I

— А у себя дома я колдовать не умела. Если бы я так могла, — Агния наколдовала огненный шарик, подбросила его в ладони. Огонь, наколдованный Агнией, не обжигал ее. — мне бы все девчонки обзавидовались. Только я бы хотела быть не знахаркой, а Огневушкой-поскакушкой. Всегда любила этот сказ, — Агния вздохнула, в ее веселом прежде голосе зазвучала грусть: тосковала знахарка по дому. — Огневушка-поскакушка? — не понял Федор: в детстве его старая няня Матвевна (рассказывала ему разные сказки, но таких диковинок слышать ему не доводилось. Агния знала много диковинных сказок, любила их рассказывать. Федор слушал. Когда-то он предпочитал слушать рассказы товарищей, хвастающихся боевыми подвигами, и сам грезил о битвах и воинской славе. Федору не терпелось отправиться на войну, испытать в бою свою храбрость. Сказки он считал глупостями, дитячьими забавами. Но ежели сам государь время от времени любил слушать хорошие сказки, то и Федору было не зазорно их любить. Федор и сам рассказывал иногда государю сказки перед сном, дабы потешить его. Благо, знал он сказок немало со всего света, некоторые из сказок и не придумали еще. Но их знала Агния, а вместе с ней и Федор. Федор многое узнавал от Агнии, дивился новым порядкам, лучше понимал мир. Некоторые словечки Агнии цеплялись к нему, Федор старался вытравить их из своей речи. Агния появлялась в его опочивальне каждую ночь. Федор привык засыпать рядом с ней. И Агнию успокаивать привык, обнимать и баюкать, когда просыпался посреди ночи и замечал, что Агния сидела на его постели и молча смотрела в темноту. Поначалу Федор подумал: Агния видела кого-то, с духами беседовала или творила еще какое колдовство. Колдовство Федор у себя в опочивальне терпеть не желал, поэтому спросил у нее: чем же таким она занималась, почему не спала ночью, неужто замышляла чего-то? Но вскоре выяснилось: дурашка просто боялась спать. Казнь ли увидела, суд ли государев, или пылающую Москву вспоминала. Агния сердце имела мягкое, жестокостей страшилась. А тут еще Никита Романович в бой ее взял, охранять его велел, коли б Федор не подоспел вовремя, пропали бы оба. Не годилась знахарка для боя, врагов убивать не умела. Напрасно считал Федор знахарку гадюкой. Гадюка оказалась медянкой. Шипела, а куснуть не могла. Да и куснула бы без вреда. Яда-то у нее не было. Шипела со страху, вредить никому не смела, пугала только. А вот ругательство «институтка» (Это слово Федор тоже выучил) Агнии подходило. Юница бледная со взором горящим*. И дурной головой. Ученая девица, боявшаяся крови, далекая, будто бы из воздуха сотканная. Гиблое дело такую в бой тащить. Проще голову под саблю басурманскую подставить. Хлопот меньше будет. Все одно толковой защиты не выйдет. — Огневушка — девочка такая, рыжая и озорная, в синем сарафанчике пляшет и платочек у нее синий, — Агния положила руку под голову, они оба с Федором лежали на берегу реки, смотрели в небо. Утром заявился Федор на двор к Захарьиным. Нужна ему была знахарка по неотложному делу. Во всяком случае так сказал Федор Никите Романовичу. Уточнять, что ему понадобилось выгулять знахарку, он не стал. Пусть на воле побудет, воздухом свежим подышит, боярышни и без нее обойдутся. Вернет Федор Агнию, еще до заката вернет, а пока с ним пусть побудет, красоту природную увидит, развеется. У себя поди эту красоту на картинках только видала. Вон бледная какая и худая стала. Да и Федору полезно будет отвлечься. В свободное время к Агнии наведаться, присмотреть за ней, ну, и погулять с ней, а то хилые в будущем девицы. Мало ли, зачахнет Агния без его присмотра. У нее и без всякого колдовства кровь порой носом шла и голова кружилась из-за того, что в чужом времени она находилась. А тут еще и откаты у нее были даже после самых простых чар. Агния у него неженкой была, в бережном обращении нуждалась. Да и нравилось Федору, когда Агния к нему ластилась, касалась его мягкими ручками. Федор и сам охотно подставлялся под ее ласки, млел, когда Агния плечи ему разминала или жалась к нему доверчиво. Приручил он ее, приучил к себе, и сам полюбить ее успел, пробралась Агния к нему в сердце, душу затронула. Хорошо с ней было Федору и легко. — Везде, где она пляшет, золото появляется, — продолжала рассказывать Агния. — Огневушка способна зиму в лето превратить. И никто поймать ее не может. Огневушка маленькая, с ладонь, но становится больше, когда танцует, и вырастает размером с девочку лет восьми. — Чудно, — заметил Федор. Он одновременно слушал Агнию и косился на ее коленки. Сарафан у малахольной знахарки снова съехал и Федор мог видеть загорелые девичьи коленки и два шрама на коленках, (по одному на каждой коленке) вызванных неудачным падением на землю — следы беспокойного детства. Федор дивился про себя, как могла Агния, его Агния, сочетать несочетаемое. Агния казалась скромницей и развратницей одновременно, коленками сверкала, но не была приучена к разврату. Агния у себя дома надевалась в бесстыдные тряпки. Такую одежу не всякая срамная девка наденет. Самому Федору было бы неловко плясать в таком виде на пирах. А Федору в одной рубахе с резного крыльца в сугроб прыгать доводилось, когда государь веселиться изволил. До колен ему рубаха доходила. Наряды же Агнии, (хотя какие там наряды, тряпье одно) еще короче были. Тем страннее ему казалось, что Агния невинной ему досталось. Она и целоваться не умела. Только упиралась руками ему в грудь, бормотала что-то про протокол, но Федор ее не слушал, распаленный желанием. Девичьи губы манили. Федор задирал знахарку, знахарка огрызалась, грозила наколдовать ему чирии на язык. Федор и сам не понял, когда перешел в наступление. Слишком захотел поцеловать эту язву. Поцелуй этот слаще меда оказался. Затащил бы он Агнию под лестницу или в какой-другой укромный угол. Но вывернулась чертовка, сбежала. А все равно украдкой продолжала смотреть на него во время служб в церкви или когда с боярином своим при дворе бывала. Федор тоже на нее смотрел и подумывал, как бы получить ему нечто большое, чем просто поцелуй. Разумеется, Федор не стал бы неволить Агнию. Девок он никогда не насильничал, сами они ему отдавались. Агнию тянуло к нему, но она упрямо держала оборону. И не страх перед грехом удерживал ее, Агния не была набожной, о вере имела самые смутные представления. Крестилась и то неправильно, пока Федор не научил креститься ее как положено честным христианам. (Двумя перстами вместо трех). Агния лепетала что-то сбивчиво про этику, уже после Федор узнал, что слово «этика» это мудреное понятие, не связанное со знахарской ворожбой. — Нет, — решила Агния. — Не Огневушка я, а Снегурочка. У меня волосы светлые и глаза голубые. И на школьных елках я всегда Снегурочкой была. Мне бы еще платье и шубку, венец на голову, я косу заплету и вылитая Снегурочка буду. — Хочешь подарю? — предложил Федор (про Снегурочку он уже слышал). — Краше боярышень своих будешь. Федор уже давно хотел подарить Агнии нечто дельное. (А не петушки, то не подарки, а срамота одна) Приодеть хотел он ее, а то одевалась Агния, как деревенская девка. Сарафаны любила, украшений не носила, не приукрашивалась. Хотя и девки себя украшать любили: румянили щеки вишневым либо свекольным соком, чернили брови и ресницы сажей, белили лица мукой. Агния носила простые сарафаны без вышивки и подпоясывалась кушаком знахарским. Федор Агнии золотой перстень со смарагдом подарил, подарок она приняла, но носить так и не стала. Не носила ни парчи, ни бархата, хотя Никита Романович знахарку баловал, одевал в дорогие наряды. Агния подарки боярина принимала, (а как ей можно было не принять?) но наряжалась при необходимости. А могла бы выглядеть, как боярышня, а не холопка. Хотя у холопок не было таких нежных, холеных ручек. Не приходилось Агнии тяжело трудиться. Книжечки она любила, языки иноземные и науки разные изучала. Но не знала ни греческий, ни латынь, ни богословие, читала с трудом, буквы путала, писала еще хуже. Федор пробовал из интереса разобрать ее письмо, сперва не понял ничего, но привык. Заинтересовался даже, понравилось ему читать труды будущих авторов. Пусть и отрывки. Федор и про купца Калашникова знал, слышал о демоне и о полоннянике-послушнике Мцыри. Если б его учили, как Агнию, Федор бы больше усердия и старания к грамоте проявлял. С детства он был охоч до историй разных. — Не, — Агния беззаботно помотала головой. — Мне и так сойдет. Меня хоть сейчас в ансамбль «Березка» принимай, — Агния бодро поднялась на ноги и принялась кружиться. — Хотя танцы это не мое, а вот театр… Театр, — Агния подняла вверх большой палец. Федор уже понимал: жест этот означал одобрение и не был связан с колдовством, как поначалу ему казалось. — Театр был гордостью нашей школы, точнее лицея. Отдали родители родную доченьку в лицей иностранных языков, чтобы кровиночка их по улицам много не шастала, плохому не училась и была лапочкой, — произнесла нараспев Агния, продолжая кружиться. — А театр я всегда любила, так что если ваши за мной явятся, я смогу сделать так… — Агния воздела руки к небу, лицо ее приобрело преувеличенно-испуганный вид. — Не играй с огнем, институтка, он и обжечь может, — предостерег Федор Агнию: расшалилась знахарка не в меру, об осторожности напомнить ей стоило. Об опричниках шутить не полагалось. Слишком дорого эти шутки могли шутникам обойтись. За Агнией следил Федор или его люди следили. Берег Федор непутевую знахарку. Люба была она ему. Федор думал иногда броситься в ноги государя и выпросить у него позволение на женитьбу, заслать затем сватов ко двору Никиты Романовича, подарки прислать богатые. Не посмеет боярин отказать царскому любимцу. Агния не посмела бы его отвергнуть. Безродной была она. Федор оказал бы честь ей великую, посватавшись к ней. Но удерживало его одно обстоятельство: Агния не могла бы подарить ему детей. Агния боялась лекарей, не доверяла им. Не допустила бы она к себе повитуху. А оставаться без наследников и позволить роду Басмановых угаснуть Федор не мог. — Тебе знать слово «институтка» не положено, — Агния, все еще дурачась, топнула ногой и засмеялась, запрокинув голову, когда-то Федор считал смех Агнии чересчур дерзкий да и говорила она чересчур быстро, будто бы за ней гнались. Степенности в ней не было, не плыла она, словно лебедушка, по переходам московского Кремля или Александровской слободы, двигалась быстро, не терпелось ей все погладить и потрогать. Федор подозревал тогда, что окаянная знахарка подклад задумала устроить, порчу на государевых людей или самого государя навести. На самом деле Агния радовалась, как дитя, которое родители взяли на ярмарку. Все ей было в диковинку. — Институтки позже появились, — заявила она. — Об этом ты не думала, когда в окно ко мне влетела, — поддел беззлобно ее Федор. — Таких бредней мне еще слышать не приходилось. Федор говорил правду. Много слышал он нелепиц, но чтобы так… На беду свою допросить непутевую знахарку он решил, раз в руки к нему она попала, выяснить: замышляла ли она измену какую. Федор знал: дурная на голову знахарка была. Но чтобы настолько… Никогда он так не желал напиться, как в эту ночь. Вести допрос на трезвую голову становилось все сложнее. Особенно запомнилось Федору, когда Агния заорала «Гойда» и намеревалась лететь спасать Пушкина, который должен был погибнуть на дуэли. (появится позднее у потомков забава эта). Федору пришлось заткнуть ладонью ей рот. Иначе эта дуреха всю Москву бы переполошила. Еще додумалась Агния сдуру ему ляпнуть, что не было никаких опричников. Точнее, они были, но пятьсот лет назад. От этих откровений у Федора чуть челюсть не отвисла. Ему пришлось призвать на помощь всю выдержку, чтобы не выглядеть деревенским дурачком. — Я сильно накосячила? — виновато спросила Агния и потупилась. — За такие косяки, — Федор поморщился (не нравились ему новые слова), — и на дыбе повиснуть можно, — честно ответил он и быстро добавил. — Чего посмурнела? — спросил он, когда Агния вскрикнула слабо и торопливо прикрыла ладонью рот. — Не бойся. Я тебя не трону. Федор нахмурился. Не понравилось ему, когда Агния отшатнулась от него в испуге, будто голубка от коршуна. Стояла теперь, скрестив руки на груди и ссутулив плечи. Такая уязвимая и напуганная, что сердце у него защемило. Федор сидел на траве, наблюдал за Агнией. Чуть поодаль находился Вихрь — аргамак его, добрый конь, не раз выручавший хозяина из беды. — Мне страшно, — пожаловалась Агния, отвернувшись от него: она всегда отворачивалась, когда откровенничала, душу ему раскрывала. Знахарка была горда, но горда по-доброму, уязвимость показать боялась. — Здесь так много жестокости. Не могу привыкнуть. Не хочу привыкать. Человечность потерять боюсь, — Агния упрямо тряхнула косой. Человечность… Федор усмехнулся. До Агнии он и слова такого не слыхал. Позднее его выдумали. Вот о грехах, о геенне огненной он наслушался, так, что самому тошно становилось. Агния не страшилась мук адовых, не задумывалась ни о Боге, в церковь ходила по необходимости, а из молитв знала лишь «Отче наш» и то не полностью. Была ли Агния безбожницей? Была ли праведницей? Могла ли быть праведной безбожница? Федор не мог разгадать Агнию, не понимал он, как могло в ней причудливым образом сочетаться несочетаемое: порок и невинность, мудрость и глупость. Точнее, не глупость, ребячливость больше. Агния отличалась ученостью, ведала тайны мира, и великим мудрецам неведомые, но в мелочах, известных любому дитю, путалась. Не приворожила его Агния, не присушила ничем. Сам Федор к ней притянулся, ведомый тщеславным желанием разгадать тайну безбожной ведьмы. Инаковостью веяло от нее, иноземщиной. Любил Федор разгадывать загадки, почести тоже любил. Мечтал он, как измену великую откроет, выведет ведьму проклятую на чистую воду, раскроет государю ее нечестивые замыслы. Расправится с ведьмой. Но не была Агния ни изменницей, ни заговорщицей. Пропал Федор, сам попался в ловушку и не желал искать спасения. Хорошо ему было в плену у знахарки. Ни хмелем, ни дурнопьяномбыла она, а чашей с чистейшей родниковой водой. И пил Федор жадно из этой чаши, но никак не мог жажду свою утолить. — Не бойся, — Федор мягкой кошачьей поступью направился к Агнии. — Ты со мной. Ни один пес не посмеет тебя обидеть. Всех зарублю. — Нет, — Агния покачала головой, когда Федор привычно сжал ее в объятиях, намереваясь успокоить, защитить от всего мира, если понадобится. Ему нравилось ее обнимать. Нравилось прикасаться к ней. От Агнии всегда пахло травами. Агния была хрупкой и слабой. И смеялась звонким-мелодичным смехом. Или щебетала на иностранных языках, когда ученость показывала. Или рассказывала что-то увлеченно, Федор слушал, не все понимал, но слушал. Агния любила поговорить. И говорила она быстро. Федору не доводилось слышать, чтобы кто-то разговаривал так быстро. Но особенность эта ему не мешала, не раздражала, как прежде. Как он не убил ее, когда подозревал знахарку в самых страшных преступлениях? Когда Агния дерзила и Федор, охваченный яростью, еле сдерживался, чтобы не броситься на знахарку и не свернуть тонкую изящную шейку, заставив навсегда замолчать несносную, непутевую девицу? Он бы с легкостью убил ее, ему бы и саблю из ножен вынимать не понадобилось. Свернуть Агнии шею было не сложнее, чем свернуть шею подбитой на охоте птице. Агния и защититься толком не могла. Она и в руках ничего тяжелее писчего пера не держала. Не справилась бы с ним тщедушная девица. Задушил бы Федор ее, играючи. Видно сам Господь ее сберег. Не позволил ему взять очередной страшный грех на душу. Сбережет Агнию Федор. Всех убьет, кто навредить ей попытается. Кроме государя. Федор скорее сам себя руку отрубит, чем позволит поднять себе эту руку на государя. Но государь не тронет Агнию. Агния благоразумно держалась в тени. Ежели случится недоброе, Федор позабудет о гордости, как последний холоп повалится в ноги государю, припадет к его ногам, слезно умолять будет, чтобы пощадил он знахарку. Ежели государь окажется неумолим к мольбам Федора, то подарит Федор Агнии легкую смерть. Ни одна собака ее не тронет. — Нет, — повторила Агния, повернувшись к нему. — Я так не хочу. Обещай, что не будешь убивать из-за меня людей, — потребовала Агния. — Дай слово. — Ангел. Ангел небесный, — с всеобъемлющим восторгом подумал Федор, благоговение перед гостьей из будущего охватило его. — Праведница. Ему вдруг нестерпимо захотелось преклонить колени перед Агнией. Она и не представляла, какой в этот момент была великая. Величественная в своей простоте. Величие Агнии не давило, не придавливало его к земле. Агния в этот момент казалась Федору ангелом, спустившимся с небес на грешную землю. Не было стыда в том, чтобы преклонить колени перед ангелом. А Федор стоял на коленях лишь перед государем. Он навсегда запомнит день похорон царицы Анастасии. Государь у гроба стоял, скорбел по царице, безутешный. А тут еще и предатель Курбский так невовремя к польскому королю Сигизмунду сбежал. С государем находился Федор с отцом и рыжий пес Малюта. Федор скорбел вместе с государем, желал истребить всех его врагов, а изменника Курбского хоть из-под земли достать и в Москву доставить на суд государя. Вместе с отцом они к государю подошли. Федор навсегда запомнил слова отца, когда обратился батюшка его к государю. — Сына, родного сына, единого, единокровного, тебе отдаю. Вскинулся тут Федор, сердце в груди его учащенно забилось. Подтолкнул его батюшка слегка в спину, упал Федор на колени, голову склонил, не смея поверить в счастье великое. Принадлежал он государю телом и душой. За государя Федор с радостью бы отдал жизнь, последнюю каплю крови бы отдал легко, не задумываясь. Оробел Федор, когда государь коснуться его волос изволил. Боялся и пошевелиться, и дышать слишком громко. Вечность Федор был готов так простоять, лишь бы государь перебирал его волосы. Ласка государева была для Федора высшей наградой, пока не подарила ему судьба Агнию. Государь и Агния стали для Федора самыми близкими людьми. Но государь был живым божеством, наместником Бога на земле. Агния же была простым человеком, из плоти и крови. Агния, хотя неместная, непонятная, успела уже стать ему родной. — Обещай, что не станешь из-за меня убивать людей, — настаивала Агния. — Дай слово. — Обещаю, — неохотно произнес Федор. — Слово даю. Неужто заставит его Агния и крест целовать? Хотя откуда у нее крест? Вот серебряную цепочку, братцев подарок, она носила, носила и фигурку кота, к цепочке прикрепленную. Диковинная была фигурка: ни из золота, ни из серебра, ни из дерева. Из пластика, который в его мире еще не придумали. И сам кот был диковинный. «Мультяшный», чтобы это слово не значило: белый весь с глазами лазоревыми. Федор и не знал, что такие глаза у кошек бывали. Вот зеленые глаза у кошек он видел, а лазоревые нет. Хотя в доме его кошек и не держали никогда, как в некоторых боярских домах. Но ни бояре, ни их домочадцы кошек в постель не тащили. Кошкам полагалось хозяйское добро от крыс и мышей охранять, а не на мягкой постели разлеживать. И не додумались у них еще с кошками целоваться. До Федора Агния целовалась разве с котом своим с мудреным именем Фриц. Федор как узнал о таком безобразии, захотел рот с мылом помыть, но отчего-то раздумал. Любила Агния кошек. Вот и его «котеночком царским» назвала, когда околдованная русалкой, в окно ему влетела. И как Федор ее тогда не придушил? И за меньшую дерзость наказывал. Видно, интересно ему стало бредни Агнии послушать. Больно складно она болтала, не то что пьяный Васька Грязной. Федор, относившийся поначалу к допросу знахарки серьезно, от души позабавился. Но не до забав ему стало, когда Агния с поцелуями к нему полезла. Федор и поддался соблазну. Ему ли, царскому любимцу и опричнику, было от пригожих девок сбегать, будто бы чернецу какому. Да и задержать ее было нужно, иначе бы дуреха переполох во всей Москве подняла, Пушкина спасать она собиралась. И не волновало малохольную знахарку, что Пушкин лет на триста позже жил. — Ты же не обманешь? Честно-честно? — Агния доверчиво смотрела на него, широко распахнув лучистые, необыкновенно-ясные глаза. (Сам Господь от казни ее уберег, Федор поначалу намеревался свести счеты со знахаркой, наказать ее за дерзость. С детьми он не связывался и не подозревал тогда, что не с дьявольским отродьем, заговорщицей-иноземкой воевал, а с дитем. Агния по меркам будущего недавно из детской поры вышла, несмышленкой еще была, в жизни не разбиралась. Чудом жива осталась, но все изменилось: не врагом ей больше был Федор, а защитником верным. Он Агнию лучше сбережет, чем дружок ее Белозар, колдун-безбожный. Белозара Федор тоже не тронет, если, конечно, не задумает тот измену какую. Но пока колдун вел себя смирно, подозрений у Федора не вызывал. — Честно-честно, — с усмешкой ответил Федор, уже зная заранее: еще как обманет, врагов изведет, а длинные языки укоротит. Обойдет Федор обещание, которое дал знахарке, лазейку найдет. Да и не сложно было лазейку в обещании найти. Федор мог подвести обидчиков Агнии под гнев государя или дать своим людям приказ тайно расправиться с неугодными. Или еще что-нибудь придумать. Вывернется. Ему не в первой. А Агнии ни к чему обо все знать, спать крепче будет. Без того бывала кричала и плакала она во сне или просыпалась по ночам, подолгу в темноту смотрела. На казни смотреть не могла, крови не выносила. И чего Никита Романович не отправил знахарку с дочерьми подальше от Москвы? Толку от нее все равно не было. На холопов бы своих боевых положился. Какой из институтки воин? Смех один. Дорого бы эта оплошность обошлась боярину, ежели бы Федор вовремя не подоспел. Федор навсегда запомнил белое, как саван, лицо Агнии, губы дрожащие и расширенные от ужаса глаза. Казалось, еще чуть-чуть и лишится непутевая знахарка чувств или Богу душу отдаст. Недолго ей оставалось. Вскрикнула Агния, когда увидела Федора, перепачканного в крови крымцев. Федор-то поначалу подумал, что испугалась знахарка за свою шкуру, пришлось ему побожиться, что не тронет он ее. Но, к удивлению Федора, выяснилось: боялась знахарка крови. Чуть не ухайдокал Никита Романович себя и знахарку свою заодно. Сплоховал. Федор бы и в пьяном бы бреду не додумался тащить институток в самое пекло. С таким же успехом можно против супостатов с одними молитвами выйти, без коней, без оружия и успеть заодно исповедоваться и причаститься, к смерти чтоб подготовиться. — А у вас звезды такие крупные, их хорошо видно. У нас хуже, — говорила Агния, отстранившись от Федора и указывая ладонью в небо. Звезд, правда, не было, да и откуда им было взяться в середине дня? — Я любила смотреть на звезды, а вот гулять никогда не любила. Меня родители чуть ли не силой от книжек оттаскивали, мы с братом гуляли. Много. Лазали везде. Дуэли устраивали. Правда, на палках. Защищайтесь, сударь! — вдруг выкрикнула Агния, отскочив в сторону, она вдруг сделала выпад, грозя невидимому сопернику. Федор снисходительно наблюдал за Агнией. Он позволял ей резвиться. Пусть играется. Вреда от ее забав не было, а самого Федора Агния забавляла. Пусть лучше Агния смеется, чем плачет. Она и без того настрадалась. Родных ее убили: мать, отца да братишку меньшого. Без вины убили. Деревню, где Агния укрывалась с семьей, опричники сожгли. Но хотя бы здесь он был чист. По приказу Черкасского сожгли деревню, сам Федор родителей Агнии в глаза не видел, слышал о них от Агнии, знал: книжные то были и смирные люди. Агния называла их сложным и длинным словом «интеллигенция». Интеллигенция и с разбойничьим сбродом сладить не могла, не то что с опричниками. — Ой, — удивилась Агния, подходя к реке, — а тут песок и дно вроде бы ровное, — рассуждала Агния, щуря глаза от яркого солнца и присматриваясь к водной глади реки. — Я купаться пошла, — заявила она, без предупреждения скидывая сарафан и оставаясь в одной нижней рубахе. Федор с жадностью пожирал глазами полуобнаженную девичью фигурку. Хорошо хотя бы эта дурная голышом купаться не додумалась. А то Федор точно бы поддался соблазну и согрешил. Хотя он все равно согрешит, ежели не днем, то ночью. И чем она так пленила его: не пышная, не румяная. Худая, будто сухотка ее замучила, вертлявая. Агния и поболтать любила, и попрыгать, и побегать. Тесно ей было в тереме, но и на воле жить она не могла: первыми бы грибами отравилась. А все-таки Агния его была красивая, пусть и неместной красотой: хрупкая очень, хворая, ее лишний раз Федору и коснуться было страшно. Мало ли, навредит ей случайно. — Эй, институтка, — позвал Федор Агнию: он по-прежнему находился на берегу. — Смотри от берега далеко не отходи. Я все равно тебя достану. Агния в ответ, повернувшись к Федору, скорчила недовольную гримаску и послала ему воздушный поцелуй.