Глава 17. Выздоровление

Полог кровати чуть развевался. Свежий бриз из открытого окна долетал и до ее кожи, но больше всего Катаре нравилось смотреть на колышущуюся ткань.  Это было странно — выздоравливать.  В душе было тихо. Словно буря оставила разрушенными хижины, выбросила на берег тела рыб и комья водорослей, но теперь, теперь, когда самое страшное случилось и закончилось, стало тихо. Катара пошевелила рукой, вода в стакане поднялась изящной струей, и она позволила ей опасть. Она боялась, что надорвала свои силы, что покорение покинет ее, что духи лишат свою дочь… Но сила по-прежнему наполнила ее тело, и вода слушалась ее легче, чем прежде.  Чем прежде… Катара повернулась на бок и поджала ноги. Частью она гордилась собой, другой — была в ужасе и боялась даже думать о том, что же они сделали. Одна часть ее души — обнимала самое себя, восхищалась и поражалась своей силе, мастерству, смелости — она! Крошечная девочка с Южного Полюса, единственная покорительница воды, выросшая в тайне и секрете, отдавшая жизнь матери за этот секрет — именно она вступила в битву и одержала победу. Она дала отпор тем, кто убивает и уничтожает, она отомстила за смерть матери, она спасла жизни сотен и тысяч людей…  Она больше не маленькая и беззащитная девочка.  Но другая ее часть… В воображении — море, усеянное точками: это головы солдат. И ее сердце изнывает и разбивается. Это головы врагов! Но еще это головы людей. Таких же, в окружении которых она теперь живет.  Нет никаких сомнений, что в ту ночь она стала убийцей.  Катара резко садится. Трет лоб. Оглядывает комнату.  Ей нравится здесь. В доме на Угольном острове много окон и света, много белого и розового, много светлого дерева и полупрозрачных летающих тканей — и мало красного. Здесь легко дышится.  Катара боится оставаться один на один со своими мыслями, как только она подбирается к ним слишком близко. Она набрасывает халат, завязывает его, бросает взгляд на туалетный столик — надо ли ей надеть корону, или и так сойдет? — и ловит отражение в зеркале.  Принцесса Империи Огня.  Сердцебиение не ускоряется и не прерывается.  Подумав, Катара вставляет маленькую корону в узел волос. Может, и не такая плохая судьба — быть женой принца Зуко? Рожать ему наследников, воспитывать своих детей в любви и ласке, вложить в них всю душу, и пусть кто-то другой принимает решения о войне и мире, о странах и континентах. Кто осудил бы ее, будь она просто матерью? И тогда ей будет неведом этот страх — леденящий страх, что она поступила неверно, что она принесла только разрушения, что она — монстр.  Катара дергает головой, прогоняя мысли, и быстро выходит из комнаты, машет горничной, чтобы не следовала за ней, и направляется в кабинет мужа.  Когда она входит, Зуко пишет. Он поднимает взгляд и секунду они смотрят друг на друга. Катара понимает, что улыбается. Она устраивается в кресле напротив, и Зуко возвращается к своему письму. Наконец он заканчивает и откладывает его, чтобы бумага просохла. — Почему ты пишешь сам? — Чаще секретарь или Рю писали корреспонденцию под его диктовку. Зуко откинулся в своем кресле и заложил руки за голову, потягиваясь. Катара ухмыльнулась на его кряхтение. — Это отцу.  — Что он пишет?  Кряхтение Зуко переходит в неопределенное мычание. Катара всматривается — подобная нерешительность не свойственна ее мужу. — Интересуется моим здоровьем. — Зуко покачал головой. — Это в порядке вещей, разве нет? — Ты не понимаешь, в том-то и дело, что нет. Когда он сделал это, ­— Зуко порывисто показал на свой шрам, — он даже не навестил меня. А тут всего лишь какая-то лихорадка.  — Ты думаешь, нас подозревают? — Катара подавила желание возмущаться — оно всегда поднималось в ней, когда Зуко напоминал о жестокости и несправедливости своего отца, и разгоралось тем более, что она вынуждена была продолжать разговор как ни в чем не бывало. Зуко принялся щипать переносицу. — Нет, я так не думаю. Отец… Он как будто искренне озабочен. Да ты возьми почитай.  Пока Катара пробегала по коротким строкам, выведенным рукой Озая, Зуко задумчиво продолжал. — Единственное объяснение подобной озабоченности — что он купился на историю с духами.  Катара подскочила. — Это же замечательно! — Это как посмотреть. — И Зуко принялся постукивать пальцами по столу, но ничего не прибавил. Катара убрала верхний лист с принялась читать следующее письмо — это оказалось официальное послание ко двору о событиях в ночь побоища. Она читала его быстро, перепрыгивая со слова на слово, и наконец увидела то, чего боялась больше всего. — Одна шестая экипажа… Когда она взглянула на Зуко, тот жевал губы. Они молчали.  Катара перевела взгляд ему за спину — в окне качались деревья. Что, если он видит в ней монстра? Что, если она и есть монстр… Она закрыла глаза.  — Ты думаешь, мы зря это сделали? — Катара решилась спросить.  Зуко выглядел таким же подавленным, какой она чувствовала себя. — Я так не думаю. Я… я размышлял об этом. И я понял, что поступил бы так же, даже зная, как это кончится. — Я… — Катара запнулась. — Это ужасно, я никогда не хотела бы смерти, я… — Она путалась, — я чувствую себя монстром. Когда мы это планировали, я не думала, что это будет так. Когда она это сказала вслух, стало легче. — Я не думаю, что ты монстр. — Сказал Зуко мягко. — Ты убивал людей? — Она выпалила слишком быстро. — От моих приказов погибло немало людей. Руками, в бою — нет. Но я не вижу большой разницы. — Ты говоришь об этом так спокойно.  — Я всегда стараюсь поступать во благо, но избежать жертв невозможно. — Я думаю не просто о количестве пострадавших, о цифре в рапорте, а о том, что их жизни были-были — и оборвались, и так быстро, так внезапно. Возможно, большинство из них не были ни в чем виноваты, а если и были… — Она помолчала, но Зуко не перебивал ее, — А если и были, то неужели за это должна полагаться смерть… — Ты не судья, Катара, хватит. Это война, они солдаты, и ты теперь тоже. В бою так бывает, и на войне так бывает. Солдаты готовы умирать. В этом суть. Конечно, он был прав. Они напали на солдат, а не на мирных жителей, как эти солдаты должны бы были поступить всего через несколько дней… И все же. Все же Катара хотела чувствовать себя на стороне добра. На стороне добрых и тех, кто прав. На стороне тех, кто лучше прочих знает, как поступить. Такие люди, наверное, не нападают на флот так, что у него погибает одна шестая экипажа? Она принялась подбирать слова. — Я хочу, чтобы люди жили в мире. Но сама я — она запнулась, — я убила стольких людей… Разве я могу продолжать бороться за что-то хорошее? Зуко хмурился. — Жертвы будут всегда. Твоя жизнь тоже результат жертвы твоей матери… — Зуко! — Она гневно прервала его. Как он смеет так повседневно поминать ее мать? Но муж только пожал плечами, словно он не понял, что вызвало ее гнев. — Это все смерть настоящих, живых людей, с родными и любимыми, с горестями и радостями... Как ты живешь с этой мыслью? — Я не думаю об этом. Катара покачала головой. Они снова замолчали. Молчание это длилось, и длилось, и, несмотря на тяжелый разговор, Катара была спокойна. Она разглядывала мужа и его кабинет, вертела в руках письма, иногда рассеянно пробегая по строкам глазами. Ей нравится быть в присутствии мужа. Ей нравится говорить с ним.  Катара глубоко вздохнула, потянулась и погладила его по руке. Зуко рассеянно вернул ей прикосновение и вяло улыбнулся. Тема для разговора была ужасной, но она правда могла разделить это с Зуко. — Ты не винишь меня? Что из-за меня погибли все эти люди? Зуко укоризненно посмотрел на нее. — Они в той же мере погибли из-за меня. Это наше общее дело. — Я думаю о том, как это несправедливо. — А ты думаешь, мы искали справедливости? — А разве нет? — Нет! Это стратегический ход, цель которого — уменьшить урон для колоний. Мы игроки, а не судьи. Может быть, когда-нибудь нас с тобой и будут судить. — Зуко горько ухмыльнулся. — На настоящем суде, кто знает. — Игроки, а не судьи? — Угу, и мы с тобой даже не выяснили, во что мы играем. Ее рассмешило, как он неблагородно угукает. — Катара, ты точно готова идти дальше? А если придется еще не раз поступить подобным образом? Не зная, получится у нас или нет? Приведет нас это к цели или нет? Зная, что наши действия будут иметь последствия? Она знала одно, пристально глядя в его золотые глаза. — С тобой мне не так страшно. Я доверяю тебе. Но все это не так, как я себе представляла.   Катара сидела у маленького низкого столика, разложив перед собой свои сокровища — тщательно вымытые и высушенные ракушки. Она пробегала пальцами по бороздкам снаружи и гладкому перламутру внутри. Старое ремесло — никто, покинув Аноран, больше этим не занимался, но она помнит, как сделать мозаики из детства.  Катара окунает кисть в краску и начинает покрывать ракушки плотным слоем. Для моря ей понадобится множество оттенков синего, и она смешивает цвета. Плотные мазки очень красивы. Скрипнула дверь. Обернувшись, Катара видит мужа с его вечным спутником — совсем недавно Рю перестал смотреть на нее кабановолком. Отпустив адъютанта, Зуко садится рядом. Она объясняет, а Зуко смотрит за ее работой. Катара втягивает воздух, прислушивается к запаху его тела — терпкому и вкрадчивому. На секунду она отвлекается от ракушки и смотрит на его лицо — черты его кажутся неожиданно смягченными. Руки ее замирают. Его мягкое, вкусное дыхание… Все ее тело, до кончиков пальцев, покалывает от нежности.  После ужина, когда ракушки высохли, они возвращаются, и Катара приступает к следующей части — она выкладывает ракушки между одеял. Зуко подает ей руки, чтобы она опиралась, пока давит их ногами. Ракушки хрустят, она смеется и немного взвизгивает от приятного ощущения, как они лопаются. Склонившись над одеялами и стоя на коленях, они собирают осколки разных цветов в плошки. Зуко шипит — он поранился острым краем, и Катара строго наставляет его, что он должен быть внимателен, и читает лекцию об искусстве келечгын, и что опасность пораниться — то, что заставляет художника уважать материал, как воин уважает свое оружие. Проговаривая все это, она склоняется низко-низко, прячет его руку и быстро залечивает порез. Зуко ловит ее пальцы и целует их.  И вот приходит время рисовать набросок. Катара не хочет никакого сюжета — лишь море, по которому она уже скучает и будет скучать, когда они уедут. Она размечает линию берега, завитки волн, луну и звезды. Зуко останавливает ее. Он забирает карандаш и рисует на берегу две фигуры — одну повыше и другую пониже. Это они стоят на берегу моря вместе. На глаза наворачиваются слезы. Катаре сложно сказать, почему, и когда Зуко расспрашивает ее и гладит по плечам, она может сказать только: — Как жаль, что ты не видел Йынэттет. Северное сияние… Он вытирает слезы пальцем с ее щеки. — Я видел.  — Но не со мной. — Но не с тобой.  — Ты помнишь анкал тинтин? И он помнит. В груди тепло, почти жарко, она говорит торопливо и торопит его, и слова льются нескончаемым потоком. Они вспоминают колышущееся море прозрачного льда и как они вместе управляли пойготтой, как рычаг застрял, как корабль качнуло, как он схватил ее, и Зуко хватает ее сейчас тоже, и Катара хохочет. Они вспоминают прием в деревне, Зуко жалуется на морской чернослив и с точностью, которая пришлась бы по вкусу ее брату, описывает, какие виды мяса ему понравились и чем они различались; как он мылся в ледяной реке, и он принимается расспрашивать ее о том, как же они моются зимой, и его недоверчивое лицо смешит Катару так, что она падает на подушки спиной назад. Они говорят и говорят, и с ее лица не сходят ни улыбка, ни слезы. Как ей хотелось поговорить о своей родине, как ей хотелось разделить это с кем-то, и говорить с ним об этом так — легко, и светло, и с жаром — приносило такое облегчение, что заканчивалось слезами.  — Ты думаешь, что чудо — это Аватар? — Я не знаю, — Зуко грустно улыбнулся. — Там столько всего произошло… Я думал попытаться раскрыть эту штуку. Потом, когда ты… Когда я… Я думал тебе признаться во всем, я надеялся… — Он покачал головой. — А ты бы приняла меня? Катара замерла. Она не знала ответа. Первым ее порывом было сказать нет, но она помнит, как она была захвачена, поражена им, как она была — влюблена… Может быть, может быть… — Это зависело бы от того, что ты сказал, — говорит она только с мягкой улыбкой. — Я понял, что не смогу сделать ничего… Ты была так добра ко мне, я… Я не смог предать это.  Катара гладит его по щекам. Джет и Зуко складываются для нее, как две половинки целого. Парень, который скрыл свою личность и врал, чтобы добрать до своей цели, но, добравшись, не смог отказаться от доброты, что ему подарили. Она его простила. Катара выдохнула, поняв это. С груди словно сняли тяжелый камень и бросили его в море, и волны били ее, но сбить с ног уже не могли.  Она простила его.  Простила его. Катара улыбается и замирает недалеко от его губ. — А там, на причале… Ты хотел поцеловать меня?  Принц преодолевает расстояние между ними, и они делят целомудренный поцелуй. — Да. — Подумав, он прибавляет, — а ты сохранила?.. Катара вскакивает на ноги и бежит в комнату. Возвратившись, он ставит между ними шкатулку. Открывает и достает его — браслет из розового кварца. Когда он уехал и вплоть до своего приезда в столицу империи Катара носила его не снимая, как и ожерелье матери. Катара показывает и его тоже. — Это помолвочное ожерелье. Мой мастер Пакку сделал его для моей бабушки, и несмотря на то, что она сбежала, она долго еще хранила чувства к нему, и передала это ожерелье моему отцу, когда он собрался делать предложение маме. Я всегда любила это ожерелье, и мама отдала его мне. Я носила его в память… Гладкие края кости — за столько лет и столько прикосновений кулон был отполирован гладко-гладко. Ей был так радостно снова коснуться его, словно бы мама могла оказаться рядом. Словно тогда, во время молитвы, мама все же слышала ее и вернулась к ней… И радостно было поделиться этим с мужем. Он внимательно слушал.  — Мне стоило бы тоже что-то вырезать для тебя? — О, если бы ты ухаживал, то непременно! Но, — Катара засмеялась, — это целое искусство! Мой брат вырезает фигурки, и они у него выходят ужасные! Надеюсь, когда придет его время делать ожерелье, он постарается как следует. А вдруг и правда ее брат женится, когда ее не будет рядом? В глазах теперь щиплет от тоски. — Ты не писала им? — Как я могу? Зуко теребит пояс одеяния, и наконец говорит. — К вам в рамках договора вообще-то отправлены солдаты, чтобы образовать форпост. К ним летает почтовый сокол с курсирующего корабля. Это будет долгий путь для письма, но это возможно.  Катара бросается ему на шею. Неужели это возможно, что она отправит весть своим родным! Что она им напишет? Чему они поверят? Поверят ли они, что она… Что она рада быть женой принца Зуко? А она рада. Может, когда-нибудь она сможет вновь их увидеть. Обретенная земля и надежда делают ее совсем размягченной, и они долго бродят по дорожкам разговора, не задерживаясь ни на чем особенно и говоря обо всем сразу — о нападении пиратов, о том, как на самом деле Катара обнаружила чудо и в чем соврала, о бабушке-шаманке и том, что такое кипур, как ей досталось после его отъезда — в том числе крайне непристойных вопросов, и даже о том, что Катара в него влюбилась тогда — где-то между тем, как они дрались на Киоши, и вместе смотрели на ночное небо. Зуко подцепил пальцами браслет и стал надевать ей на запястье. — Тогда это считается за помолвочный браслет?  Катара краснеет от мысли, что, скорее всего, духи пошутили над ней, и явили ей ее судьбу именно так — в виде бродяги, оказавшимся принцем другой страны.  Успокоившись, они плечом к плечу начинают выгладывать мозаику из ракушек.   С утра на морской глади Катара замечает парусник, а потом — еще и еще один. Зуко приподнимается на локте. — Значит, сегодня праздник урожая. — Он откидывается обратно на подушки. — Сегодня в городе будет фестиваль. Утром всегда устраивают гонки, победитель получает большой приз. Рыбаки соревнуются. Катара с улыбкой рассматривает скользящие парусники. Племя рыбаков, наверное, по всему миру одинаковое — они люди тихие, но настойчивые и азартные, и она представила, какая на лодках кипит работа! Она хихикнула и обернулась к мужу.  Зуко улыбался, рассматривая ее. — Мы можем пойти на фестиваль? Пока он рассуждал вслух, постепенно переходя от «нет, это недопустимо и невозможно» через «я мог бы предположить, что если» к «при двух условиях», Катара рассматривала его — ленивую раскинувшуюся позу… После побоища, после того, как она не вставала с кровати добрых три дня, и после их ссоры он стал совершенно целомудренным и берег ее покой с монашеской стойкостью.  Но чем больше Катара приходила в себя, тем больше ей хотелось, чтобы он сделал шаг к ней.  Она смущалась.  И это совсем не походило на ту запретную страсть, что она испытывала раньше — где желание смешивалось с виной и пьянило хуже, чем вино. Страсть, достигшая апогея в ночь побоища — была такой же кровавой, как и оно само, и разрушала ее, и разрушила бы до конца, не почувствуй Зуко ее темную природу.  Она содрогалась, вспоминая то отчаянное возбуждение, и страшилась себя. Но теперь… Муж замолчал и нахмурился, обдумывая план, и Катара наклонилась и погладила его по щеке. Зуко смущенно улыбнулся, поймал ее руку, кротко поцеловал ладонь и отпустил — но не опустил взгляда.  Щеки медленно, но верно краснели.  Это смущение было другим — теплым, а не палящим. Греющим, а не сжигающим. Напряжение внутри нее нарастало, но не было болезненным — она могла бы подниматься по этой спирали вечно, не боясь упасть.  Она стала смущаться его почти так же, как тогда, на Киоши, — незнакомый угрюмый парень повалил ее на землю, но схватил за затылок, чтобы она не стукнулась, почти уложил, придерживая. Он тут же вскочил — но ее сердце уже бежало быстрее полозьев по накатанному снегу. Она замирала, она тлела, она искала его, она расцветала с каждым его знаком внимания.  И ничто из этого не оставляло горького привкуса — только и только радость. Но чем больше она смущалась, тем больше ждала его руководства. И грустила, не встречая ничего с его стороны… Когда Зуко поднялся с кровати, она отвернулась, чтобы не смотреть, быстро нашла свой халат и тщательно запахнулась.   Вечером они вошли в сияющий город, как бродяги — Зуко с перемотанным лицом, Катара в одежде служанки с покрывалом на голове. Зуко был молчалив и скорее угрюм, но как только они вступили на главную улицу, ее настроение перестало зависеть от его — фонарики горели, вкусные запахи уличной еды и чего-то сладко-жженого плыли над головами. Люди толпились и смеялись, приходилось смотреть под ноги — столько малышей родители тянули за руку, того и гляди, снесешь одного! Катара смеется и вертит головой, как Зуко оборачивает ее руку вокруг своей и увлекает вперед. Мало-помалу он становится менее напряженным — показывает ей на кукол — символов праздника — на больших шестах, и перечисляет инструменты, на которых играют музыканты, и пересказывает на ухо слова песни, что она не расслышала.  Катара оглядывается — люди вокруг нее выглядят счастливыми. Они выглядят счастливыми, и красивыми, и совершенно обычными. Матери берут на руки детей, а отцы покупают им орехи в карамели и метелки из бумаги на палочке, щекочут их и сажают на плечи. Парни держат девушек за руки и шепчут им на уши что-то, от чего те прыскают, и старики сидят на лавках, разглядывая молодежь. Сердце сжалось.  — С днем Хонен Мацури! Хорошего урожая! — К ним подошел разносчик с большим подносом. — Не хотите ли украшение? На подносе лежали большие цветы — красные, оранжевые, желтые, белые… Зуко выбрал крупный бордовый цветок, но, взяв его, замешкался. — Может, ты хотела белый? — Этот очень красивый. Он мне нравится. Зуко кивает, на лице только сдержанная улыбка, и тянется к ее волосам — теперь ее прическу венчает настоящее украшение. — Ты прекрасна. — Зуко рассматривает ее, пока разносчик не кашлянул, напоминая о себе. — Вы в порядке, господин? Вас тоже доставили с корабля? — Какого корабля? — Рассеянно переспрашивает Зуко, кидая на поднос монетку. — С какого же еще, с побоища, которое устроила Красная леди! Вон там сидит Гук, всем рассказывает.  Катара перевела взгляд за его пальцем — и увидела. На скамье, окруженный толпой, сидел молодой парень с костылями. У него сломана нога. Она не слышала ни что он говорит, ни его голоса — только видела раскрывающийся рот, да огромные глаза, да нервное возбуждение, что сквозило в каждой черте лица. Завороженная, она шла все ближе и ближе, пока не оказалась среди тех, кто окружил паренька. — Да, я видел ее так же хорошо, как и вас сейчас! Как ты смеешь мне не верить? Красная леди придет за тобой, как она пришла за нами, и тогда ой-ой-ой что будет! Ты же не думаешь, что она столько лет не показывалась, а теперь просто так заявилась? Не-е-е-е-ет, видать, что-то случилось, что прогневало духов, и лучше нам об этом задуматься сейчас, прежде чем стало поздно. — Может, это тот военный завод, что они поставили на Хонхе, загрязняет реку, и потому она в ярости? — Подал голос подросток, почти дитя, рядом с Катарой. — Да этот завод там уже лет пять, парень, чего бы ей сейчас вспомнить? К тому же Хонхе отсюда далехонько.  — Значит, дело во флоте! Значит, с ним что-то не так. — Не знаю, братишка, — почесал голову Гук, опершись на костыль. — Все у нас было хорошо. Да только духи просто так себя не ведут. Прогневали мы ее. Я как вернулся, сразу в Храм подношение отправил. — Вот дурень, храм-то Агни, причем тут Красная леди?! — Гаркнула согбенная старуха с большой бородавкой на брови. — Ой-ой-ой, грешное дело, грешное. Да что там Красная леди — мне племянник писал, что в столице искали Синего Духа. Гук присвистнул. — Синего Духа? Чего же? — Да кто его знает, говорит, не положено. Да только странно все это… Осторожнее надо быть, ребята, осторожнее. Лучше б ты дома сидел. — А вы сами не знаете, чего мы дома не сидим? Леденцы продавать — денег не заработаешь. Армия — другое дело. Матери дом чинить надо! Вот у меня нога сломана — я дома сижу и жалование по ранению получаю. — Дурень! — Плюнула старуха.  Мужчина рядом забасил, споря с ней. — Ни черта не понимаешь, старая, и лезешь куда не надо. Такой порядок. Императору виднее, что нам делать и чем заниматься! Катара вертела головой, рассматривая лица и вслушивалась в голоса, она слышала разное, однако не видела одного — не видела ни монстров, ни привидений, ни злодеев. Горло сдавило что-то едкое и похожее на слезы, но слишком отдаленно. С кем ей бороться? Зачем ей ненавидеть их — беззубых старух, глупых молодых мальчишек, разорившихся отцов и потерявших матерей? Все было несправедливо и бессмысленно-глупо. Голоса превратились в гул, и Катара закрыла глаза. Узнав осторожное прикосновение мужа, она молча покачала головой и увлекла его прочь. Говорить в толпе было сложно — гул нарастал и нарастал, и Зуко уже начал нетерпеливо шипеть, что им пора возвращаться. Их начали оттеснять стражники, прессуя толпу, так что людей вжимало друг в друга. Когда Катара готова была возмутиться, то увидела — открывшуюся площадку быстро стали заполнять пары.  — Что они будут танцевать? Зуко пожал плечами. — Да что угодно. Вон там стоит распорядитель, он сейчас объявит. Музыка, шумная, парадная, хлынула, как волна, и парни стали оббегать своих партнерш, вскинув руки за спиной, словно те были крылья. Ближайшая к ним девушка зажимала рот руками, но по уголкам глаз было ясно, как сильно она улыбается. Парни станцевали что-то прыгучее, и теперь девушки пошли по кругу — они тоже напоминали птиц, только более плавных. Музыка стала раскачиваться, и теперь партнеры и партнерши расходились и сходились, и та самая девушка тянули руки к своему спутнику, и как только их руки соединялись, взвизгивала от радости. Катара почувствовала, как сама улыбается. Наконец пары обнялись и принялись кружиться.  — Это самая интересная часть, — шепнул Зуко. Скоро Катара поняла, почему, — кружились на выбывание, несколько пар уже остановились, кто-то держался за голову, кто-то хохотал, кто-то сел прямо на землю, но «их» пара не останавливалась. Парень издал клич, подбадривая девушку. Это не помогло, ноги ее подкосились, и партнер ее поднял, прижал к себе и продолжил.  Они были последние, распорядитель махнул рукой, и музыка враз прекратилась. Парень и девушку рухнули на землю, они тяжело дышали и смотрели друг на друга.  Палуба корабля, на ней тела в красном, и эту палубу проткнул огромный ледяной шип, и он же пронзил их тела. Катара дернулась, но быстро пришла в себя. Это лишь красные одежды. Это лишь соревнование. Это просто танцы.  Развлечение продолжалось. Танцевали и группами — парни против девушек, и по очереди, и в парах. В конце каждого танца оставались или выбирались победители, и Катара с особенным вниманием вглядывалась в их лица — молодые и счастливые, безудержно счастливые.  Новая песня была медленной. — Пойдем. — Зуко потянул ее. — Я не знаю, что делать! — А тут не надо ничего делать, — ухмыльнулся принц.  Когда Катара собиралась было возразить, что его принцевы привилегии не дают ему оценить, что для нее может быть простым или сложным, ее подхватили на руки, и Катаре осталось лишь быстро схватиться за шею. Она оглянулась — все мужчины держали партнерш на руках, вращаясь и шагая в такт музыке. — Это конкурс на самого сильного? — Можно и так сказать, — он сказал так тихо, что почти промурчал это, и у Катары волоски на шее встали дыбом.  Зуко повернул голову, и они встретились глазами. Она могла отвести взгляда, и тем не менее смотреть на него было подобно тому, как смотреть на солнце — он слепил. Катара чувствовала, что улыбается, и это та улыбка, которая появляется на лице сама, и нет никакой возможности от нее избавиться. Катара засмеялась, чувствуя себя глупо.  Смущение ее было так велико, что она смогла только спрятать голову у него на шее. Его запах был таким сильным, и она, кажется, наливалась тяжестью, удивительно, что он этого не чувствовал, и по-прежнему шагал, а она по-прежнему покачивалась, как в лодке. Внезапно Зуко резко опустил руки, она еле успел поставить ноги, левая подогнулась, так что Катара почти упала на колено. Зуко пробормотал неловкое извинение, поднимая ее, и тут музыка остановилась. Катара подняла глаза — распорядитель поздравлял пару победителей, и на сцене не было никого, кроме них и второй пары. Они выскользнули, чтобы не привлечь к себе еще больше внимания. Пока они выбирались из эпицентра праздника, Зуко что-то бурчал себе под нос, очевидно, ругая сам себя за беспечность. Катара крутила головой, позволяя себя тащить и мало слушая мужа. Теперь в толпе она замечала не только людей, но и стражу — в шлемах, покрытых рогатыми выступами, они сновали по толпе. Их лица чаще были насупленными и серьезными, но Катара тщетно искала в себе ненависть к ним. На секунду красная одежда показалась ей пропитанной кровью, и это сделала она… Она врезалась в спину Зуко. Когда Катара выглянула из-за нее, перед ними стоял сухенький загорелый старичок с длинными усами. Он замер в поклоне, но не отрывал глаз от Зуко. — Рад видеть вас в добром здравии, путник! — взгляд старика метнулся Зуко за плечо и впился в ее собственное лицо. Старик просветлел, брови его поползли вверх. — И ваша жена, как я вижу, также в расцвете сил!  Катара нахмурилась. Откуда он знает, что она его жена? Она не помнит старика среди слуг… Зуко явно не в духе от этой встречи. Наконец муж ее заговорил. — Хм, благодарю, господин Чио. И прошу прощения за все беспокойство, доставленное вам. Старик приблизился к ним вплотную. — Никакого беспокойства, мой господин. Нет большей чести, чем помочь принцу Страны огня, — Зуко отшатнулся и наступил ей на ногу, Катара зашипела, — и племяннику великого Дракона Запада.  — Вы знаете моего дядю? Катара медленно выдохнула. Ее начинало раздражать, что она ничего не понимает. — Много лет я был его партнером по пай-шо, мой господин, и, смею сказать, даже другом. Я прошу вас — не беспокойтесь. Ваша тайна в полной безопасности. Всякому человеку, что бедняку, что принцу, бывает нужен совет, тяжело не иметь рядом близкого человека, и, позвольте заметить, желательно пожившего и даже старого. Я не слышал о генерале Айро уже как год. — Вы слышали о нем год назад? — Зуко подался вперед. — Да, мой господин… Он был здесь, всего лишь несколько дней, после чего вернулся на континент. Вы не поддерживаете связи с генералом? В повисшей тяжелой тишине стало неловко. — Как я могу связаться ним? Чио странно скривился. — Вы, как я понимаю по нашей партии, и сами способны найти способ… — Что вы, черт возьми, поняли по нашей партии? — Вы взяли кость белого лотоса… — При чем тут чертов белый лотос? Скажите, как я могу найти дядю! Катара взяла принца за локоть, успокаивая его, но он даже не заметил. Старик стоял перед ними, словно сухое дерево, являя неожиданную силу и упорство. — Я не могу ничем вам помочь, принц Зуко. Возможно, вы будете рады узнать, что дядя ваш в добром здравии. — Старик помолчал. — Думаю, он был бы счастлив узнать о вашей женитьбе. Госпожа, могу ли я засвидетельствовать вам свое почтение? Катара шагнула ближе, и старик поклонился ей. — Если позволите, принцесса, не могу не восхищаться вашей силой духа. Какой прекрасный пример для всей страны! — Что вы имеете в виду, господин? Она оглянулась на Зуко — тот все еще выглядел разъяренным и еле сдерживался.  — Я имею в виду, что в нашей стране и колониях живет множество смешанных семей, и хоть это так часто встречается, такие семьи, и особенно женщин из них, часто стыдят и не принимают их близкие, да и хотя бы соседи. Вы — настоящий свет надежды и для детей, рожденных в таких семьях! И это уже не говоря о том, как все ценят и любят принца Зуко! Катара улыбнулась. — Что вы говорите? Видимо, на лице Зуко было написано достаточно замешательства, так что старик не поскупился на разъяснения. — Вас очень любят, принц Зуко! Многие… — он понизил голос и приблизился к ним, — жалеют, что вы управляете колониями, в то время как метрополией управляет принцесса Азула. Принцесса, как бы так сказать…  — Принцесса достигает всех целей и показателей. — Определенно, мой господин, однако, чтобы достигнуть сих целей и показателей, она обращается со своим народом, как с врагом. Все, кто вернулись из колоний, знают, что с врагами вы обращаетесь лучше, чем она — со своими поддаными.  Они молчали. Сердце Катары билось быстро-быстро. Зуко неловко отвернулся и оглядел толпу вдалеке — танцы все еще не закончились.  — Они любят вас, принц Зуко. И, я уверен, в один день полюбят принцессу Катару.  Рука ее непроизвольно сжалась в кулак — она не представлялась этому человеку, но не было ничего необычного в том, что он знал имя принцессы. Она принцесса. И это ее люди теперь — тоже. Будут ли они любить их так же, если узнают, что они сделали?  Зуко казался не менее растерянным, чем она сама, но старик не имел никакого намерения задерживаться, и принялся кланяться и заверять, и быстрее, чем они очнулись, ретировался — со скоростью, которую никто из них не ожидал от такого убеленного сединами мужчины.  — Старый дьявол, — прошипел Зуко, когда они уже свернули на темную дорожку вдоль побережья к усадьбе. — Ты веришь ему? — К сожалению. Зуко сочился раздражением, и Катара сочла за лучшее помолчать. Когда они уже спустились и шли вдоль берега, она заговорила. — Я рада, что мы сходили на праздник. Зуко невнятно замычал. — Что ты чувствуешь, глядя на свой народ? — Я не знаю, ясно тебе? Я не знаю. Я не могу радоваться вместе с ними. Я не имею права просто… просто радоваться, как они. — Почему? Это твои традиции, твои праздники. Когда ты рос, ты был там, верно? На этих праздниках? — Верно. — Отрезал Зуко. Катара вздохнула. Ей кажется, или после примирения муж стал куда чаще показывать ей свой дурной нрав? — Почему же ты не чувствуешь себя дома, когда ты дома? Зуко изнуренно вздохнул.  — Просто не могу! Катара, я не в настроении погружаться в глубины своей души… — Он задохнулся, потому что Катара окатила его волной. — А я не духе слушать, как ты гаркаешь на меня! Зуко обернулся к ней, из носа у него вырывался дым. Он закрыл глаза, но никакого умиротворения на его лице не было — губы упрямо сжаты, и скоро от его одежды пошел пар — Катара поняла, что он испаряет воду. — Ты можешь не задавать мне вопросы, и тогда тебе не придется слушать, как я, по твоему выражению, «гаркаю». Они уставились друг на друга. — Кстати, не лучшая твоя атака. — Я буду практиковаться. — Катара была зла уже не на шутку. Неожиданно Зуко хмыкнул. — Ладно-ладно. Он сел на корточки, умыл лицо волной, которая плескала под ноги — Катара сопротивлялась желанию немного помочь ему с этим, — и, когда поднялся, взял ее за руку. Катара упорно молчала. На них уже падал свет их дома, когда Зуко заговорил. — Прошу прощения. Видимо, это было все, на что он способен. — Прошу прощения, что облила тебя. Зуко вздохнул и продолжил. — Это так странно. Почему дядя не пытается со мной связаться? Почему не хочет, чтобы я нашел его? Он винит меня… — Зуко надолго замолчал, и этой паузы Катаре хватило, чтобы понять, как ценит он мнение своего дяди. — Но я не виню себя за то, что я сделал! У Катары, может, и было другое мнение, но она решила оставить его при себе. — А про остальное, что ты спросила, я не знаю, Катара. Меня раздражает эта тема. Я… Я неправильный сын своего отца, и неправильный принц, и неправильный человек Страны огня. Наверное, поэтому я не чувствую себя частью всего этого. Катаре так хотелось сказать ему многое, очень многое из того, что она видит со стороны — начать убеждать его, что он никакой не «неправильный», что его любят и уважают здесь, что его отец не отвечает за то, какой он человек огня, и так далее, и так далее… Но она ничего не сказала. — А я, знаешь, почти почувствовала себя принцессой. Впервые. Зуко отвлекся от своих мыслей и хмыкнул. — Неожиданно. Почему сейчас? Катара пожала плечами. — Мне было важно увидеть их всех как просто людей, живущих свою жизнь. Мне понятно, как быть принцессой таких людей.  Они помолчали. — Может, таких людей мне хочется тоже защищать.  Скрипнули под ногами ступени заднего крыльца. — Защищать — хорошее слово, — сказал Зуко. — Может, какими бы ни были наши планы, я хочу, чтобы мы обо всем хорошо подумали. Я хочу, чтобы мы были осторожными. Я хочу помнить этих людей.  Зуко оглянулся на нее и серьезно кивнул.  — Танцы мне тоже понравились.  — Я научу тебя, — хмыкнул муж, снимая повязки с лица. Его багровый шрам вспыхнул в дрожащем свете свечей. Катара не боится его — уже давно не боится.