Глава 9. Certamen valet ad exitum

На следующее утро Маша встала с четким планом действий. Она решила, что если хочет, чтобы выходки свиты приносили пользу, а не вред, ей необходимо организовать их деятельность и, как ни странно это звучало, согласовать ее с администрацией больницы. Она понимала, что это задача почти невыполнимая, но решила попробовать. Кто если не она, правда ведь? В первую очередь, Маша решила поговорить со старшей медсестрой, Маргаритой Николаевной. Она знала, что та, хоть и с недоверием, но относилась к ее друзьям достаточно лояльно. Она надеялась, что Маргарита Николаевна сможет стать ее союзником в этом нелегком деле. — А где Воланд? — спросила Маша, зайдя на кухню. Наташа сидела вместе с Азазелло, Геллой и Гекатой. Они переглянулись. Маша обычно не спрашивала о Воланде по утрам. — Мессир уехал на встречу. Коровьев вызвался его провожать. А чего ты вдруг спросила? Что-то случилось? — ответила Геката, наблюдая за тем, как Маша спешно завтракала. — Не, ничего страшного. Просто спросила, — торопясь, отмахнулась девушка. Доев, она попрощалась с сидящими демонами, поцеловала Наташу в щеку и убежала. Демонессы, демон и девочка переглянулись. Азазелло повертел пальцем у виска, присвистнув. Маша впопыхах прибежала в больницу. В своём кабинете она переоделась в хирургический костюм и халат, а потом побежала искать старшую медсестру. Маша нашла Маргариту Николаевну в ее кабинете, разбирающей кипу бумаг. — Маргарита Николаевна! Маргарита Николаевна, у меня к вам серьезный разговор, — ворвавшись к женщине вихрем, громко проговорила Маша. Маргарита Николаевна вздрогнула и оторвалась от бумаг, шокировано посмотрев на Машу. — Господи, что случилось, Машенька? Что-то с твоими… друзьями? А ну сядь, Мария Фёдоровна, и говори всё, что есть! Вся запыханная. Маша выдохнула и рухнула в кресло перед столом медсестры. — Да, это о моих друзьях. Я понимаю, что их поведение может показаться странным и даже вызывающим. Но я уверена, что они могут принести пользу больнице. Маргарита Николаевна приподняла бровь: — Каким образом? — Я думаю, что нам нужно разработать программу развлечений для пациентов. Что-то вроде арт-терапии или клоунотерапии. Мои оболтусы могла бы в этом участвовать. — Но как мы это согласуем с главврачом? Он же нас просто выгонит, Машенька. — Я знаю, что это будет непросто. Но я думаю, что если мы представим ему убедительные аргументы и покажем, что это действительно работает, он может согласиться. Нам нужно собрать статистику, отзывы пациентов, результаты исследований. Доказать, что развлечения и позитивный настрой помогают выздоравливать. — Это звучит интересно, но очень сложно. Я не уверена, что у нас получится, — задумчиво проговорила женщина. — Но мы должны попробовать. Если мы ничего не будем делать, то все останется как есть. А я верю, что мы можем сделать больницу лучше, — настояла Маша. Маргарита Николаевна уже знала этот взгляд: на поверхности болота сверкали звезды уверенности, волны колыхались. Маша не отступится. — Хорошо, Машенька. Я с тобой. Я поговорю с врачами, соберу отзывы, постараюсь убедить главврача. Но не обещаю, что это сработает. Маша просияла. Болота глаз девушки зашевелись, забурлили от того, как удачно все складывается. Она вскочила со стула и обняла женщину. — Спасибо вам огромное! Я знала, что могу на вас рассчитывать! — и пулей выскочила из кабинета медсестры. Та покачала головой с улыбкой. После разговора с Маргаритой Николаевной Маша решила составить подробный план действий для свиты. Она понимала, что им нужно четко понимать, что можно делать, а что нельзя. Она проводилась с этим весь день. Девушка думала об этом каждую свободную минутку. Было сложно объяснить, почему Маша так стремилась «узаконить» эти чудачества Свиты. Она сама даже не могла себе пояснить это. Но ей пока не хотелось об этом думать. Сама мысль как-то оправдать свой поступок не приходила ей в голову. Но после работы, как на крыльях, она упорхнула из здания больницы и унеслась в их «нехорошую» квартиру. Вечером Свита собралась в гостиной в ожидании Маши. Наташа была ещё у репетитора, поэтому поприсутствовать не смогла. Маша, уже в домашней одежде, вошла в гостиную. Бегемот развалился на подушках у камина. Он нежился в тепле и громко мурчал. Геката и Гелла вдвоем пили вино и болтали. Азазелло и Коровьев играли в карты. — Ребята, я поговорила с Маргаритой Николаевной! И мы решили попробовать организовать вашу деятельность в больнице. Узаконить ваши выходки так сказать. Свита подняла на нее глаза. Они стали слушать ее внимательно, с любопытством. Карты Коровьева повальсировали в воздухе, а потом собрались в домик. — Я хочу, чтобы вы продолжали приносить радость пациентам, но делали это более организованно и безопасно. Мы должны получить разрешение от администрации, чтобы ваши выходки не вызывали подозрений и не вредили больнице, — объяснила Маша. — Я разработала список правил и рекомендаций. Девушка положила перед ними листочек а4, который она распечатала на работе. Там было написано: «• Согласовывать свои действия с Маргаритой Николаевной и Машей. • Не мешать работе врачей и медсестер. • Не пугать пациентов. • Использовать свои таланты для развлечения, а не для хулиганства. • Собирать отзывы и статистику, чтобы доказать пользу своей деятельности.» Свита отнеслась к плану Маши с энтузиазмом. Они понимали, что это шанс продолжать свои игры, но на более высоком уровне. Да и если их поймают, Маше досталось бы по шапке, а это могло было бы потянуть за собой другие проблемы. А проблемы Маше не нужны. — Мне нравится! – воскликнул Коровьев, хлопнув в ладоши. Карточный домик разлетелся, закружившись в воздухе. А потом аккуратно сложился в колоду. – Теперь я буду не просто клоуном, а клоуном-терапевтом! — А я буду инженером-волонтером, который чинит сломанные приборы и дарит пациентам плюшевых мишек! — добавил Бегемот. — А мы будем актрисами-визажистами с Гекатой, которые совершают чудеса с помощью актёрского мастерства и правильным макияжем, — подхватила Гелла. Геката одобрительно кивнула, широко улыбнувшись. Азазелло, как обычно, был более сдержан: — Я не уверен, что смогу следовать всем этим правилам. Но я постараюсь. — Я знаю, что вы все сможете. Главное – помнить, что мы делаем это для блага пациентов. А я займусь доказательной базой. Теперь, когда план был готов, Маше оставалось только убедить главврача больницы в его необходимости. Она знала, что это будет самый сложный этап, но она была готова бороться за свою идею до конца. Она верила в силу смеха, дружбы и магии, и она была уверена, что сможет изменить мир, пусть даже и в отдельно взятой больнице. Ведь для лечения надо использовать все средства. В полумраке их «нехорошей» квартиры, где тени танцевали под причудливую музыку старых часов, скакали по книгам на полках, которые, казалось, шептали свои истории, Воланд, невидимый и неслышный, наблюдал за Машей. Он, повелитель тьмы, владыка неземных сил, завороженно смотрел на эту смертную девушку, чья жизнь переплелась с его Свитой и чья судьба, словно тонкая нить, тянулась к нему самому. Он видел, как Маша, с горящими глазами и воодушевленным голосом, объясняла свой план озадаченным, но полным энтузиазма членам Свиты. Он слышал ее уверенность, ее искреннее желание помочь людям, заключенным в стенах больницы, в этих обителях боли и страха. Он чувствовал, как от ее слов веет теплом и надеждой, словно светлое пламя, разгорающееся в темном лесу. Кажется, он даже мог ощутить их на коже, прикоснуться к ним. Кажется, он нашёл того, кого искал. Воланд наблюдал, как Коровьев, всегда готовый к шутовству и притворству, внимательно слушает Машу, кивая головой в знак согласия. Как Бегемот, обычно поглощенный своими проделками и шалостями, с серьезным видом поглаживает своего плюшевого мишку, словно принимая на себя ответственность за благополучие пациентов. Как Гелла, всегда грациозная и загадочная, с нескрываемым интересом слушает планы Маши о преображении больных в кинозвезд, о даровании им моментов красоты и уверенности. Как Геката, обычно относящаяся ко всем смертным если не с отвращением, то наплевательски, сейчас внимала каждому слову Маши, слушалась ее, не спорила и предлагала свои идеи. И даже Азазелло, этот жестокий и циничный демон, кажется, смягчился под воздействием энтузиазма Маши, его брови слегка приподнялись, выражая некое подобие одобрения. Воланд поражался тому, как Маша умеет вдохновлять и мотивировать этих существ, далеких от человеческого сострадания и милосердия. Он видел, как она, несмотря на свою хрупкость и смертность, берет на себя ответственность за их действия, как пытается направить их энергию в созидательное русло, как верит в их способность приносить пользу. И делает это все абсолютно на собственной инициативе, по собственной воле! Он восхищался ее фантазией, ее умением видеть в обыденных вещах возможности для чудес и преображений. Она мечтала о том, чтобы превратить больницу в место, где пациенты не только лечатся, но и радуются жизни, где они забывают о своих болезнях и проблемах, где они чувствуют себя людьми, а не просто объектами медицинского вмешательства. Она хотела привнести в этот мир немного магии и надежды, и Воланд видел, что она готова бороться за свою мечту до конца. Его поражало, как в этой девушке сочетаются наивность и мудрость, доброта и решительность, хрупкость и сила. Она была словно цветок, пробившийся сквозь асфальт, символ жизни и надежды в мире, полном тьмы и отчаяния. Воланд понимал(к слову, в очередной раз), что Маша – не просто смертная, случайно оказавшаяся в его окружении. Она была чем-то большим. Она была катализатором, изменяющим его Свиту, раскрывающим в них скрытые качества и пробуждающим дремлющие чувства. Она была лучом света, проникающим в его темное царство и заставляющим его задуматься о смысле жизни, о добре и зле, о милосердии и сострадании. Он не мог объяснить, почему его так трогает эта девушка, почему он так внимательно следит за ее действиями, почему его сердце, если у него вообще оно есть, замирает от восхищения, когда он видит ее энтузиазм и целеустремленность. Может быть, он просто устал от тьмы и хаоса, и ему захотелось увидеть хоть немного света и надежды. Может быть, он просто хотел проверить, насколько сильно эта смертная способна повлиять на его Свиту, насколько сильно ее доброта сможет победить их злобу. Но, как бы то ни было, Воланд признавал(окончательно и беспрекословно, как капитуляцию Германии), что Маша – особенная. Она – лучшая, чистая и светлая, во всем этом темном театре абсурда. И он, повелитель тьмы, не мог не восхищаться ею, не мог не уважать ее, не мог не желать ей добра. И он знал, что будет продолжать наблюдать за ней, помогать ей и защищать ее, даже если это противоречило его природе и его замыслам. Потому что в ее глазах он видел отражение чего-то важного и ценного, чего-то, что он давно потерял или никогда не имел. И он боялся потерять это снова. Или упустить. *** Серый архангельский день хмурился за окном, словно вторя сомнениям, грызущим Машу. Небеса, словно выцветшая холстина, отражали холодные воды Двины, а ветер, проникающий в щели старой больницы, приносил с собой запах моря и неизбежности. Конец февраля абсолютно не радовал: не было солнца, было холодно. На Машу это нагоняло невероятную тоску, апатию. Она безумно уставала работать, параллельно собирать данные для её исследования для, что бы Свита продолжала свои приколы, а6ализиртвала отзывы врачей и пациентов. Она ещё и помогала Наташе с экзаменами. Маша, застыв у окна, смотрела на северную картину родного города, стараясь унять волнение, которое кипело в ней, как в самоваре на углях. Сегодня был решающий день. После долгих недель сбора статистики, опросов врачей и пациентов, заполнения бесконечных бумаг и убеждения самых скептически настроенных членов администрации, Маша должна была представить свой проект главврачу, Петру Николаевичу. Если он одобрит ее идею о развлечениях и арт-терапии в больнице, то свита сможет продолжить свои чудачества, но уже на законных основаниях. Если нет… Маша даже боялась представить, что произойдет. Она огляделась. Ее скромный кабинет был завален отчетами, графиками и фотографиями, доказывающими, что положительные эмоции способствуют выздоровлению. На стенах висели рисунки пациентов, сделанные во время арт-терапии, их яркие цвета и наивные сюжеты контрастировали с серыми больничными стенами. Вспомнив о поддержке свиты и Маргариты Николаевны, Маша собрала волю в кулак и направилась в кабинет главврача. Петр Николаевич, человек строгий и прагматичный, встретил Машу холодно. Это был мужчина лет эдак за 60, полноват. Честно говоря, он большем был похож на главу полиции в каком-то тупом русском сериале, чем на главврача. Но он работал здесь, в больнице, а не в ментовке. Его кабинет, обставленный в советском стиле, с тяжелой дубовой мебелью и портретом Пирогова на стене, излучал атмосферу серьезности и консерватизма. — Машенька, проходите, садитесь, — сказал он, не отрываясь от чтения какого-то документа. — Вы хотели поговорить о вашей… инициативе, как я понимаю? Маша села на стул, стараясь не показывать своего волнения. — Да, Петр Николаевич. Я хотела представить вам результаты нашей работы и попросить вашего одобрения. Я считаю, что данная инициатива поможет повысить уровень выздоровления, понизить уровень стресса пациентов и сотрудников больницы… Ну и конечно поднять престиж больницы… И она начала свой доклад, подробно рассказывая о каждом этапе исследования, приводя цифры и графики, демонстрируя фотографии и рисунки. Она говорила о том, как смех и радость помогают пациентам преодолевать боль и страх, как арт-терапия способствует развитию творческих способностей и повышает самооценку, как участие в развлечениях отвлекает от негативных мыслей и создает позитивную атмосферу. Петр Николаевич слушал внимательно, не перебивая, но на его лице не отражалось никаких эмоций. Он сидел, сложив руки в замок, а по его взгляду ничего нельзя было понять. Маша чувствовала, как пот проступает на ее лбу, как внутри все сжимается от напряжения. После окончания доклада воцарилась тишина. Петр Николаевич молчал, барабаня пальцами по столу. Маша не смела нарушить эту тишину, боясь услышать отказ. Наконец, Петр Николаевич поднял на нее свой пронзительный взгляд. — Что ж, Машенька, я должен признать, что вы проделали большую работу. Ваши аргументы звучат убедительно, а результаты исследований впечатляют. Обычно, уж простите мне.. Как это нынче называется?... Сексизм? Обычно женщин подобные исследования мало занимают. Женщины все же в первую очередь мамы, жены, а уже потом учёные, врачи и так далее.. Мое мнение на счет женщин, конечно, не отметает моего уважения к Вашим стараниям, Машенька. Маша почувствовала, как в ее груди затеплилась надежда. — Но, — продолжил Петр Николаевич, —Я все еще не уверен, что это то, что нужно нашей больнице. Мы – медицинское учреждение, а не цирк. Я боюсь, что ваши развлечения могут отвлекать персонал от работы и создавать хаос. — Петр Николаевич, я понимаю ваши опасения. Но мы готовы работать под строгим контролем и соблюдать все правила и требования. Мы не хотим создавать хаос, мы хотим помочь пациентам, — ответила Маша. Она сжимала в вспотевших ладонях папку. — С Маргаритой Николаевной мы обговорили план действий, он лежит в самом начале Вашего экземпляра моей работы, мы согласовали правила поведения. Мои приглашённые ребята полностью согласились. Я готова инструктировать их, контролировать их присутствие, обеспечить безопасность пациентов.. Я осознаю серьёзность моей инициативы, я понимаю, какую ответственность должна нести за них. Петр Николаевич снова задумался. Он долго смотрел на Машу, словно пытаясь разгадать ее намерения. Наконец, он вздохнул и сказал: — Хорошо, Машенька. Я согласен дать вам шанс. Но помните, что я буду внимательно следить за вашей работой. Если что-то пойдет не так, я закрою ваш проект. Маша почувствовала, как от облегчения у нее закружилась голова. — Спасибо вам огромное, Петр Николаевич! Я вас не подведу! Она вышла из кабинета, переполненная радостью и благодарностью. Она знала, что это только начало, что ей предстоит еще многое сделать. Но она была готова к любым трудностям, потому что знала, что ее идея важна и что она может изменить мир, пусть даже и в маленькой архангельской больнице. А за окном, над серым февральским Архангельском, вдруг проглянуло солнце, словно подтверждая, что даже в самых темных местах есть место для света и надежды. И Маша знала, что свита уже готова к новым подвигам, готовая дарить радость и улыбки тем, кто в этом больше всего нуждается. И Воланд, наблюдающий за всем этим, вновь испытал то странное чувство восхищения и уважения к этой смертной девушке, чья энергия и вера могли сдвинуть горы.