Глава 19. Осень

В отражении все как обычно: кушетка и столики с фруктами — налитыми и спелыми, как и полагается осенью, солнце в окне, закрытом полупрозрачной шторой, чтобы не слепило, ряды платьев и шкафы с бельем, ширма с драконом и суетящаяся Жаным. Катара может вспомнить несколько подобных утр, врезавшихся в память, как узоры в камень под рукой опытного резчика, но как же они отличались меж собой… Жаным была в прекрасном настроении, колдуя над прической госпожи, и чуть ли не напевала под нос.  Катару эту, после некоторых событий, раздражало. — Вы в хорошем настроении, Жаным.  — Да с чего бы мне не радоваться, госпожа? — Она капнула на ладони масло и принялась перебирать пряди Катары — те на глазах становились блестящими и гладкими. — Для меня нет большей радости видеть, что мой господин и моя госпожа счастливы! Что же еще может радовать мое сердце! А принц Зуко-то! Знала его я еще ребенком, и как рада увидеть, что он проявляет себя достойным мужем, и что в жены ему досталась такая девушка!  Все это было очень мило, и масло пахло замечательно, и волосы были мягкие, но с каждым словом в Катаре росло раздражение.  — И вы поэтому находите подходящим делиться этим счастьем со всеми?  Жаным замерла и растерянно уставилась на Катару в отражении.  — Что вы имеете в виду, моя госпожа?  Катара задумалась, что она может сказать. Напрямую? Принц Зуко по их прибытии отправился к отцу и снова попросил соизволения отбыть в колонии, чтобы исполнять свои обязанности. Озай же в совершенно недвусмысленных выражениях заявил, что опасается оставлять сына наедине с его женой и не отпустит их, покуда их не будет трое — а проще говоря, пока принцесса не будет ждать наследника. «Принц Зуко, позволь тебе напомнить. Твоя жена — дикарка. Даже не говоря о том, что она в жизни не видела ничего, кроме отхожего ведра, и я удивлен, что она вообще умеет читать и писать, не считая всего этого — жена тебе не друг и не советник. Жена это твой подчиненный, и куда менее исполнительный и толковый, чем адъютант. Жена должна знать свое место. Но даже с этим ты справиться не в состоянии. Ты, оказывается, не просто исполняешь с ней супружеский долг, так нет, вы делите покои, досуг, стол и, по свидетельствам твоих же слуг, ты находишь бесконечное удовольствие в ее обществе!» Зуко возразил, кратко, но с ожесточением, что считает абсурдом обвинения в счастливом браке, и что он сам способен решить, как он хочет жить со своей женой. Но Озай продолжал втолковывать ему, что жена должна слушаться и бояться мужа, — размышления, но словам Зуко, наводившие на него дурноту.  Жаным посерьезнела. — Я поняла, о каком разговоре речь. — Силуэт служанки гордо выпрямился в отражении. — Однако, когда Император вызывает вас и требует ответов на вопросы, вы не можете промолчать. И я замечу, куда важнее не то, что я сказала, но то, о чем я умолчала.  Катара выдержала паузу. — И о чем же вы умолчали? — Например, о том, что ваш брак до последнего времени не был консумирован. Катара упрямо сжала губы и посмотрела на Жаным — но из-за света, пусть и приглушенного, так и не увидела выражения на ее лице. — Или что иногда, как бы я ни искала, я не могу найти своего господина и госпожу. — После продолжительного молчания она куда более тепло добавила. — Но ведь у молодых могут быть свои тайны, верно? Никому не нравится быть наблюдаемым днем и ночью.  — Это верно, — задумчиво отозвалась Катара.  Жаным шагнула ближе.  — Моя госпожа, знайте: я прежде прочего храню в сердце интересы принца Зуко и ваши. Катара, рассеянно перебирая украшения в шкатулке, думала, что Жаным, при всех ее добрых намерениях, плохо оценивает, что угрожает ее господам, а что нет. — Жаным, — наконец Катара обернулась к ней, — а как может быть так, что вы верны Императору, но еще более верны кому-то другому?  Катара не была так уж наивна, чтобы не понимать, но выглядеть наивной ей совсем не помешает.  Служанка с облегчением рассмеялась.  — Ваше высочество, вы так осторожны в выражениях. Конечно, все здесь служат Империи и Императору, но люди имеют свои интересы и нередко объединяются, чтобы поддерживать друг друга. Вряд ли это может быть тайной. Принцесса Азула известна тем, как много имеет она союзников среди дворянства, и какими методами она их приобретает. Однако… также известно, что одной из несомненных добродетелей принца Зуко является его непоколебимая верность отцу. Он никогда не участвовал ни в каких коалициях.  — Жаным, как давно вы во дворце?  — Я старше на пять лет покойной матушки принца Зуко и была ее горничной, моя госпожа.  — Вы так хорошо знаете дворец. Может, вы знаете, кто желает быть ближе знакомым с принцем Зуко и пользоваться его поддержкой?  Она не сказала: «поддерживать его». Жаным искренне улыбнулась и, потеряв всякую оборонительную позу, поклонилась. — Я знаю, моя госпожа.  Они вернулись к тому, с чего начался этот разговор — Катара снова смотрела в зеркало: ширма, шторы, ряды платьев, кушетка, Жаным, но на губах теперь играет легкая улыбка.  — Первее всех я думаю о советнике Шо — ни для кого не секрет, как высоко он ценит плоды работы принца Зуко.  — Тогда, быть может, вы могли бы устроит мне встречу с ним? Не нужно упоминать принца. И встреча совершенно неофициальная, скажем, я могла бы гулять вечером по парку и встретить советника на одной из дорожек.  — Конечно, моя госпожа. Я все сделаю, как вы просите.  Они надолго замолчали, и наконец, когда Жаным закончила укладку и отступила в сторону, чтобы Катара могла оценить результат, она добавила. — Просите мне эти слова, но все же я скажу. Быть может, не столько как ваша распорядительница, а как старшая женщина, сердечно любящая принца Зуко. Не могу нарадоваться, что вы наша принцесса. Брак пойдет на пользу Его Высочеству. Быть может, он поймет, как много пользы может получить и принести, будучи верным не только своему отцу, но и своей собственной семье.  Катара поднялась и тепло пожала Жаным руку.    В высоких арочных проемах мелькает закатное солнце, каждый раз, как его пересекает колонна. Катара щурится, с улыбкой прикрывая лицо ладонью. Она в замечательном настроении. Она спешит после урока каллиграфии, которая дается ей все лучше и лучше, потому что ей предстоит сменить убранство и посетить семейный ужин с Императором (который считает, что она ничего, кроме отхожего места не видела), и даже это не портит настроения.  Что же это с ней? Ее шаг уверенный, она не прячет ни лица, ни взгляда от проходящих мимо дворян, и милостиво кивает на их приветствия. По форме ее приветствуют мужчины, дамы более презрительны, но она легко это прощает — не злится и не обижается. Но когда молодая красивая дворянка и не подумала поклониться, Катара остановилась. Молча она вынудила ее последовать протоколу, дождалась поклона, щеки девушки вспыхнули под пристальным взглядом Жаным, но сама Катара осталась непотревоженной, как морская гладь в штиль.  Она принцесса, и ей должны оказывать знаки внимания, и она будет их принимать. Ее маленькие каблучки назойливо стучат по камню. Непривычный звук после того, как всю жизнь ходишь в кожаных унтах по снегу. Поначалу ее пугал этот звук, как будто она всем вокруг сообщает, что она здесь. Теперь она готова сообщить всем, что она здесь. Катара останавливается, чтобы оценить открывшийся вид: несколько деревьев стоят рядом в захватывающей живописной группе: одно ниже, другое выше, одно еще зеленое, другое красное, и на другом висят плоды. Рядом маленький пруд, на глади играет солнце, и легкий ветерок колышет траву и листву. Прекрасно. Помогло ли ей время? Тот, кто не умеет плавать, но оказался брошенным в воду, плохой пловец. Так и она, словно тюлененок, оторванный от матери, который не видит и не умеет добывать еду, плакала и металась в страхе.  Но теперь… Теперь у нее есть глаза. Теперь у нее есть руки. Теперь она знает, что не слабая — кто, как не она, сначала исцелила мужа от страшной раны, кто в одну ночь, пусть и страшной ценой, разрушил флот? Она может не только постоять за себя, если придется — она будет нападать, и у нее получится. Теперь у нее есть кое-что получше горячечной и детской веры в то, что она одна справится. Теперь у нее есть время — смотреть по сторонам, есть задача — искать, как ищейка. Теперь у нее есть верный союзник — ее муж. Теперь она доверяет своему мужу. И теперь она женщина.    Катара отрывает взгляд и торопится — мысли захватили ее, и теперь, чтобы все успеть, придется действовать скоро. Жаным ушла распоряжаться, и одевают ее к ужину две горничные — Акира и Кея. Кея закрепляет пояс, пока Акира поправляет рукава и щебечет комплименты.  Все-таки Катара начинает беспокоиться. Это первый их семейный ужин с Императором и принцессой Азулой, и, видят духи, вряд ли это будет увеселительной прогулкой. Ей нужна поддержка, и в последнюю секунду она бежит в спальню, открывает свою шкатулку и наматывает на запястье мамино ожерелье, закрывает его длинным рукавом. Кидает взгляд на кровать и против воли краснеет. Почему никто не сказал ей, что быть женщиной… так приятно? Они стали мужем и женой перед лицом духов. Они жили и вели себя, как муж с женой. И ей казалось, что они уже связаны. Но как же иначе оказалось все, когда они стали мужем и женой друг другу, в объятиях, в поцелуях, в прикосновении и слиянии… Вот она опять застыла, вместо того чтобы все делать вовремя! Катара вылетает из спальни и в сопровождении Акиры идет по коридорам жилого крыла королевской семьи. Мысли о близости очень хорошо отвлекают ее от предстоящего. Почему она стала увереннее, когда стала женщиной? Чувствовала себя взрослее, тверже, заметнее, красивее, сильнее, чувствовала себя настоящей принцессой… Стражи открывают двери, и распорядитель Озая, седой Рафу, представляет ее. — Принцесса Катара! Парадная гостиная украшена в высшей степени изощренно. Хватило бы и описания лишь одной детали — составленного из тысяч литых золотых чешуек дракона, который огибал комнату по потолку, однако и все прочее убранство — высокие, в человеческий рост канделябры, ножки столов, панели шкафов, за которыми поблескивало декоративное оружие — все завораживающе сияло в огне.  Озай, Азула и Зуко казались продолжением этого произведения искусства — короны, золотые украшения и вышивки, а более всего безупречно красивые, точеные белоснежные лица — делали их похожими на статуи.  Легко почувствовать себя неуместной. Катара осторожно устроилась по левую руку от мужа. Пока слуги вносили яства, никто не проронил ни слова. Наконец, когда царская семья осталась в одиночестве, а золотые палочки застучали по фарфору, Озай начал говорить.  Удивительно, но обычно — насколько она могла судить по немногочисленным встречам — принцесса Азула была хороша в том, чтобы излучать притворную легкость и интерес, Озай же никогда не скрывал презрения и холодности к окружающим. Теперь же — Азула сидела напротив нее, так что Катара то и дело бросала взгляд — принцесса была явно раздражена, а император же казался искренне участливым. Он расспросил Зуко и Катару об их здоровье, времени на Угольном острове, о том, насколько распространены на Южном Полюсе заразные болезни, и прочее. — Вам стало лучше после ритуала, который провел мудрец Азакор? Зуко замялся. Это был очень странный вечер. Прибывший мудрец заставил их перемазать лица и руки углем, потом облил их странно пахнущей водой, после чего их, завернутых в мокрые ткани, заставили пройти через огонь и повторить какую-то абракадабру, смысла которой они не поняли.  Катара вглядывалась в лицо Озая — ей показалось, что глаза его блестят, и он искренне — если это вообще возможно — восхищается этим человеком. Она решилась взять слово. — Несомненно, нам стало сразу лучше. Мудрец знает свое дело. Озай бросил недовольный взгляд на промолчавшего Зуко, но с охотой заговорил снова. — Азакор имеет доступ к высшей мудрости. Он не только умеет врачевать болезни, с которыми не справится обычный лекарь, но и общается с миром духов. — Давно ли вы открыли его способности, мой господин? — Я познакомился с ним год назад. Азакор прожил долгую жизнь и совершил немало чудес. Он спасал жизни, и даже однажды вызвал цунами у берегов Царства Земли. Но что лучше всего, так это его вера в Империю Огня и то, как он готов призвать всю помощь духов для нашего торжества. Кусок мяса во рту стал безвкусным, и Катара еле его дожевала. Однако в воцарившейся тишине она судорожно соображала. Девушка кинула быстрый взгляд на Азулу — та недовольно смотрела в тарелку. Она знает, что Азула обожает отца и делает все, чтобы стать наследницей, и она очевидно обыгрывает Зуко. Но тут у Озая появляется какой-то советник — пусть он и вряд ли признает, что с кем-то советуется, — так вряд ли ей это на руку.  — Мой господин, а что говорит мудрец Азакор о последних происшествиях? Брат и сестра уставились на нее. Даже поразительно, как они похожи были в этот момент. Озай медленно протер губы салфеткой и отбросил ее. — Ты не знаешь, когда надо говорить, а когда молчать, девочка. Это большая проблема. Но на твое счастье сейчас дерзость оправдана. А вы двое — вам следовало бы действовать с большей смелостью. Вы закрываете глаза на происходящее только потому, что не понимаете его. Не надо принимать на веру то, что написано в отчете для простаков, и тем более рапортовать мне, что вы предприняли, руководствуясь этой ничего не значащей бумажкой. Я ждал, что мои дети будут смотреть глубже. — Отец, значит, вы полагаете, что это действительно дела духов? — осторожно спросил Зуко. Азула сложила руки на груди и сжала губы. И тут Катара поняла — она не согласна, но сказать этого не может.  — Принцесса Азула, а разве не сообщала стража, что Синий Дух был ранен и истекал кровью? Азула метнула на нее уничижительный взгляд, но все еще не сказала ни слова. — Хотя, полагаю, — продолжила размышлять вслух Катара, — они могли бы сообщить что угодно, чтобы не показаться бесполезными, разве нет? — Духи не появляются просто так, — подал голос Зуко. — Если это сделали люди, понять, что ими движет, проще. Чаще всего дух защищает что-либо, но Красная леди покровительница реки, которая слишком далеко от пролива, а Синий Дух — перебежчик и, согласно некоторым легендам, даже дух-вредитель… — Духов бесполезно изучать по легендам, принц Зуко, — оборвал его Озай. — Духов следует понимать через непосредственное общение с ними и с теми, кто умеет проникать в их мир.  Над столом повисла тишина, и, кажется, каждый здесь думал об Азакоре. Катара вспоминала его — худое лицо, впалые щеки, круги под глазами — обычный, чуть страшноватый, как в сказке, старик. До и после ритуала он выглядел совершенно приземленным — ел и пил за троих, умом был трезв, а в их дела не лез.  — Я слышал, в племенах воды есть шаманы? Расскажи побольше, милочка.  Катара начала говорить. Озай отложил приборы и, уперевшись в локти, наклонился к ней. Глаза его жадно блестели, и Катаре стало не по себе. Одновременно с этим она почувствовала маленькую, крохотную власть — если ему это так нужно, значит, она может дать или не дать ему требуемое. Катара быстро кинула взгляд на Зуко — он пристально вглядывался в лицо отца. — Мы общаемся с духами, однако, думаю, не так, как вы представляете. Я соглашусь с принцем Зуко, что чаще всего духи охраняют нечто живое или же реки, горы и моря. Мы совершаем ритуалы, охотясь и рыбача, чтобы не гневить духов, когда забираем их дары. Проводим празднования и торжества смены сезонов, чтобы порадовать их. — Обращаетесь к ним за советом? Гадаете? — Да, но это нельзя назвать гаданием.  — Почему же? — Гадание — это когда вы требуете говорить от духов на человеческом языке. И в итоге вы никогда не знаете, сказал ли вам дух то, что имел в виду, или же пошутил, или же был разгневан вашей просьбой. Шаман спрашивает духов на их языке и получает ответ тоже на их языке, а перевести на человеческий — его мастерство. Озай ухмыльнулся. — Думаю, хороший гадатель ничем не хуже шамана. Я слыхал также, что полюса — место духовной силы и даже что когда-то давно там были порталы в мир духов. Путешествовали ли вы туда? — О нет. Конечно, легенды о порталах есть и у нас. Однако, как я говорила принцу Зуко, — и по мгновенно повернувшейся голове в сторону мужа она поняла, что сказала лишнее, но отступать было некуда, — мы не путешествуем вглубь континента. Это слишком опасно, а нас слишком мало.  — Вот как. Когда слуги сменяли блюда, она успела кинуть взор на Зуко — в его глазах плескалась тревога. — Ты интересовался миром духов, принц Зуко? — После всех этих происшествий как было не заинтересоваться, отец. — Верно, верно. Милочка, ты видела когда-нибудь духа? — Лишь однажды. Это было на зимнее солнцестояние. —Озай побудил ее говорить, и она продолжила. — Пыгэтти — самый темный день года. Зимой солнце светит так недолго, что охотники не могут выслеживать добычу и часто возвращаются только с кроликами, попавшимися в ловушку. Поэтому этот месяц мы еще зовем кроличьим месяцем. — Очень мило, — скривилась Азула. Катара пожала плечами и продолжила. — Ночью Пыгэтти мы разжигаем ритуальный костер, снимаем рукавицы и греем руки на этом огне. В это же время на небосводе появляется созвездие Орла.  Мама затягивает на ней капюшон и шубку. Она серьезна. Катара не помнит, почему, — это же праздник? Но мама не веселится. Однако Катаре все равно — мама всегда, всегда-всегда-всегда трогает ее ласково, мама ее закутывает, чтобы Катаре было тепло. Шубка завязана так крепко, что она даже ручки поднять не может — только дергает ими, чтобы мама ее обняла, но мама уходит к Сокке — тот вертится, и визжит, и говорит без умолку, будто у него изо рта река льется — вот балбас несносный! Но приходит папа, он легко хватает Катару на руки, словно она пушинка, он целует ее в щеку — это ужас что такое, губы у него обветренные и шершавые, борода колючая, и Катара чихает от этого раздражающего поцелуя. Папа смеется, и она смеется тоже. Сокка заныл, мама прикрикнула на него — так ему и надо, фу! — но папа уже уносит Катару на улицу. Разворачивается ночь. Перед ней пылает огромный костер, а по всему городу пылают костры поменьше. Над головами несется ритм — бьют в барабаны. Люди поют — ей сложно разбирать слова, поэтому ее это пугает. Небо горит от звезд. Но пока ее держит папа, все хорошо.  Все вместе они подходят к костру. С трудом отец стаскивает с нее маленькие варежки — кожу тут же начинает кусать и щипать от мороза, так что Катара подвывает, и отец быстро подносит ее ручки к огню. Катара очнулась. Перед ней пылал огонь в канделябре, а если перевести взгляд — пылало и лицо императора огня в нетерпении. Так странно, что огонь уничтожил цветок ее сердца, ее маму, и ее народ, и этот же огонь хранил и поддерживал их жизнь каждый день на этой земле, каждую зиму, дарил им пищу, дарил им кров… — Справа от деревни поднимается гряда, — Зуко рядом с ней дернулся и бросил на нее взгляд. Ну конечно, он подумал, что она ошиблась, но ведь тогда они еще жили в Кы’яй, а не в Эноране. — И на этой гряде мы увидели существо… — Как оно выглядело? Вы видели его все или только ты одна? — Все, конечно все. У него была голова медведя и мощные передние лапы, а задние лапы был тощие, как у волка без шерсти. Дух испускал свечение. Вначале я не поняла, что это, я была совсем еще ребенком. Все охали и ахали. Потом существо подняло голову и начало выть. — Вы напали на него? — Напали на него? — Катара в ужасе отшатнулась. — Конечно нет! Мы поклонились, и бабушка кинул в костер травы, запах которых, как мы надеемся, любят духи. Озай презрительно скривился. Катара могла поклясться, какой именно неправильный вывод о ее народе он сделал, но по какой-то причине ее не могло это разозлить. И вообще он не мог ее разозлить — так недостоин этого он был. И она продолжила. — Дух открыл рот и завыл.  Катара плохо помнит этот звук, потому что сразу начала хныкать и плакать, и папа вжал ее в себя и спрятал ее лицо, и она не помнит ничего, кроме собственных подвываний и запаха копченого дыма от папиной шубы. — Это длилось еще какое-то время. Когда он замолчал, я успела увидеть его — он поднялся на дыбы, стал корчиться, и из его тела появились сияющие крылья — и тогда он улетел в сторону моря, и больше не появлялся.  — Вы ходили на место, где он стоял? — Да, там было черное пятно. — И с чем вы связываете появление этого духа? С тем, что через неделю выпал черный снег, с тем, что через неделю прилетели черные ядра, с чем, что через неделю не стало ее мамы, и их цветущий город был заброшен, и они покинули Кы’яй и дали ему новое, заброшенное имя.  И, несмотря на то, что император считал, что Катара не знает, когда стоит смолчать, а когда говорить, она знала.  — Боюсь, мы так никогда не и не узнаем. Однако от этих случаев отличает то, что дух не совершал никаких разрушений и не вмешивался в жизни людей. Озай покрутил ус, не вполне удовлетворенный ее рассказом, хотя было очевидно, как интересна ему эта тема. — А ты знаешь истории о сражении с духами, милочка? Пытался ли кто-то победить духа? «Никто в здравом уме не стал бы сражаться с духом», — вот что она хотела бы сказать, но глядя в тяжелые глаза Озая, прикусила язык. — Только в легендах, и то обычно герой действует по указанию другого духа, который приходит ему на помощь в момент отчаяния. Но вы сами сказали, что легенды — всего лишь сказки.  — Да, все верно. Значит, в этих сказках духи могли объединиться с людьми?  «Да, а вы слышали легенду о высшем объединении духов и людей — Аватаре? Которого ваша семья постаралась убить сто лет назад?» Вместо этого Катара пожала плечами.  — Легенды и о прогулках по небу говорят. «Дорогой Сокка! Знаешь, не хочу говорить об этом папе, но я стала привыкать к жизни в Стране Огня. Ты осудишь меня или нет? Хочу верить, что нет. Хотя бы потому, что мне не надо делать неприятную работу, а ТЫ ВСЕГДА СБРАСЫВАЛ НА МЕНЯ САМУЮ НЕПРИЯТНУЮ ИЗ ВСЕХ НЕПРИЯТНЫХ РАБОТ!  Но вообще, представь — просыпаешься, а еда уж готова. И какая! Ты сожрал бы всю их кухню, уверяю тебя, и потом съел бы дверь в кухню, потому что она так вкусно пахнет! Не смешно? Ну и ладно. Я знаю, ты смеешься даже над тем, что я не умею шутить. А еще — горячая вода. Всегда! Как тебе такое? Да, я знаю, что ты не такой уж любитель мыться (поверь мой нос этого не забудет), но даже ты бы понежился в теплой водичке. Ты бы не узнал меня. Твоя сестра теперь холеная-прехоленая. Я пахну так вкусно, ношу гладкие и тонкие ткани и даже украшения. И руки у меня стали гладкие-гладкие.  И еще тебе бы понравилась библиотека. Ты всегда как черт кидался на любые книги и свитки, что привозил папа, тут ты бы с ума сошел. Я не такая любительница, и то стараюсь узнать и вычитать что-то новое. Я люблю сказки — читаю их, сравниваю с нашими преданиями. Представляешь, у них тоже есть герой, который похищает с неба звезду! А еще — о, я знаю, что еще: ты бы ПУСКАЛ СЛЮНИ на каждую проходящую мимо девушку. Я не буду распространяться дальше, но ТАК БЫ ОНО И БЫЛО.  Я не дружу ни с кем, если ты спросишь. Они зазнайки, но я поставила их на место».   Катара не могла бы отправить такое послание никогда. Но теперь, после первого письма, в ней что-то открылось. Раньше она пыталась спрятать все воспоминания о родине, они казались далекими и призрачными, и только расстраивали ее. Но теперь — теперь она мысленно писала огромные письма — брату, папе, бабушке.  Она могла обратиться с ним в своих мыслях, и они оказывались рядом.   «Папа, привет! Я знаю, ты бы мной гордился. Нет, не перебивай! Я знаю.  Я общалась с этим Озаем, лицом к лицу! И я была спокойной и дружелюбной. Даже не верю, что у меня получилось. Я обманула его, и я знаю, что он глупый. Тебя бы так никто не обвел вокруг пальца. Да, он глупый, даже Зуко это знает, но боится пока сказать вслух.  Он глупый, потому что считает себя выше всех, умнее всех, лучше всех. Он верит в то, что подтверждает его величие — и неужели тут он не догадался, что любой проходимец сможет им вертеть? Нет, не догадался. Он приблизил к себе гадателя и мистического старца Азакора. А я теперь прошу аудиенций у Азакора и слушаю его глупости про мир духов (ведь я знаю, что все, что он говорит — чушь полярно-собачья). Но я уверена, Озай станет больше расположен ко мне и Зуко, а нам этого и надо.  Я не знаю, что будет дальше, но я буду стараться. Я тоже один раз подумала, что я буду самая умная, и это плохо закончилось. И теперь я не совершу такой ошибки. Мне нужны друзья рядом, и я хочу полагаться на них. Кстати, про Зуко. Я УВЕРЕНА, что он тебе понравится, пап. То есть сначала, да, он бы нес чепуху, а ты был бы строгим и пугал его, но ты бы очень быстро увидел его добрую и честную душу, и всегда бы с тех пор был с ним приветлив. Ты бы увидел, что он умный и справедливый, что старается быть полезным. Настоящий вождь, а не какой-то там император».   Катара выводит иероглифы — «вода», «ум», «честь», «вождь», — в мыслях составляя ненаписанные и не отправленные письма. Она бы рассказала отцу и о законе, который составляет Зуко вместе с советником Шо и другими бюрократами, которых тот подобрал, рассказала бы о слежке принцессы Азулы — недавно одна из ее горничных пропала, и на ее месте появилась новая, которую даже Жаным не выбирала. Все это Катара сурово пресекла.  Но были и вещи, которые сложно рассказать папе и Сокке.   «Привет, Пра-пра! Я очень скучаю по тебе. Я жалею, что ты не рядом.  Ты так много рассказывала мне, что значит быть хорошей женой, но почти ничего из этого мне не пригодилось. Хорошая жена ждет, пока муж вернется с охоты, и не ложится спать, не увидев его, — но мой муж не ходит на охоту. Хорошая жена кормит мужа до отвала, и когда он доел, подкладывает ему в тарелку унывэм — еще одну маленькую порцию еды напоследок. Но моего мужа и меня кормит повар. Хорошая жена слушается мужа, но делает по-своему — что ж, это мне по нраву, хотя мы стараемся теперь быть заодно. Получается, ничего из этого не научило меня, как быть хорошей женой принцу.  Знаешь, что я помню? Я помню, как иногда просыпалась ночью, и слышала, что мама и папа разговаривают. Я не слышала, о чем, но они говорили друг с другом тихо и дружелюбно, и мне становилось так тепло и хорошо, что я снова засыпала, потому что была счастлива слышать их голоса и знала, что они любят друг друга. Прости, бабушка, но может быть, это научило меня быть хорошей женой куда больше».   Ей нравится водить кистью. Нравятся точные и тонкие движения запястьем. Нравятся красивые линии. Может, это чем-то похоже на вышивки, которые она делала дома — та же кропотливая работа и та же красота. Но это не все. Катара закрывает глаза и прислушивается. Прислушивается не ушами — а своим покорением. Раз слушать — ее задача, она будет ею занята. Она пытается почувствовать воду — но не сосудах и резервуарах, а в телах — как учила ее Хама. Катара никогда не сделает того, что предложила старуха, но она использует это по-своему. Есть ли кто-то рядом? Кто?  После напряженной минуты — она не чувствует ничего, и выходит из-за ширмы проверить — комната пуста, а в соседней, на самой дальней кушетке, сидит горничная. Она вскакивает и торопливо спрашивает, нужно ли что-то госпоже. Госпожа ворчит и возвращается в малую гостиную, прячется за ширмой. Неплохо, но могла бы и лучше. Катара не берет кисть, вместо этого подхватывает чернила покорением. Ее больше всего интересует простой вопрос — как остаться на поверхности и как пропитать бумагу. Поверхность — глубина. Отсутствие следа — и след.  Она становится все точнее с каждым разом.  После того, как она замаскировала свои опыты, Катара устало откинулась на подушки. Перед глазами была выемка окна, а в окне — осенние сумерки.  Были вещи, которые она могла бы написать только одному человеку.    «Мама, мамочка. Моя дорогая, моя любимая мамочка. Я знаю, что ты очень волнуешься за меня, и я знаю, что ты знаешь — я в порядке, насколько это только возможно. Мамочка, я думаю, что совсем скоро… Мне сложно написать это даже в письме тебе, которое я не пишу и никогда не отправлю. Я думаю, что у меня будет ребенок. Да-да, я хорошо училась у бабушки и у целителей, я знаю, что пока еще слишком рано. Просто мои дни не пришли. Может быть, они еще придут.  Еще я знаю, что иногда ребенок не задерживается и его можно потерять в первые месяцы, и это в порядке вещей. Я знаю, что пока слишком рано говорить. Я знаю, знаю, знаю! Как бы я хотела, чтобы ты была рядом. Я бы обязательно сказала тебе самой первой, я бы сказала до того, как была уверена. Я бы прибежала к тебе этим утром, когда мне стало плохо, я бы сказала тебе, когда бы ты сидела у моей кровати, — почти весь день я хотела спать и никуда не ходила. Не слишком ли рано это со мной случилось? Но ты была немногим старше, когда родился Сокка.  Мамочка, какой совет ты мне дашь? Я совсем не уверена, что готова быть мамой, и Зуко, мне кажется, боится стать отцом».   За окном начинается дождь. Кап. Кап. Кап.   «Мама, это, конечно, произошло быстро. Мы стали близки не так давно — не было и двух полнолуний. Но Пра-Пра всегда говорила, что это решают Духи, так что им виднее… Мамочка, я не знаю, что такое любовь. Когда я впервые увидела его, я влюбилась — я знаю, что это такое. И я знаю, что такое желание. А еще я знаю, что такое доверие, что такое восхищение, но что такое — любовь, мама? Я помню твою песню, что любовь — это птица с большими-большими крыльями, которая взлетает только тогда, когда может ими свободно взмахнуть. Пока я чувствую, что Зуко — мой муж. Он мой, а я его жена. Мамочка, со мной все в порядке, да?»