***

Знал Федор: рано или поздно придется ему перед Богом за все свои преступления ответ держать. Сколько бы ни пытался обмануть он судьбу, рано или поздно отвечать за грехи все равно придется. Но никогда не думал, что расплата его такой сладкой окажется. Попал и он в западню. И горе тем, кто попытается его из этой западни вызволить. Никому не простит Федор обиды, разве только царю простит. Западня эта резвилась возле его постели, пела, поднеся гребешок ко рту: — Дым табачный воздух выел. Комната — глава в крученыховском аде. Вспомни — за этим окном впервые руки твои, исступленный, гладил. Сегодня сидишь вот, сердце в железе. День еще — выгонишь, может быть, изругав. В мутной передней долго не влезет сломанная дрожью рука в рукав. Диковинная выходила песня. Да и сама знахарка (Федор перестал называть знахарку ведьмой даже мысленно) была у него диковинная. Ученая. Стихов и песен знала немерено, слова иноземные. Книжек читала много. Ученая была и непутевая, любила резвиться и веселиться, как дитя малое. Федору было смешно и досадно немного на себя от того, что поначалу он знахарку эту в заговоре против царя подозревал. Слишком подозрительным ему показалось, что Агния держалась близко к Белозару, колдуну нечестивому, время от времени поглядывая на него, переспрашивала что-то, запинаясь на полуслове. Боялась Агния много говорить, но все равно говорила и смеялась громко, запрокинув голову. И к колдуну липла, волосы ему трогала, обнимала его, один раз даже в щеку поцеловала. Федор ее поначалу бесстыжей девкой, не знающей стыда считал. Но ошибся, стыд Агния знала и смущаться могла. Но стыд другой, неведомый ни девкам, ни боярышням, ни даже царевнам с царицами. Вела себя свободно. Слишком свободно. Федор много стыда за свою пока еще недолгую жизнь повидал, много похабных речей наслушался, но Агния смогла смутить даже его, царского опричника и кравчего, танцевавшего перед царем в бабьем летнике. Спела она однажды ему вечером: — Забирай меня скорей, Увози за сто морей, И целуй меня везде, Восемнадцать мне уже. Федор приложил тогда немало усилий, чтобы казаться невозмутимым. Рот его так и норовил предательски приоткрыться, а челюсть отвиснуть. Такого бесстыдства от девицы, пусть весьма необычной девицы, он не ожидал. Агния превзошла все его ожидания. Заговор, как оказалось, она тоже готовила. Но не против царя, а против него, Федора Басманова. Хотя, ладно, не готовила Агния никаких заговоров. Интриговать она не умела. Сам Федор по горячности попал в ловушку, этот чарующий и сладкий плен, из которого ему уже на волю не вырваться, хотя бы потому что и сам Федор не спешил освобождаться из плена, а, наоборот, мог пробыть в этом плену хоть целую вечность, не желая получить свободу, страшась ее. И за знахарку страшась. Федор внимательно следил за Агнией. Но не потому что хотел обличить ее перед царем и под казнь подвести, как раньше. Уберечь он ее хотел, спасти. Мало ли, начудит Агния, ляпнет что-то не то и окажется в лапах Малюты. Она же вся такая хрупкая и нежная не выдержит грубого обращения. Сам Федор тоже бы не выдержал, умом бы тронулся, если бы узнал, что мучили Агнию: загоняли бы ей палачи проклятые иголки под ногти, выворачивали суставы на дыбе, жгли огнем. Нет, не допустит этого Федор. Если понадобится сам ее убьет, легкую смерть ей подарит. А сам в монастырь уйдет, прощения у Бога просить будет за то, что чистую и невинную душу загубил. Все равно жизнь без Агнии ему адом на земле покажется. Не отдаст никому он ее, ни Малюте, ни другим опричникам, ни даже царю. И от себя не отпустит. Его Агния. Только ему одному принадлежит. Ни один мужчина, кроме него, не имеет права на нее смотреть. Сбережет Федор Агнию, позаботится о ней, не позволит никому ее обидеть. Кривляться позволит, песни петь, стихи читать, слова говорить непонятные и танцевать. Разве только про царя дурное говорить не позволит, но Агния никогда не говорила о царе ничего плохого. Агния доверяла Федору, но запретные темы для их бесед знала. Знала, что Федор за царя жизнью пожертвует, разрубить себя живьем на куски даст и запретов не нарушала. Призналась Агния Федору, что из всех обитателей Александровской слободы только с ним, Федором, Агния может быть по-настоящему собой и не бояться, что ее осудят или отправят на казнь. Из всей Александровской слободы самое безопасное место для Агнии — опочивальня Федора. И Федору необязательно миловаться с Агнией, достаточно обнимать ее, за руку держать и слушать звонкий приятный голос. Федору нравилось беседовать с Агнией. Когда-то Федор считал всех девиц дурами, годными лишь на то, чтобы мужу подчиняться и детей рожать. Агния дурой не была, многое знала, умела интересно рассказывать о мире и о людях. Федор всегда больше ценил воинское мастерство, чем книжную премудрость. Но Агнию слушал с удовольствием. Узнавать новое ему нравилось, особенно если это новое позволяло ему лучше выполнять свое дело — защищать государя. Агния умела сражаться только магически, в оружии не разбиралась, путалась в датах. (Например, называла города, которые еще не успели построить, путалась в летоисчислении). Но она учила Федора лучше разбираться в людях. Федор лучше понимал мимику людей (заодно и выучил слово «мимика»). Знал: какие позы были открытые, а какие закрытые и что они могли бы значить. Новые слова тоже знал и опасался, как бы невзначай не ляпнуть перед царем что-нибудь непонятное и не рассердить его. Но не только Агния учила Федора. Федор тоже учил ее. Один раз даже шлепнул легонько (как шлепает родитель малое дите) Агнию по губам, когда услышал слово «беситься». Агния тогда сжалась, плечи ссутулила, на глазах ее показались слезы. Федору жаль стало Агнию. Он пообещал ей, что пальцем больше ее не тронет. И слово свое держал. Раз ее даже родители не били, не будет бить и он. Хотя эта плутовка не раз проверяла его терпение на прочность или в очередной раз ошеломляла его непредсказуемыми вопросами. — Ты такой красивый. Очень красивый, — болтала Агния, лежа вместе с Федором в постели и перебирая его волосы. — Жаль, здесь твою красоту никто не оценит по-настоящему, — Агния печально улыбнулась. — Тебе в голливудских фильмах сниматься нужно. Значит, Эйзенштейн ничего не придумал? — вдруг спросила Агния. Федор нахмурил брови. Его раздражало, когда он не понимал о чем говорила Агния и когда ей нужно было что-то ответить. Агния умудрялась говорить вроде по-русски, но иногда совершенно непонятно. — О чем ты говоришь? — переспросил недоуменно Федор, прижав Агнию к себе. Ему нравилось, когда она находилась так близко к нему, нравилось трогать ее мягкую кожу, чувствовать запах пахнувших травой волос. — Ну ты же вылитый Михаил Кузнецов из фильма «Иван Грозный». Михаил Кузнецов — актер, — добавила Агния. Федор сразу же прекратил обнимать Агнию, стиснул зубы, чувствуя, как где-то у него внутри начало зарождаться бешенство. Так значит, его, верного царского слугу, опричника, с каким-то жалким скоморохом сравнили. Федор громко вздохнул и выдохнул, ему следовало успокоиться. — Господи, дай мне сил, — взмолился он: ему постоянно следовало напоминать себе, что Агния не соображала, (это слово он тоже выучил) чего несла. Дурная была, в голове ее, верно, ветер гулял, ударилась головой она неудачно, вот весь ум у нее и отбило. А может, и не билась она головой. Федор бы тоже сбрендил, если бы слышал постоянно песни, которые слушали дальние потомки. Песни эти можно использовать, чтобы стращать и мучить врагов государевых, медленно лишать их рассудка. Дурные были потомки, дурные, раз скоморохи у них в почете. Поди и его, Федора Басманова, запомнят лишь за то, что он перед царем в летнике плясал, а об ратных подвигах его позабудут. Хотя для этих непутевых кривляния и пляски его в летнике перед царем, быть может, великой доблестью считаться будут. — И маска у тебя такая же, как в фильме, — говорила Агния, она говорила что-то еще, но Федор, занятый своими размышлениями, часть ее слов прослушал. — Значит, Старицкий, правда, был приглашен на пир и сидел рядом с царем? Ты в платье и маске языческой богини танцевал. Царь тогда напоил Старицкого и заставил примерить венец и бармы. Ты еще пел: «В гости въехали к боярам во дворы, заиграли по боярам топоры». Старицкого зарезали в эту ночь. Ты же знаешь эту песню? — спросила Агния, отодвигаясь от него. — В летнике, — поправил Федор Агнию. — В летнике я танцевал и песню эту пел. Федор внимательно посмотрел на Агнию, оценивая: могла ли она угодить в ловушку, которую царь приготовил для Старицкого. Помрачнел, когда понял: могла, еще как могла. Не по умыслу злому, по глупости одной. Для Агнии все одно игрушки. Для нее, что скипетр, держава, царский венец, что свистульки, которыми Агния забавлялась в его опочивальне, одно и тоже. Федор рассматривал Агнию. Красивая она была. Светловолосая, синеглазая, худая, правда, больно и вертлявая. Не ходила Агния степенно, как положено знатным девицам. Да и знатной она, по всей видимости, не была. Девицей стараниями Федора больше не являлась. Но Федор не променял бы Агнию на боярышню, пусть самую пригожую. Ни на одну девицу бы не променял. А лучше бы откормил ее. Или нет. Агния ему любой нравилась, пусть остается худой, если захочет. Голодом бы только себя не заморила, дуреха. Как там у них в будущем болезнь эта называется? Анорексия, вроде бы, когда непутевые девицы голодом до смерти себя морили, дабы краше быть. Ну нет, Агния его от голода не умрет. Федор силой ее кормить будет, если понадобится. » — Как же мне уберечь-то тебя, горюшко мое луковое, — напряженно размышлял Федор, глядя на Агнию. — от гнева царского и от тебя же самой». Вспомнил он, как помешал Агнии погубить себя и загубить душу навеки. Собиралась она после гибели подруги своей, ведьмы Веселины, с зубчатой стены Кремля броситься. Федор подоспел тогда в последний момент. (И не собирался он никуда идти, прогуляться ему вздумалось, на Агнию наткнулся он случайно) И вместо того, чтобы подтолкнуть ненавистную знахарку в спину или поглумиться над ее горем, он бросился к ней, намереваясь оттащить в сторону. — Что ты задумала, окаянная? — закричал он тогда. — Место святое поганишь. Агния же вырывалась в его руках, кричала, даже чуть не ударила его коленом в стегно, * будто бы Федор ее в пыточную тащил, а не счеты с жизнью свести помешал. Не ожидал Федор удара, на его памяти девицы так никогда не дрались. Федор и сам чуть оплеуху этой бесноватой (ему казалось в этот момент, что в помешанную знахарку бес вселился) не отвесил. И отвесил бы, если бы Агния не обмякла резко в его руках и не обняла бы его, разрыдавшись. — Не могу я так, — кричала Агния. — Крышей скоро поеду, чокнусь. Люди вы или звери? Зачем других людей убиваете? Жизнь каждого человека важна. Как вы не понимаете? Нельзя никого убивать и мучить. Христос любви учил. Агния жалась к нему доверчиво и плакала, быть может, утешения искала. А он стоял, как остолоп, застигнутый врасплох ее словами. Не зная, что ему следовало предпринять: оттолкнуть ли от себя знахарку, утешить, обнять, раз в объятиях она так нуждалась. Понял Федор: не замышляла знахарка против царя ничего дурного, козней не строила. Да и как могла эта голубиная душа строить козни? Смирной знахарка была. Зря он подозревал ее в заговоре. Изменников было надобно искать в другом месте. Одно показалось ему странным: как могла знахарка, которая на его глазах чуть самый страшный грех не совершила, призывать к милосердию, к Богу обращаться. Ладно бы монашенкой была, но знахарка и о вере православной ничего не знала, крестилась тремя перстами вместо двух, пока Федор не съязвил, не сделал богомерзкой язычнице замечание (язычнице ли?). Не понравилось ему, что знахарка неправильным крестным знамением церковь оскверняла. Сделал Федор выбор: не оттолкнул знахарку, а обнял. Пожалел, стало быть. А он-то думал прежде, что жалость ему неведома. Истреблял без жалости он врагов государевых, за измену отца бы родного не пожалел. А знахарку вот пожалел. Слишком беззащитной и трогательной показалась она ему, душу раскрыла, себя показала. Не смог оттолкнуть ее Федор, не хватило ему твердости духа. — Мне не повезло увидеть ваш танец с опричниками лет в шесть, — рассказывала Агния, Федор помотал головой, отгоняя дурное воспоминание. С ним Агния. Живая, здоровая и впереди целая ночь у них, чтобы наговориться и налюбиться всласть. — Знаешь мне так страшно было. Полночи не могла заснуть, пришлось к Фреду (Федор поморщился, как от зубной боли, надо же было так вывернуть его имя на басурманский лад) спать идти. Фред самый лучший на свете брат, — немного по-детски похвалилась Агния, а Федор слушал, перед ним словно открылось окно в чужой, незнакомый мир, полный загадок и чудес. Агния принадлежала этому миру. И сама была диковинкой. Диковинка эта лежала в его постели, такая загадочная, чужая и одновременно близкая и теплая. Агния… Имя звучало ее по-сказочному, девица-знахарка, девица, которая и не родилась еще, лежала рядом с ним, Федором, в его объятиях. Разве это было не диво? — Фред защитил бы меня, никому не позволил обидеть, всех бы монстров победил, даже хрень (Федор снова поморщился, словечки эти ему не нравились) инопланетную. А опричники никогда бы до нас не добрались, — оживленно болтала Агния. — У нас на инопланетянина легче наткнуться, чем на опричника. Хотя существование инопланетян еще научно не доказали. Знаешь, ты такой грозный и опасный там был и красивый, ты всегда очень красивый. Ой, — воскликнула Агния, округлив от ужаса глаза, в которых вдруг отразилось понимание. — Значит, все было по-настоящему, да? — прошептала она. — На яву, — подтвердил Федор, кривя губы в насмешливой улыбке: пусть боится, (не его, он сам Агнию до последнего защищать будет, сделает все, чтобы беду от нее отвести), может, в пустой голове что-то появится. Сколько раз увещевал, учил, стращал, рассказывая о зверствах опричников, напоминал помнить об осторожности, все без толку, пустоголовая девица пугалась, вела себя тише, скромнее, но забывалась и совершала досадные ошибки (год перепутает, город неведомый назовет, засмеется слишком громко). Рано, больно рано Агнию наставники из школы выпустили. Волшебству, может, и научили, но не осторожности. А без осторожности при дворе долго не проживешь. Съедят, на казнь отправят или в монастырь заточат. Сколько таких вот знахарок и знахарей, более осторожных, на Руси сгинуло. И Агния бы сгинула, не вступись за нее боярин Никита Романович. По вине Федора сгинула бы. Он следил за ней, примечал все недочеты, в измене подозревал, чуял неладное. Загубить желал, за оскорбление отомстить, ведьму научить почтительности, чтоб не думала верных слуг государевых «демонами» называть. Кто ж знал, что у них там в будущем дерзкий пиит нелепые вирши напишет, а знахарка одна непутевая так не кстати начитанность свою показать изволит. Обманул ее Федор, заманил ее с собой на пир перед царем плясать, доверилась ему Агнию, своей воле на заклание пошла. Сколько раз с той поры снилась Федору мертвая Агния, им же самим загубленная, угодившая в ловушку, расставленную его хитрым и изворотливым умом, и не сумевшая из этой ловушки выбраться? Много, так много, что он со счету сбился. Набрасывался Федор, когда просыпался, на Агнию, целовал и ласкал ее, доводил до упомрачения умелыми ласками. Жадно брал ее теплую, пахнувшую травами, слушал сбивчивое дыхание, слова, порой незнакомые. Околдовала его Агния. Или он сам околдовался ею. — Чужая я здесь, — проговорила Агния, прервав его размышления. Агния чересчур сосредоточенно разглядывала подушки, плечи ее поникли, голова была опущена. — Идиотка инфантильная, которая никак повзрослеть не может. Девчонка. Этот мир не для девчонок создан, — пожаловалась она. — Я домой хочу. Как же я хочу домой, — голос ее дрогнул. Федор прижал к себе бережно Агнию, Агния доверчиво ткнулась головой ему в грудь. — Никому не дам тебя в обиду, — прошептал он ей в ухо с торопливой горячностью, гладя светлые волосы. — Беречь буду, лелеять буду. От гнева государева отведу. Ни один пес тебя тронуть не посмеет, волос с головы твоей не упадет. Верь мне, Агния, — просил Федор. — Все сделаю, чтобы тебя уберечь. Никому не позволю тебе навредить. — Можно мне чаю, пожалуйста? — робко попросила Агния, глядя ему в лицо и улыбаясь непривычно застенчиво. — Нервишки шалят. Федор с готовностью подал ей чашу с мятным отваром, подслащенным сахаром. На столе находилась чаша, на столе находились гостинцы, заботливо приготовленные Федором для Агнии, в том числе и чай. Сам-то Федор слово «чай» сроду не слыхивал и не знал, что это был за напиток такой диковинный. Ну, раз Агния называла мятный отвар чаем, пусть будет чай. А мяты у Федора для нее найдется, и сахара, и петушков с пряниками. Агния напряженно держала чашу, ладони ее дрожали. Федор встревоженно наблюдал за ней. Неужто так сильно напугал он ее? Побледнела-то как. — Нет-нет-нет, — пробормотала Агния. — Пожалуйста, не сейчас. Возьми, пожалуйста, — протянула она чашу Федору, Федор быстро поставил чашу на стол, чертыхнулся, необычное поведение знахарки пугало его. — Мне идти нужно, — заторопилась она, но Федор удержал ее, не отпустит он ее никуда, мало ли, в обморок упадет, внимание лишние привлечет. Ни к чему им это. — Да что с тобой. Говори же, блаженная, — нетерпеливо прикрикнул на нее Федор: сколько в самом деле можно было его мучить? — Паничка, — прошептала Агния. — Паническая атака, — пояснила она. — Адреналин. Федор выругался. Он ничего толком не понял. С таким же успехом Агния могла лопотать что-то на басурманском. Чужеземные наречия она знала. Федор же обычно полагался на верную саблю, чем на книжную премудрость. Но сабля ему в этом деле не поможет. В самом деле с татарами и литовцами сладить было легче, чем с этой мудреной девицей. Врагов полагалось уничтожать без жалости. Федор хорошо усвоил воинскую науку, а вот как поступать с малохольными знахарками из будущего, страдающими неведомыми недугами, ему никто не объяснял. — Что я могу сделать? Говори, — крикнул испуганный Федор, тряся Агнию за плечи, требуя ответа. — Как тебе помочь? — Обними, — попросила его Агния, Федор выполнил ее просьбу. — Мне так страшно, так страшно, — жаловалась она в его объятиях. Федор крепко прижимал Агнию к себе, баюкал. Хрупкая у него знахарка, болезненная. Кровь у нее бывает носом идет, бледна больно бывает. Неужто у них там в будущем все девицы такие? Пары ядовитые вдыхают, мало двигаются, еда у них и то отравленная. От такой еды и ноги протянуть недолго, вот и дрянь всякая вроде болезней разных к ним так и не липнет. Вывезти бы ему Агнию на природу. На лихом коне прокатить. На Вихре, аргамаке его. В их дурном мире и коней добрых поди нет. Но сперва заявиться надо к Захарьину с дарами богатыми, пусть Захарьин ему знахарку уступит. Агнии при нем безопаснее будет. Да и Федору сподручнее так будет за ней приглядывать. — Маму с папой ваши убили. И Димку, братишку маленького, — всхлипывала Агния. — За что? Мы никому не вредили. До последнего надеялись: нас спасут. Не спасли. — Не спасли, — мысленно повторил Федор: вот и его батюшку ничего не спасло от царской опалы. Федор прижимал к себе Агнию и не говорил ничего. Да и что он мог ей сказать? Черкасского царь казнил за измену, а родных Агнии Федор не вернет. И рад бы вернуть, но не в его это власти мертвых с того света в их грешный мир возвращать. — Ой, — спохватилась Агния. — Я так сильно сжала твою руку. Тебе больно? Федор откинул голову назад, засмеялся громко. Давно не доводилось ему ему смеяться с таким удовольствием. Беззлобно и беззаботно, не торжествующим, злым или страшным смехом, а легким и веселым. Федор, пожалуй, смеялся так еще в Елизарове, доме родном, будучи беззаботным, не побывавшим ни в одной из битв мальчонкой, а не бывалым воином. — Не бойся, — подбодрил Федор оробевшую Агнию. — Я верный слуга государев, опричник, а не неженка. — Напрыгалась-таки, — беззлобно поддел Федор Агнию и приглашающе хлопнул ладонью по пуховой перине. — Обнимашки, ура! — Агния захлопала в ладоши и плюхнулась рядом с ним. Федор навис над Агнией. Ему не терпелось сорвать с нее сарафан, впиться поцелуем в медовые губы и познать ее. Близость Агнии пьянила его. Дни казались невыносимо долгими, а ночи одурманивающе-сладкими, делая Федора хмельным без вина. — Подожди, — Агния уперлась ладонями ему в грудь, но Федор и не думал от нее отстраняться: он и так долго ждал. — Нам нельзя, — торопливо заговорила она. — Мы нарушаем протокол. Протокол… Федор успел возненавидеть это гадкое иноземное слово. Агния постоянно несла какую-то околесицу про протокол, про пространственно-временное равновесие и прочие непонятные штуки, когда Федор весь горел от желания и еле сдерживал себя, чтобы не наброситься на Агнию. И ладно бы, они одну ночь вместе провели, но они делили ложе много ночей. Много каких правил, неведомых Федору, успели нарушить. — Давай в ладушки играть, — предложила Агния. — Летел лебедь, по синему небо, читал газету… — договорить Агния не успела, Федор заткнул ее поцелуем, боясь, что иначе начнет ругаться самыми грязными словами, а знал он их немало. — Не шути со мной, — предупредил Федор, задирая подол сарафана Агнии, — С боярышнями своими забавляйся, — посоветовал он ей, придавив ее своим сильным телом к перине. Агния припала губами к его губам, зарылась ладонью в темные кудри, сдаваясь на милость победителя, желая на самом деле их близости не меньше, чем сам Федор.

***

— Паровозик чух-чух-чух, — Агния держала в одной ладони сахарного конька, а в другой петушка на палочке. Агния любила петушки, любил петушки и Федор, когда был еще дитятей. С тех пор он вырос, возмужал, а Агния так и осталась неразумным шаловливым дитем. Ну, или с ним она оставалась дитем. С боярышнями она не позволяла вести себя настолько вольно, а вот с другими знахарями Агния веселилась и смеялась иногда непозволительно громко. Агния напоминала Федору жар-птицу такую же загадочно-прекрасную и далекую. В детстве Федор любил слушать сказки старой няни об этих удивительных птицах и мечтал поймать хотя бы одну. Жар-птицу ему изловить не удалось, зато ему свалилась на голову знахарка из будущего. И Федор боялся за нее. Мало ли, ляпнет Агния лишнее, в лапы к Малюте попадет. Осторожности ей не хватало, как и князю Старицкому. Ефросинья строила козни, расчищала непутевому сыну дорогу к царскому трону. Весело Федору было губить Старицкого, сердце его радовалось, когда он плясал в летнике перед царем. Простодушен и доверчив был Старицкий, за то и поплатился. Агния тоже была простодушна и доверчива. Страшился Федор, что Агния повторит судьбу Старицкого или хуже: в подвал к Малюте попадет. Не желал он такой беды для нее. — Жаль, у вас нет ни мандаринов, ни апельсинов. — пожаловалась Агния, задумчиво вертя в пальцах кисть винограда. (С петушком на уже разделалась). — Я один раз заболела, пневмонию поймала, попала в больницу, — рассказывала Агния. — Мне брат мандарины принес. На всю палату потом мандаринами пахло. У нас на Новый год всегда мандарины были и елка. И комедии мы смотрели. Про то, как ваш царь в наш мир попал, его тогда подменили… — Агния могла бы рассказать еще больше, но Федор не дослушал ее, грозно вскричав: — Как подменили? Кто?! Он схватил Агнию за плечи, начал трясти, намереваясь дознаться до правды. Ежели государь в опасности, то какое право имеет Федор нежиться в постели со своей зазнобой? Надо верных людей собирать, государя выручать. Федор готов был хоть сейчас схватить саблю, седлать коня и в самое пекло поехать, лишь бы государя спасти. Наверное, лицо его изменилось. Федору не раз говорили, что он был страшен в гневе, Агния теперь смотрела на него, приоткрыв рот и вытаращив от ужаса глаза. — Это же фильм, фантазия, понарошку, — выпалила она. — Никто никогда не менял. Царь Иван Васильевич в безопасности, — торопливо повторила Агния. — В безопасности, — повторил Федор. — В безопасности, — повторил он еще раз, более осмысленно, подумав также, что за такие фантазии неплохо было бы отправить крамольников на дыбу. Да с такими самозванцами им всем боярское царство раем на земле покажется. Кто его знает, чего эти самозванцы учудить могут. Федору требовалось быть более осторожным, проявлять бдительность. Мало ли, кто из будущего нагрянуть может. Наворотит еще таких дел, им всем вовек не расхлебать. Ну, и Агния хороша. Ляпнуть такое. Хорошо, он один слышал ее, никто более. Надо бы приучить Агнию быть осторожнее. Заставить ее смотреть, как на кол изменников сажают. И так, чтобы всю казнь смотрела, отворачиваться не смела. Пусть бы кричала, плакала, чувств бы лишилась. Зато бы живая осталась и знала бы, когда промолчать стоило. — Испугалась? — спросил Федор у притихшей Агнии, она сидела на его постели, поджав ноги к животу и с опаской наблюдала за ним. — Немного, — призналась Агния и робко кивнула. — Не бойся, не обижу, — усмехнулся Федор. — Давай-ка спать. Агния повиновалась. Так, они оба лежали рядом на его кровати. Федор вдыхал запах свежих трав, исходящий от Агнии. Агнии всегда пахла травами. Завтра ему будет нужно разбудить ее, чтобы она воробышком обернулась (не колибри, эту пташку Федор тоже уже видел) к боярину своему летела. Заранее разбудить. Агния спросонья плохо соображала и не всегда понимала его слова с первого раза. — Юродивая, — Федор усмехнулся, Агния молчала. Неужто так быстро уснула? Его юродивая.