IV

Москва горела. А вместе с Москвой горел и Федор. От гнева и желания. И где-то глубоко внутри страх точил его душу. Не за себя боялся Федор. Отучился он давно за себя бояться. Да и почетно было воину в бою умереть. Боялся Федор за одну дурную знахарку. Никита Романович мог и остаться Москву защищать. Да и знахарку при себе для защиты оставил, хотя лучше услал бы он ее куда подальше вместе с домочадцами. Да и какой из знахарки воин? Курам на смех. Убьется боярин и знахарку уморит. Али выпадет знахарке еще горше доля. Уволокут ее нехристи в полон. Будет Агния ложе какого-нибудь знатного татарина греть. (А могла бы греть его ложе). Федор рубанул саблей оказавшегося рядом с ним крымца. Тот вскрикнул, выпучил узкие глаза и упал. Федор наступил сафьяновым, расшитым цветами сапогом уже на мертвое тело. Еще одного нехристя в ад отправил. Но большое войско с собой привел собака-крымский хан. Федору еще рубить и рубить крымцев. И не ему одному. Эх, продержаться бы, прогнать врагов. А все равно басурмане уволокут кого-нибудь в полон и Федор не сможет ничего сделать. Агнию надо найти, Агнию. Хоть не обязан он был ей ничем, не мог Федор бросить знахарку. Его она. Пусть пока не сделал ее своей Федор, но сделает. Агния все равно окажется в чьих-нибудь объятиях. Слишком много найдется желающих приголубить бесстыжую знахарку. Пусть же знахарка и его приласкает. От нее не убудет. Раз с сокольничьим Алешкой и колдуном своим прилюдно обнимается, пусть и его обнимет. А Федор же в благодарность подарит ей незабываемую ночь. Несколько ночей. Все равно не успокоится он, пока не распробует сладость знахаркиных губ, не покроет тело ее нежное поцелуями, не познает ее. Заигралась ведьма. Пусть и узнает теперь, каково в искушение слуг государевых вводить. Раздразнила его ведьма проклятая, разожгла в нем пламя. Стало быть, вместе им гореть. — Я еще по ночам голая по Москве на метле летаю, — смеялась ведьма ему в лицо. Небось, напугать хотела. Думала, оробеет царский кравчий перед нечистою силою. Федор же жалел, что ведьма не залетела ни разу в его опочивальню. Уж он бы встретил бы ее, как полагается. И хоть выяснилось позднее: шутила ведьма. Да вот шутка оказалась неудачной. Начал Федор голой ведьму представлять. А тут еще распеться ведьма изволила. Федор услышал песню эту совершенно нечаянно, когда поручение государя спешил выполнить. Остановился вдруг, интересно ему стало песню ведьмы послушать. Лучше бы не останавливался. Пела ведьма редкую похабщину. У Федора, точно у девки какой, щеки вдруг заалели, сердце же учащенно забилось. Многие песни он знал, доводилось не раз петь ему смелые песни на царских пирах, но такой песни он не знал. Видать, девица, которая эту песню пела, разума лишилась. Федору даже на миг совестно стало, что по его вине чуть на костер не отправили безумицу. Не хватало ему еще с умалишенными воевать. — Помоги мне, помоги мне, — пела ведьма, целиком вовлеченная в свое пение. Ведьма не замечала Федора, когда дожидалась в Кремле своего боярина. Заскучала, небось, вот и Федора решила покоя лишить. В желтоглазую ночь позови! Видишь — гибнет, сердце гибнет В огнедышащей лаве любви Федор тогда затаился, не решив прерывать пения. Он недоумевал: эко как проняло ведьму, отчаялась она что ли, надеялась хоть кого-нибудь песней своей привлечь. Неужто без мужской ласки сдурела? Так могла бы, вместо того, чтобы зубоскалить, и ему шепнуть пару слов, не отказал бы ей в помощи, так бы приласкал, что не заглядывалась бы впредь ведьма на других молодцев, только бы о его ласках грезила. Не стыдилась же она его? Не знала ведьма стыдливости да и не робела никогда перед ним. Али зазналась? Возомнила о себе невесть что? Посчитала, что не ровней он ей был? Будто бы сама ведьма из знатного рода была. Так и сам Федор не какой-то холоп и точно познатнее ведьмы будет. А все же в Москве ли Агния? Неужто Никита Романович при себе знахарку оставил? Какой ему от нее прок? Найти бы поскорее боярина. Никита Романович — умелый и опытный воин, от врагов бегать точно не станет. Только знахарка у него была бестолковая. Со службой своей справлялась с трудом. Наверняка недоволен был часто боярин, а то принарядил бы ее: перстенек бы какой, пусть самый скромный, ей бы подарил. На месте Никиты Романовича принарядил бы Федор знахарку и к повиновению ее приучил бы: уж больно дерзка была. Найти ему эту бестолочь нужно. За спиной его ведьме надежнее будет. Не даст Федор ведьму в обиду. Бог велел убогих жалеть, вот Федор и пожалеет. Больно уж потешной ведьма оказалась. Жаль будет, коли пропадет. Привык он к ней уже. Хоть и нехристь, а все одно живое создание. Да и зла ведьма никому не делала. Не успела сделать. Не желал Федор погибели ведьмы. И бесчестия ее не желал. Федор лучше убьет ведьму, но не допустит, чтобы стала она наложницей басурманина. Пусть лучше погибнет ведьма от его руки, чем будет всю жизнь в неволе у басурман мучиться. Федор пробирался через горящую Москву, рубил попадающихся ему под руку крымцев. Он не помнил себя, целиком положившись на свое воинское умение. Тело само знало, как следовало ему поступить, лишние мысли ему бы только мешало. Где-то рядом слышались крики, проклятья, стоны. Трещали горящие бревна. Приходилось двигаться осторожно, чтобы не поскользнуться на лужах крови или чьих-то внутренностях. На ведьму Федор наткнулся случайно. Сидела она в грязи рядом с раненым боярином и покачивалась на одном месте, точно умалишенная. Губы ее дрожали. Ведьма закрывала глаза ладонями, будто бы дитя малое, надеявшееся спрятаться от ночного чудовища, привидевшегося ему во сне. Федор досадливо скривился. Дуреха-ведьма, как есть дуреха. И чего он с ней связался? Обиду затаил. Мог бы и равного себе врага найти. Какой ему был вред от чудаковатой знахарки, которая и так не от мира сего была. Блаженная она что ли? Юродивая? Вроде бы нехристь. Но не вредила она никому. — Поднимайся, — приказал Федор, готовый поставить ошалевшую ведьму рывком на ноги и хорошенько встряхнуть, но ведьма послушалась, неуверенно встала, по-прежнему закрывая глаза ладонями. — Да гляделки-то свои раскрой, пока не прирезали тебя басурмане с боярином твоим. — Нет, — пискнула Агния, точно пойманный за хвост мышонок. И где всю дерзость растерять успела? Не робела она, когда с ним, государевым слугой задиралась. А тут на тебе, лишилась ведьма всей храбрости. — Пожалуйста, не надо, не заставляйте меня, пожалуйста, — Федор поморщился, опять слыша незнакомое слово. И обращалась она к нему, будто бы не один он пришел к ней на помощь. Видать, приложилась крепко ведьма об стену башкой. Нерусь проклятая. А ему теперь с нею мучиться. — Я никогда еще так много крови не видела, — призналась Агния. Федор вспомнил вдруг, как лишилась ведьма чувств, когда подружку ее медведь подрал. Он-то поначалу думал: испугалась ведьма за свою шкуру. А вышло-то по-другому. Страшилась ведьма жестокости. И откуда в ней эта боязнь появилась? Ей бы в монастыре следовало жить, а не колдовству богомерзкому учиться. Так не имела ведьма смирения. Зато дерзка была и открыто смотрела ему в лицо, никогда не робела. Не боялась его. Да и не хотел Федор, чтобы ведьма его боялась. Точнее, хотел когда-то, но не теперь, когда понял: не выстоит против него ведьма, одолеет он в бою ее, играючи. Да и стояла перед ним не ведьма, а напуганная до смерти девица, готовая вот-вот чувств лишиться. Нашел кого Никита Романович в бой брать. И от холопа захудалого было бы больше толка, чем от этой болезной. Навязалась же, проклятая, на его голову. И бросить ведьму нельзя. Жаль было губить живое создание. Без него-то полоумная знахарка погибнет и боярин ее вместе с ней умрет. — Один здесь я, — рявкнул Федор, теряя терпение. — Аль ты последнего ума лишилась? Не признала меня? Федор встряхнул ведьму. Некогда ему было с нею нежничать и ждать, когда ведьма в себя прийти изволит. Пусть порадуется, что по щекам не надавал. Кожа у ведьмы нежная, от шлепков его поди и синяки останутся. Пусть лучше будет ведьма с синяками. Но живая. Живая, хоть и дурная. Несла ведьма околесицу и говорила вроде бы по-русски, а не понять ничего. Какой спрос с убогой-то. Побледнела-то как. С ума еще сойдет от потрясения. Сидела бы в тереме вместе с боярышнями, рукодельничала. Но нет, понадобилось Никите Романовичу знахарку с собой в самое пекло потащить. Теперь вот пропадут оба и Федор вместе с ними, коли так и будет здесь стоять, как последний остолоп. — Этого всего не может быть. Москва — мегаполис, на нее не могут напасть татары. Я в коме нахожусь, — ответила Агния, широко распахнув глаза. Синие, бездонные. Федор выругался. Нашел, дурак, время на ведьму заглядываться. Поторапливаться им всем надо. Спасать боярина и знахарку его непутевую Федору придется. Да поможет ему Господь. — А можно мне другие таблетки, — попросила Агния. — Меня от вашего лечения плющит сильно. Кошмары всякие снятся, а я хочу пони и радугу. И на ручки хочу. Федор хотел было тряхнуть Агнию. Ему еще бредней ее не хватало и без того тошно было. Но раздумал. Захарка казалась непривычно послушной и покладистой. Приведет в себя, начнет еще с ним задираться. А может и перепугается еще с непривычки, расплачется, раскричится, чувств лишится. И тащи ее потом на себе, проклятую. Больно ему надо было спину ломать. — Пошевеливайся, — приказал Федор. — Чего застыла? Помоги мне боярина твоего спасти. Но Агния казалась не слышала его. — Боярина? — недоуменно переспросила она. — Я на лекции? Мой папа хорошо лекции читает, у него много подписчиков. И у Фреда, моего брата, подписчиков много. Я домой хочу. Здесь очень страшно, а дома хорошо. Дома пицца есть. Пепперони. Федор выругался. Не хватало ему еще тарабарщины от ведьмы. Угораздило же с непутевой нехристью связаться. И его, и боярина Никиту Романовича. Неужто во всей школе не нашлось знахаря потолковее. Что ж себе всякую бестолковщину в защитники брать. Удивительно, как эту дуреху крымцы еще не прибили или в полон не утащили. Вовремя на глаза ему попалась. Покачивается теперь из стороны в сторону, лицо мертвенно-бледное, губы дрожат. И боярин рядом с ней кровью истекает. Федор склонился над Никитой Романовичем, продолжая одновременно следить за ведьмой. Еще удрать удумает. Пусть лучше находится под его присмотром. Никита Романович был ранен. Из плеча его торчала стрела, кровь обильно текла из раны. Федор захотел уже было вытащить стрелу, но его остановила Агния. — Нельзя, — отстраненно сказала она, продолжая раскачиваться на месте. — У тебя же руки грязные. Представляешь, сколько на них микробов. Ты же инфекцию легко занесешь, заражение крови будет, сепсис. Такие дела. — Ты еще и лекарка, — буркнул Федор: он не доверял этой странной девице, но отчего-то решил прислушаться к ее предостережению. В самом деле вдруг он только навредит. Пусть раной боярина лекари занимаются. Надо бы только Никиту Романовича к нему домой оттащить и знахарку его. Не в себе она была. Но не мог Федор бросить ее одну, в горящем городе. Ведьма приходилась ему никем, но все равно Федору было жаль ее отчего-то. Потерянной она какой-то была, нездешней, в жизни смыслила мало. Да и привык уже к ней Федор. Жаль ему будет, если ведьма ни за что пропадет. — Чего застыла? — прикрикнул Федор на Агнию. — Помогай давай. Он поднырнул под плечо Никиты Романовича. Никита Романович застонал, пробормотал что-то. Бредил, видно. Агния попробовала повторить за Федором его действия, только не вышло у нее ничего. Никита Романович оказался грузен телом, а Агнию к труду не приучали. Чуть не упала она и боярин вместе с нею. Федор стиснул зубы. Проклятая ведьма. Сколько вреда от нее было. И чего не зарубил он ее в их первую встречу? Избавил бы уже себя от стольких хлопот. — Голодом тебя что ли морят, доходяга. Кости одни, — Федор придержал Агнию, не позволил ей упасть. — Сам справлюсь. Должна мне будешь, — решил Федор, угрюмо посмотрев на Агнию. Никита Романович держал его за плечо и бормотал что-то бессвязное. Федор упрямо поджал губы. Ничего, на ногах он стоит крепко. Должен справиться. Небось, не изнеженная девица. Сможет дотащить Никиту Романовича до дома и спасти от верной гибели. — А я настоящего индейца видела, — вдруг сказала Агния. — У него перья на башке и рожа вся синяя. Так странно: бояре, опричники и индейцы. Занятные у меня глюки, — рассуждала Агния. — А ковбои появятся? Мне просто Дикий Запад очень нравится. — Замолкни, — велел Федор, опасаясь, что не выдержит и придушит излишне говорливую ведьму. Он сжал руку Агнии и потянул вперед, заставляя идти. Хватит с него. Наслушался он бреда. Осталось дойти до дома Никиты Романовича и желательно бы найти еще кляп. Мало ли ведьме приспичит поболтать. А Федор таких бесед больше не выдержит.