезая на поле Моки. — Бессмыслица, Мока, мужчины такие же люди, как и женщины. Чем же ваша жена могла вас так обидеть? Зуко перебирал кости. Он не смел поднять глаза на них. — Она хочет, чтобы я изменился. Стал другим. Хочет, чтобы я делал правильные поступки. А я… Я хочу, чтобы она любила меня таким, какой я есть. Не хочу выслуживаться перед ней. Неожиданно Мока стукнул костью о стол. — Правильно! Мужчина такой, каков он есть. Женщина вечно будет гнуть в свою сторону. А потом, когда она тебя согнет, скажет, что ты рохля и слабак, и не будет уважать и ни в грош ставить. Нельзя им потакать. Чио покачал головой и было открыл рот, но Зуко не дал ему продолжить. Не думая, он поставил кость лютика и продолжил, слишком поспешно. — Видите ли, еще наше знакомство началось необычно. Я, хм, представился иным именем, да и свое занятие и происхождение утаил. После же нас представили по всей правде. Нас поженили. И вот мне кажется, что моя жена хочет, чтобы я был другим человеком, и отказывается видеть, кто я есть. Мока хмыкнул. — Если вечер кончится рейдом охраны… Чио прервал его. — Кажется, вы ревнуете свою жену? Зуко поставил локоть на стол, подвинув свои кости, и закрыл лицо ладонью. Кажется, это было так.  — Вы ревнуете ее к другому, человеку более достойному, разве не так? — Все было так, и поэтому Зуко молчал. — И ваша боль тем сильнее, что этого человека придумали вы сами? Чем же он отличен от вас? И зачем вы меняли свою личность, ежели б вам было нечего стыдиться самое себя? Наконец принц оттолкнулся от стола и зло посмотрел на Чио.  — Ничего постыдного ни во мне, ни в моем происхождении нет! Чио и Мока сходили, и теперь была его очередь. Он сделал ход, чтобы забраться на территорию Чио.  — К тому же с самой нашей свадьбы я ничем ее не обижал, я был добр с ней. — И тем не менее вы ревнуете. Отчего же вы скрыли свое происхождение? Зуко замялся и покраснел. — Она… Не уроженка нашей блистательной родины. Оба мужчины тут же расплылись в понимающих улыбках.     — Ох уж эти иностранки, и не говори, парень, — проскрипел Мока, сделав очередной ход костью кристалла. — Оно всегда интереснее, да? Чио пожевал конец уса. — Что ж, любовь в разных народах разная. Если вы позволите мне… — Мока зашипел «поди его останови», и Чио продолжил. — Любовные поэмы Страны огня о славе. Мужчина является женщине героем, в ослепительном сиянии, и она дарит ему себя в этот момент. Прекрасные истории! Конечно, он уже победитель, и она выбирает его поэтому и лишь, позволю заметить, поэтому. — Так и должно быть! — Стучит кулаком Мока, кости прыгают. — И зачем этому герою меняться? Она не просто так выбрала его. Раз она уже согласилась, то пусть берет то, что есть! Мужчина должен оставаться собой! Чио поморщился. — В Царстве земли фольклор иной. Люди земли ценят терпение. Самый частый сюжет их любовных историй — это разлука, в которой необходимо остаться стойким. Зачастую героев разлучают на годы, и они обретут счастье только путем верности и умения переносить страдания и искушения.  — Вот чушь, мне рассказывали такую историю: она вышла замуж, родила детей, ее муж умер глубоким стариком, и вот он, уже сам будучи кривым-косым, появляется на ее пороге и говорит, мол, я тебя дождался, любовь моя! И она бросается ему на шею, старуха беззубая. — Это я тебя рассказал! — Огрызается Чио. — Прекрасная история о настоящей любви! — А в Племенах воды? — Нетерпеливо спрашивает Зуко. Чио ухмыляется. — Вода — элемент изменений. Не только в сказках, но и в жизни жених в племени воды должен пройти испытания, чтобы заслужить невесту. Ледяные пустыни — суровые места, и мужчина доказывает, что он достоин избранницы и сможет прокормить ее. Сказки племен воды им под стать — часто женщина дает мужчине задание — допустим, найти духа, животное или артефакт, и он должен совершить путешествие, в котором добудет потребованное. — Вот это именно то, о чем я говорю! — Горячился Мока. — То принеси, это подай! Мужчина делает только то, что считает нужным сам! Он глава семьи! Она будет еще и задания ему выдавать! Чио пожал плечами. — Видишь ли, Мока, в этом и есть величайшее различие между нами. Люди водного племени не видят ничего дурного в том, чтобы стать достойным своей избранницы. Любовь делает человека лучшей версией себя, разве нет? Однако мы считаем, что перед женщиной надо предстать в своем расцвете, скрыть от нее все свои дурные поступки и мысли, сжечь их в огне, вступая в брак. Разве нее в этом суть наших свадебных обрядов? Прошлое уходит в огонь. Зуко подался вперед. — Но как тогда узнать, любит она того, кто доказал, что он достоин, или же использует? Чио склонился к доске и долго молчал. — Хороший вопрос, путник. Любовь порой хуже, чем война. Как и в войне, здесь не все зависит от вас, и никто не может обещать быть честным — ведь люди врут и сами себе. Когда мы любим, мы рискуем ничего не получить, когда открываем сердце, рискуем, что оно останется беззащитным или хуже того… Любовь — это страшно, любовь — это безумие. В конце концов, вы поднимаете себя на щит, и только лишь верите, что ваша избранница примет этот дар.  И они втроем надолго замолчали. Даже Мока лишь задумчиво шлепал губами. — А о прочем — признаете вы это или нет, но изменили свою личность вы неспроста. Значит, и без того знали, каким вам не следовало бы быть. Разве не только ли гордость удерживает вас от того, чтобы признать свои несовершенства и ошибки? Внезапно вступил Мока. — Знаешь, парень, любить тебя за то, что ты родился, тебя должны были мать с отцом, а не жена! Мужчина — добытчик, мужчина — защитник, раз она тебя выбрала, будь добр постарайся! — Мока, люблю, когда ты говоришь по делу. — Она меня не выбрала. Родители устроили наш брак. Чио кивал, потирая подбородок.  — Сложна ваша жизнь. Но у вас доброе сердце, путник. Немногие бы задались таким вопросом, и я вижу в вас искреннее желание жить во своей женой в мире и любви, что более чем достойно. Но знает ли она о том, что у вас таковое желание есть? Зуко понял, что уже давно сжимает в ладони кость. Он смотрит — это белый лотос. И он кладет ее на стол, только сейчас заметив, что это его последний возможный ход. Как ни странно, он выиграл. — Прекрасный выбор. Необычный. — Чио рассматривал получившееся поле, к слову, уродливое, дядя был бы недоволен его рисунком и счел бы его лишенным изящества. — Как вам самому тот человек, коего вы придумали, чтобы представиться ей?  Зуко долго смотрит на пламя свечи и наконец пожимает плечами. — В нем не было ничего особенного. Но он не представлял для нее опасности. И она доверяла ему.  — Если ты втянешь нас в какие-то неприятности, парень… — Опять начал Мока, но Чио его остановил. — А еще, — выпалил Зуко, — она чуть ли не прямо предложила мне близость за то, что я сделал, по ее мнению, хороший поступок. Это отвратительно. Она повела себя как, как… — он не мог выговорить этого, но мужчины поняли его. Мока присвистнул, Чио цокал языком. Пламя свечи взметнулось вверх. — Тише, тише! — Зашипел Чио. — Покоритель огня как он есть. — Он вздохнул. — Путник, ни одна женщина никому не предложила себя, не будучи в отчаянии. Женщина слаба, лишена многих средств к существованию, и тело — порой единственное ее оружие, и поверьте мне, если она делает это, значит, все прочие средства она исчерпала. Зуко долго молчал.  — А вы сами ее любите? — Я не знаю.  Чио принялся собирать кости.  — Возможно, вы слишком заботитесь о том, любит ли она вас, и слишком мало о том, чтобы любить ее. Проницательная женщина обязательно увидит ваше сердце, путник. Прежде всего ж придется позаботиться о чистоте своих намерений. Но вода, пусть порой и свирепо, очищает любую поверхность… Зуко поспешно поправил себя. — Это не женщина племени воды. Мне лишь понравилась метафора. А что насчет женщин воздушных кочевников? Мужчины грустно улыбнулись. — Не хуже нашего знаешь, что их нет. — Буркнул Мока. — Как возможно, вы знаете, любовь кочевников выглядела иначе. Детей часто воспитывали общинами, либо же несколько мужчин и женщин могли образовать союз. Как ни странно, это породило много историй о запретной любви — сбежавших любовниках, нарушивших обет, оставивших ребенка, чтобы быть вдвоем, покинувших родные места, чтобы не видеть любимую в объятиях другого. Отчасти истории о том, как выбрать собственное сердце, разве нет?  Зуко молчал, и опять он поднял с поля кость белого лотоса и принялся крутить ее в руке. Не столько он думал о словах, сказанных ему, сколько позволял им осесть, прорасти, отзвучать в себе. Внезапно он заторопился. Зуко поблагодарил мужчин, распрощался и быстрым шагом направился к усадьбе, как заметил, что забрал с собой кость, которую вертел в руке. Но вернуться он не мог — так сильно было желание поговорить с Катарой, и Зуко только крепче сжал свою нечаянную кражу и прибавил шаг.   Когда Зуко вошел в гостиную, на него набросилась Жаным, рапортуя о здоровье хозяйки. К его облегчению, хоть он и не сомневался в ее силах, Катара уже пришла в себя. Он закрыл за собой дверь спальни, повернулся и медленно поднял глаза. Катара ждала его. В ее взгляде не было ни злости, ни укора, против всего произошедшего, она казалась рада его видеть. Она полулежала на подушках, сложив руки поверх одеяла, волосы ее были раскиданы, а цвет лица и глубокие тени на нем говорили о том, как сильно ее утомление. — Я очень ждала тебя. — Привет. — Просто ответил он. Зуко не знал, куда себя деть, и осторожно приблизился к кровати. — Зуко, я хочу извиниться. По телу прошла волна приятной слабости, как будто он опустился в горячую ванну. Зуко и представить не мог, что больше всего он хотел таких слов, и больше всего он не верил, что хоть кто-то скажет ему что-то подобное. — Катара, я тоже хочу… — Пожалуйста. — Она подняла руки, останавливая его. — Пожалуйста, прошу тебя, позволь мне.  Зуко кивнул. Что-то было в ее тоне и лице… Мягкое. Нежное. Раненое. Искреннее.  — Зуко… Прости меня, пожалуйста. То, в чем ты меня обвинил — ты имел на это полное право. Я поддалась худшим своим мыслям, худшим порывам, которые у меня были. Зуко, ты добрый, честный, ты хороший человек, ты не заслужил того, чтобы с тобой поступали дурно, я… — с ужасом Зуко понял, что она плачет.  Он сам был близок к этому. Никто больше не называл и не видел его ни добрым, ни хорошим… — Я хочу, чтобы ты знал, что… Ты нравишься мне. Правда. Моя страсть… Не была поддельной. Я никогда бы этого не смогла. Ты… ты действительно нравишься мне. Его сердце билось, как бешеное, быстро, как у маленькой мышки. Она впервые говорила так — так просто, так мягко, так искренне. Он впервые видит ее слезы. Катара сжимала свои руки над одеялом, смотрела только на них, между бровей залегла грустная морщинка, и его сердце разрывалось и тянулось к ней. — Тем больнее для меня… Послушай, я не оправдываю себя. Но когда мы приехали на этот остров, ко мне… Стал приходить демон. В моих мыслях. Он убеждал меня воспользоваться тобой, хотя я знала, что ты, что никто и никогда не должен пользоваться тобой. Но я… Зуко… Катара прервалась, вытирая слезы, и когда он потянулся, чтобы взять ее за руку, она дико взглянула на него. — Ты не злишься?.. — Вопрос повис в воздухе. — Нет. — Зуко поймал ее ладонь, он пытался заглянуть ей в глаза, но Катара не могла долго удерживать его взгляд. — Подожди. — Она забрала свою ладонь. — Я должна закончить, мне так легче. Я… Вся моя жизнь последние месяцы… Зуко, ничто не готовило меня к этому. Брак по расчету, королевская семья, люди огня, придворная жизнь, война, все это, все это гораздо больше, чем я могу вынести. И тем больнее для меня то, что ты мне нравишься, правда… — Она всхлипнула. — Я не знаю, я, наверное, просто сумасшедшая, но почему-то я решила, что я могу все исправить. Я могу сделать что-то важное для всего мира. Если я здесь, наверное, это не зря. Я просто не могу не надеяться, не могу не пытаться. Я надеюсь, я всегда надеюсь, что это не конец, я всегда надеюсь, что так быть не должно, что у меня обязательно получится изменить мир. Я не могу смириться с тем, что я просто девушка, которая ничего не может. Но ведь правда в том, что я ничего не могу. Я просто никто. Я совершенно одна. Зуко, я никогда в жизни не была так одинока и в таком отчаянии.  Он не выдержал, и сел на кровать рядом с ней, и потянул ее к себе в объятия. Зуко знал, что она не договорила, но смотреть на ее слезы, слышать то, от чего разрывалось его сердце, и бездействовать, он не мог.  — И хуже всего… — Она сдавленно продолжала ему в грудь, голос доносился глухо. — Нет, не хуже… Ты же понимаешь, что я такая невыносимая, нетерпеливая, что я требую с тебя и прошу тебя только потому, что ты хороший, только потому, что ты такой хороший, только потому, что ты меня понимаешь? Иначе я бы тебе не могла сказать ничего, что у меня на душе, иначе ты меня бы убил, уничтожил, но я говорю, и ты меня слышишь… Это что, его собственная слеза? Зуко тяжело дышал, и она заглянула ему в глаза. — А этот демон… Они убедили меня, что я… Что я смогу одна, сама, что мне не нужно тебя ждать, что у меня получится восстановить мир, что я могу одна, что это того стоит, и я… — Все, все, все… — Зуко прервал ее. Он не понял, был ли демон метафорой или нет, но это и неважно — он понял сердцем все, что она хотела сказать. Его пальцы гладили мягкие каштановые локоны, которые стали как будто еще более пушистыми. Он заглянул в глаза — голубые, они лучились такой глубиной, они сверкали в слезах, так что Зуко сам почувствовал ком в горле. Его сердце тянулось к ней, вырывалось из собственной груди. — Катара, милая, я не злюсь, я не обижен. Теперь я понял. Я не понимал, насколько тебе тяжело здесь, и я злюсь только потому, что что бы я ни сделал, этого будет мало. Ты думаешь я не понимаю этого? Я понимаю. Ты говоришь, что я не могу позаботиться о тебе так, как надо, — так я знаю это, я злюсь только поэтому.  Они помолчали. Зуко гладил ее слабую руку, большим пальцем рисуя мягкие круги.  — Я хотел попросить прощения за те грубые слова, что я сказал вчера. Я хотел тебя ранить, и мне очень жаль. — Когда она ничего не ответила, только слабо улыбалась без тени облегчения в выражении глаз, он выпалил. — Ты правда считаешь меня хорошим человеком? — Конечно! Послушай, я знаю, что ты не любишь вспоминать про Джета, но ведь правда в том, что когда я увидела тебя впервые, без титулов и имен, я тебе поверила, я пригласила тебя домой, я хотела тебе показать и рассказать все… Ты злишься на меня за эти воспоминания, но я думаю только о том, что если бы не существовало войны и четырех наций… Она замолчала, и Зуко оставалось только догадываться, что она имеет в виду. Катара вздохнула и продолжила. — Я не могу только понять, почему такой хороший человек поддерживает такое плохое дело. — Почему мы не можем говорить только о нас? — Это о нас! Мы — это не только влечение, Зуко, без доверия не может быть любви, без надежды на будущее счастье не может быть любви, и ничего из этого не может быть, если мы не поговорим о войне. Зуко отпустил ее руку, поднялся на ноги и принялся шагать по комнате. Наконец он бросил на нее взгляд — и оказался разбитым вдребезги. Больше всего он хотел снять сапоги, броситься на кровать, обнять ее ноги и успокаивать ее, прятать ее, гладить ее, оберегать и сохранять… Что же было в ее лице, чего он не видел раньше? Такое нежное и мягкое, растерянное и влажное от слез… — Послушай… Когда я вернулся после изгнания, я был очень счастлив. Несколько месяцев заняло у меня, чтобы понять, что действительно происходит. Несколько месяцев, чтобы понять, как я изменился за эти годы. Я говорил тебе правду. То, каким я увидел Амран, Энаран… Это изменило меня. Когда я вернулся в Царство Земли, я путешествовал сам, под тем же прикрытием. Потом, уже принцем, я увидел колонии. Через несколько месяцев я знал: это все ужасно, бессмысленно, и не кончится ничем хорошим. Мне не нравится эта война, мне не нравится эта идеология, мне не нравится, как живет мой народ.  Зуко отдышался. Катара внимательно слушала его, опять сжимая свои руки. — Я злюсь на себя сам, я прекрасно знаю, что я изменяю сам себе, что я служу делу, которое презираю. Я постарался делать только то, что считаю благом. Так ли я неправ, что решил делать что-то хорошее там, где я могу? Но более того… — Зуко начал закипать, думая об этом. — Что я могу сделать? Я ничего не могу, кроме этого! Я понимаю, чего ты хочешь. Ты хочешь свергнуть моего отца, и чтобы я стал Хозяином Огня. Катара прерывисто вздохнула. — Но ты же хочешь стать Хозяином огня? — Конечно, я хочу. Это мое право по рождению. — Он отстраненно подумал, что, когда он кружит по комнате, это напоминает их первые разговоры, но этот — он сильно отличается, и усилием воли Зуко усадил себя в кресло рядом с кроватью. — Послушай, я не хочу этого делать. Убить собственного отца? Свергнуть его? До изгнания я больше всего хотел походить на него, а сейчас больше всего не хочу быть на него похожим. — Зуко, — мягко позвала она его, — как тебя изгнали? Он принялся щипать переносицу и отвернулся, чтобы посмотреть в окно. Рассказывать темноте было гораздо проще. — Мне было тринадцать. Я пришел на военное собрание. Я совершил проступок, и за этот проступок был вызван на Агни Кай.  Зуко молчал, и Катара его не подгоняла. — Проступок состоял в том, что я сказал свое мнение тогда, когда не имел права говорить. Я не мог смириться с планом, где жертвовали новобранцами. — Меньше всего он хотел хвастаться этим, но, кажется, никто, кроме нее, не мог бы оценить его поступка. Он знал, что это было правильно. — Я думал, что Агни Кай будет с генералом. Но я нарушил регламент заседания Хозяина огня, поэтому на Агни Кай вышел мой отец. Зуко молча показал пальцем на шрам. Катара зажала рот руками. — Нет… Не говори, что это сделал твой отец!  Зуко кивнул. Катара выглядела пораженной и разъяренной одновременно. — Как он мог!  — После этого меня изгнали. Я должен был поймать Аватара, и это было единственное условие для возвращения домой.  Кажется, каждое предложение, которое он говорил, им нужно было переварить. Они подолгу молчали.  — Но три года с моим дядей изменили меня, и путешествие на Южный полюс тоже. Когда я вернулся и вновь предстал перед отцом, я понял, что презираю его. Но дело не только во мне. Ты знаешь, что он совершил дворцовый переворот, нарушил право моего дяди на трон и короновал сам себя? Катара пораженно покачала головой. — Откуда я могла…  Зуко вздохнул. — Поверь, я все понимаю, как и ты. Просто… Я не хочу свергать его, убивать его, калечить его, все то, что сделал он… Чем я буду лучше, если сделаю это? У меня нет поддержки при дворе. Несмотря на то, что мне вернули титул, мое положение крайне шатко, да ты и сама видела — даже адмирал может нанести мне оскорбление и обвинение в присутствии Хозяина огня. Зуко горько ухмыльнулся. — Тут и пригодился бы Аватар, да только и его нет.  И они погрузились в глубокое молчание.  — Зуко… — Катара позвала его, она приподнялась с подушек и подсела ближе. — Мы есть друг у друга. Мы можем придумать что-то вместе. Может, у нас нет никакого плана сейчас. Может, он еще долго не появится. Но, я уверена, если мы будем заодно, если у нас будет общая цель, если мы будем держать ухо востро, мы обязательно придумаем. Ты и я. И его сердце мгновенно согласилось. С груди словно сняли огромный камень, который — он и не знал, что он там был. Он нашел ее пальцы и переплел их руки. — Ты и я? — Ты и я. Одна команда. Знаешь, говорят, что двухголовая крысогадюка пробегает в два раза больше одноголовой, хотя ног у нее по-прежнему четыре. Зуко хмыкнул.  — Я думал, ты вспомнишь легенду о двух влюбленных, которые научились находить путь во тьме пещер. — Я не знаю эту историю. Зуко пересел на кровать к ней поближе. Он рассматривал ее необычно мягкие черты, расслабленное, грустное и светлое выражение лица, все в ней дышало какой-то искренностью и чистотой, и больше всего он хотел подставить свое лицо под это свечение, как под солнце, и чтобы, как солнце, оно никогда не потухало. И он мог бы это сделать. Он может постараться.  — Откуда в тебе столько уверенности? — Это не уверенность, это надежда. Хотя моя бабушка говорила, что надежда более жестока, чем зимняя пурга. — А мой дядя говорил, что надежда — это то, что в темные времена человек дает сам себе. В этом и заключается внутренняя сила.  И на него обрушилось странное умиротворение, смешанное с сонливостью. — Ты останешься? — Конечно. Я никуда не уйду. Зуко говорил, уже снимая сапоги, и отправился в ванную, чтобы подготовиться ко сну. Когда он заполз под одеяло, Катара ждала его с открытыми объятиями.  — Зуко. — Она позвала его в темноте, и он что-то промычал, почти отлетая ко сну, умиротворенный и согретый их согласием. — А я… Я тебе нравлюсь? — Ну да, я же говорил. — Ты не говорил.  Зуко приподнялся на локте. — Я уверен, что говорил. — И тут он понял, что это совершенно бессмысленный разговор. — Прости. Ты… Ты очень мне нравишься. Ты… — Он коснулся ее волос. Кажется, ее глаза сияли, как водные глади. — Ты удивительная. Ты прекрасная. Ты отчаянная… — Катара тихо засмеялась.  — А… как девушка? — Серьезно, ты сомневаешься? Я был настолько неубедителен, что хочу тебя? Катара заерзала и, кажется, хихикнула. Зуко застыл. Он не уверен, что хоть раз слышал этот нежный и беззаботный звук. — Наверное, больше убеждений не помешает. В груди стало горячо и густо, и Зуко только прижал ее крепче и улыбнулся ей в волосы. — Как только тебе станет лучше, ты станешь моей.  Катара рвано вздохнула, прижалась крепче, и они уснули.