Глава 33

Я стою прямо перед огромной черной дверью особняка, и в груди всё сжимается — этот дом… Я так надеялась никогда не возвращаться сюда. Здесь нет тепла, нет счастья, нет безопасности. Здесь нет места для той девочки, что выросла в страхе и жестокости. Но вот мы с Хенджином проходим мимо ворот — удивительно, что охранники не остановили. Я цепляюсь рукой за его ладонь, пытаясь не выдать, как трясутся пальцы. Я не одна. Его присутствие — это мой последний якорь в этой буре. Мы входим в холл, и я не успеваю оглядеться, как из гостиной выглядывает горничная. Я делаю вдох, поджимаю губы и твердо произношу: — Позови моего отца. Минуты тянутся в вечность, и вот он спускается с лестницы — отец. Его лицо — каменный памятник презрения и гнева. Я только успеваю открыть рот, чтобы попросить выслушать, но он не дает и шанса: — Ты позор семьи! Ты посмела сбежать с этим… парнем?! — он переводит взгляд на Хенджина и рычит. — Хван, а мы тебе верили! Ты предатель! Ты увел её из дома! Айли, запомни: либо ты сейчас же вернешься в семью, либо будешь страдать всю жизнь! Я не позволю тебе жить с ним. Ты идёшь против отца — значит, идёшь против семьи и рода! Я чувствую, как во мне все вскипает. Я не могу молчать. Я не могу больше это терпеть. — Я готова идти против тебя! — мой голос срывается. — Мне плевать… как и тебе было всегда плевать на меня! Его рука грубо толкает мне в плечо — я делаю несколько неустойчивых шагов, но не падаю. Я чувствую, как позади дергается Хенджин, но поднимаю ладонь — не нужно, не сейчас. — Ты всегда… всегда делал мне больно, папа! Ты не думал обо мне, не думал, что мне страшно, что мне больно… Я росла в жестокости, в страхе. Ты никогда не любил меня! Ты не видел во мне дочь! — мой голос срывается, глаза начинают жечь. Тут же из-за его спины появляется мама. — Айли?! Что происходит?! Я оборачиваюсь к ней — и весь накопленный гнев, вся боль вырываются из души. — Ты тоже, мама! Ты только делала вид, что ты хорошая мать, потому что так должно было быть. Но никто из вас не относился ко мне как к ребёнку. Почему?! Что я сделала?! Почему вы воспитали меня в жестокости?! Особенно ты, папа! Ты бил меня… За что?! Во мне все ещё кричит маленькая девочка, которая не получила ни капли вашей любви! Я получила эту любовь от Хенджина! И не нужно мне говорить, что вы не позволите мне быть с ним! Я не позволю распоряжаться своей жизнью. Я уйду из этой семьи, потому что для вас я всегда была лишь позором. Так позвольте мне хотя бы уйти и прожить свою взрослую жизнь с тем, кого люблю. Я захлёбываюcь в рыданиях прямо перед ними. Я кричу из самой глубины души — кричу не для того, чтобы что-то изменилось, а для того, чтобы в этой проклятой тишине особняка хотя бы однажды прозвучала моя правда. Я не позволю им разрушить то немного счастья, что мне осталось. Я не позволю… не позволю им забрать мою жизнь. Я не могу поверить в то, что происходит прямо перед глазами. Его голос — голос отца — режет каждое слово прямо в сердце: — Ты позор семьи! Ты не заслуживаешь ничего! Ты никогда не заслуживала нашей фамилии! Эти слова будто забивают мне в грудь гвозди. Я не выдерживаю — кричу из последних сил: — Я ненавижу тебя! И в этот же момент что-то в боку простреливает адской болью. Я зажмуриваюсь, хватаюсь рукой за бок и делаю несколько нетвердых шагов в сторону. Слышится голос Хенджина: — Айли, ты как?! — Нормально… — выдавливаю из себя, хотя чувствую, что это неправда. Каждое дыхание отзывается огнём в груди, а изнутри поднимается смесь гнева, боли и отчаяния. Не успеваю даже выдохнуть — с другой стороны появляется отец Хенджина со своими людьми. Его голос пробирается под кожу ледяной иглой: — Молодец, сынок. Ты заставил её поссориться с отцом. Ты отлично выполнил свою работу. Я горжусь тобой. Я не понимаю… не могу понять… что это значит?! Я в недоумении оглядываю его отца, а в это время из дверей врывается полиция. На глазах заковывают отца в наручники и говорят, что он подозревается в преступлениях — в убийствах и многих других делах. Я не могу даже толком услышать весь список этих слов — в голове гремит только одно: «Хван Тэён доказал это». Чувствую, как мой мир рассыпается прямо в этих стенах. Я не успеваю даже осмыслить — отец что-то кричит мне, кричит отцу Хенджина… а тот лишь усмехается мне в лицо: — Глупая ты девчонка. Жаль тебя. Но для тебя же это в плюс — от отца избавилась, и мне тоже в пользу. Я не могу поверить в то, что слышу. Смотрю на Хенджина — в его глаза. И в этот момент его отец продолжает: — Изначально план был прост. Ты, мой сын, должен был втереться в доверие к этой девчонке, чтобы выведать всё про её отца и помочь мне его уничтожить. Так было нужно для дела. Я следил за тобой, понял, что ты спрятал её у себя, и сам ждал момента… И дождался. Ты сегодня сам привёл её в её же дом — спасибо тебе. Пока вы ругались, полиция слушала разговор, а мои люди забрали из кабинета всё самое важное. Теперь её отец в тюрьме, а мы идём дальше. Я не могу дышать. Каждое его слово — это удар в самое сердце. Слёзы начинают течь сами, сердце будто остановилось, в груди огненный ком, в голове гул. Я не могу… не могу даже вдохнуть. Смотрю прямо в глаза Хенджину — в его глаза, и не могу различить в них ничего, кроме вины и боли. Он пытается сделать шаг ко мне, что-то сказать, но нет… Я толкаю его из последних сил, кричу в голос, не видя ничего вокруг: — Уходи! Ты слышишь?! Убирайся! Я не хочу тебя видеть! Не трогай меня! Чувствую, что ноги подкашиваются, силы покидают, в глазах всё расплывается. Я не могу даже устоять — падаю прямо на пол, теряясь в собственной боли. Сжимаюсь, из последних сил шиплю: — Уходи… оставь меня… не трогай… не подходи… Последнее, что вижу — его лицо, его руки, которые пытаются подхватить меня, но голос мой тонет в гуле собственных мыслей, а глаза застилают слёзы. И в этой оглушительной пустоте не остаётся ничего… кроме боли.                               

***

Я медленно открываю глаза — вокруг белые стены, яркий свет режет глаза, тело ноет, словно его переехал поезд. Я не сразу понимаю, где я, но потом в голове начинают проноситься все события… отец, его слова, отец Хенджина, сам Хенджин… Эта тяжесть в груди не проходит, только усиливается. Дверь в палату открывается, и первым входит он — Хенджин. Я не могу даже пошевелиться, но когда вижу его лицо, в душе поднимается волна отвращения. Я не могу даже смотреть на него, не могу простить то, что произошло. Следом входит врач, что-то говорит про то, что мне нужно отдыхать, не перенапрягаться, не делать резких движений, что-то про сильный стресс и повреждение мышц… Но её голос как будто идёт из другой комнаты, я не слышу почти ничего. Когда врач заканчивает, я выдавливаю только короткое: — Я могу пойти домой? Она отвечает, что можно, но нужно немного отдохнуть. Потом уходит. Я не могу больше оставаться в этой палате. С трудом встаю, ноги трясутся, но мне плевать. Начинаю искать телефон и свои вещи. — Айли, послушай меня, я всё объясню… Куда ты идёшь? Тебе нужно отдохнуть… — голос Хенджина кажется мне сейчас настолько чужим. Я поднимаю глаза, встречая его взгляд — в этих чертах нет для меня больше ни капли тепла. — Не думай обо мне больше, не ходи за мной. На этом наши пути расходятся, Хван. Не дожидаясь его ответа, я выхожу из палаты, из больницы, вызываю такси и уезжаю. Смотрю в окно машины, а в душе лишь оглушающая боль — не физическая, а та, что не проходит и не отпускает. И кажется, что никогда не отпустит… Я не знала, куда ехать… кроме этого дома мне некуда. Такси остановилось у ворот особняка. Я вошла внутрь — в холле было гробовое молчание, только лёгкий свет из кухни. Там горничная что-то делала, заметив меня, замерла. Я собрала остатки сил и спросила: — Моя мама… она дома? — Нет, госпожа Айли, — тихо ответила горничная. — Она не приходила с того момента, как ушла с полицией. Я лишь коротко кивнула и пошла в свою комнату. Здесь… всё осталось прежним. Кровать застелена, в уголке — кресло, где мы с Хенджином сидели вместе. Кровать, в которой мы делились теплотой и словами про любовь. На тумбочке — мишка, того самого, что он выиграл для меня в какой-то уличной игре. Я не выдерживаю — подхожу, беру его в руки, а потом, не в силах выносить вид этой игрушки, открываю шкаф, кидаю её туда и захлопываю дверцу. И вот тогда… тогда весь мой мир трескается. Я падаю прямо на ковёр, подбираю ноги и рыдаю — рыдаю навзрыд. Я не могу остановиться. Эта боль… в груди, в животе, в сердце. Я не знаю, как это произошло. Я не знаю, почему это произошло со мной. Я выливаю все слёзы, кричу в подушку, кусаю её, чтобы не слышали горничные. Я выплеснула отцу всё, что не могла сказать раньше, — и его увела полиция. Мама в панике. Наш бизнес рухнул. Что будет дальше?! Куда мне идти?! И самое ужасное… самое невыносимое — это то, что человек, которому я отдала свою любовь, свою душу, оказался предателем. Чёртов Хенджин… Я верила ему. Любила его. Отдала ему самую светлую и чистую часть души. И что теперь?! Эта боль не проходит. Я не могу её понять. Я не могу её остановить. Я не могу простить. Я не могу… Я не могу… Зачем мне это всё?! Зачем?!                             

***

Я вхожу в дом — и первым делом слышу это. Смех. Звон бокалов. Голос отца, довольный, самодовольный, отдаётся в стенах особняка. Каждый его смех — как удар в мой череп. Я не чувствую гордости, не чувствую облегчения, лишь тошнотворный огонь, который выжигает мне душу. Я сам это натворил… сам это допустил. Надо было раньше сказать ей. Надо было остановиться. Надо было не врать. Но было уже поздно… Я не могу даже представить, что сейчас чувствует Айли. Наверняка рыдает в своей комнате, не в силах остановиться… а я не могу даже подойти. Зачем? Я же сам её предал… Я поднимаю глаза и сталкиваю взгляд с отцом. Его широкая улыбка прямо в лицо — он встаёт из-за стола, идёт мне навстречу. Я весь напряжённый, не могу даже разжать кулаки. Он, кажется, пытается сказать что-то вроде: «Хенджин, ты молодец, как же…» Но не успевает. Я сам его перебиваю: — Отец, ты поступил ужасно. Его улыбка медленно гаснет, глаза недоумевающе сужаются. — Что? Хенджин, только не говори, что тебе жаль их. — Не их, а её, — мой голос звучит глухо, но чётко. — Я люблю её. Его взгляд становится ледяным, он усмехается коротко и бросает в лицо каждое слово: — Ну тогда ты сам виноват во всём. Ты сам согласился на мою просьбу, сам обманывал её. Теперь пожинай то, что посеял. Я получил то, что мне нужно. Ты — нет. Ты её потерял. Глупый ты… неразумный. Я не думал, что мой сын будет таким. Эти слова вгонзаются в самое сердце. Я не отвечаю. Нет слов. Нет сил. Я лишь сжимаю челюсть, чтобы не закричать прямо в его довольное лицо. Он возвращается к гостям — туда, где вино и поддельный смех. Я же поднимаюсь в свою комнату. Тяжёлая дверь захлопывается за спиной. Я остаюсь один. Тотальный мрак вокруг, а в груди — оглушающая пустота. Я сам её разрушил. Я сам позволил этому произойти. Я не могу кричать. Не могу даже заплакать. Я просто проваливаюсь в это отчаяние, в этот огонь, который не потухнет… потому что теперь мне придётся жить с мыслью, что я потерял её. Навсегда?                                 

***

Я только что умылась, переоделась в удобную домашнюю одежду и села за письменный стол. Учебники перед глазами, а в голове — гул мыслей. Я пытаюсь собрать себя, чтобы хотя бы немного подготовиться к экзаменам. Скоро каникулы закончатся, начнётся учёба, нужно всё сдать и… уехать. Куда-то далеко, туда, где никто не достанет. Не успела я толком вчитаться в строки, как в комнату врывается мама. Я поворачиваюсь к ней и вижу её — заплаканную, усталую, но не растерянную, а злую. Злую настолько, что кажется, в её голосе нет ни капли тепла. — Айли! Это всё из-за тебя! Ты во всём виновата! Из-за твоей глупости твоего отца засудили! Теперь ему сидеть в тюрьме! Я не сразу понимаю её слова, но когда в голове всплывает картина… Его арест, наручники, приговор — мне становится даже немного легче. Я не могу назвать это счастьем, но в каком-то смысле это заслуженный исход. Я поднимаю глаза и тихо, спокойно отвечаю: — В каком-то смысле ему нужно было заплатить за свои грехи. Мама не выдерживает. Она срывается в крик, голос её гремит в этих стенах: — А что теперь делать с бизнесом?! На что нам жить?! Кто им будет управлять?! Откуда мы возьмём деньги?! Ты об этом подумала?! Ты хоть что-то в жизни поняла?! Не попадайся мне больше на глаза! Она разворачивается и уходит, не дожидаясь ответа. Я остаюсь в тишине. Сжимаю пальцами край стола, пытаясь собрать дыхание. Эта тишина оглушает сильнее её крика. Я медленно поворачиваюсь к учебникам, вглядываюсь в строчки, пытаясь заставить мозги работать. Но в груди тяжело. «Вот и ещё одна проблема, — думаю я про себя. — Но это не мой крест. Я не обязана его нести». Я делаю глубокий вдох, достаю ручку и утыкаюсь в записи. Нужно учиться. Нужно вырваться из этого дома. Из этой клетки. Куда-то подальше от всего этого… Навсегда. Я пытаюсь собраться, вчитаться в строки, но телефон вибрирует. Я беру его в руки — и сердце неприятно ёкает. На экране несколько сообщений от Хенджина: «Айли, давай поговорим. Хочешь, я приеду?» «Ты как? Всё хорошо?» «Пожалуйста, ответь…» От этих слов в груди поднимается горячая волна гнева. Я закусываю губу, чтобы не сорваться в голос, и печатаю короткий, чёткий ответ: «Хенджин, я тебе ясно сказала в больнице. Перестань мне писать и приходить. Я не хочу иметь с тобой дело». Не дожидаясь его ответа, блокирую номер. Экран гаснет, а в душе нет облегчения — лишь усталость и злость. Я откладываю телефон в сторону и делаю глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Лучше не заходить в соцсети. Я и так знаю, что везде сейчас новости об аресте отца. Комментарии, слухи, пересуды… Чёрт, ну как же это всё бесит! Я провожу рукой по лицу и пытаюсь собраться. Через четыре дня мне нужно в университет. Надеюсь, хотя бы преподаватели не изменят отношения ко мне… Я не могу позволить всему этому разрушить моё будущее. Сдавать экзамены — мой единственный выход. И я не дам им ни сломать меня, ни остановить.                                   

***

Поздняя ночь. Я сижу в каком‑то заброшенном помещении, в руке — телефон, который кажется мне сейчас абсолютно бесполезным. Я сам не знаю, что ненавижу сильнее в этот момент — всех вокруг или самого себя. Я не смог её оградить, не смог её защитить… и это грызёт изнутри. Она заблокировала мой номер, не отвечает, не хочет видеть… Я её не виню — это полностью моя вина. И в то же время не могу простить тем, кто намеренно разрушал её жизнь. Именно поэтому сейчас я жду одного конкретного человека — Юнджуна. Я выяснил с помощью своих людей, что это он стоит за утечкой фотографий и грязных слухов. Зачем? Потому что надеется сыграть в героя — выйти из тени, когда дела её семьи рухнут, и воспользоваться этим, чтобы заполучить её в свои руки. Не в мою смену. Вдруг в помещении появляются мои люди — держат его за руки, а сам он пытается вывернуться и что‑то кричит. Когда он видит меня, то прямо застывает. Я встаю, подхожу и прямо спрашиваю: — Итак, Хан Юнджун, перейдём сразу к делу. Зачем ты слил фотографии? Ты же понимал, что это удар не только по мне, но и по ней? Он ухмыляется, пытаясь изобразить самодовольство: — Вы все глупые идиоты, не видите очевидного… Вашим отношениям всё равно конец, а её отец в тюрьме. Ты думаешь, у неё есть будущее? Нет. И в конце концов только я смогу её спасти. Я не выдерживаю. Сжимаю кулак и бью его прямо в челюсть — он падает, не успев даже удивиться. Я хватаю его за одежду, поднимаю, глядя прямо в глаза, и чётко выговариваю каждое слово: — Слушай внимательно, ублюдок. Ты хоть пальцем её тронешь или даже посмотришь в её сторону — ты пожалеешь, что вообще родился. Я не позволю тебе использовать её в своих целях. Я отталкиваю его в сторону, делая знак людям вывести его. На душе лишь глухая тяжесть — за то, что не смог её уберечь, но в то же время чёткая решимость: никто и никогда не посмеет навредить Айли.                                     

***

Последние несколько дней перед экзаменами пролетели слишком быстро. Я сама не заметила, как сегодня уже сижу в машине, глядя в окно, пока водитель везёт меня в университет. Удивительно, что он всё ещё работает… как и горничные, и охрана. Знают ли они, что без отца у нас нет стабильного дохода, нет той прежней империи, которая могла бы им всем платить? Или, может, деньги ещё остались, а мама просто не говорит мне? Я не знаю. Я не разговаривала с ней всё это время — видела лишь, как приходили какие‑то люди, как она проводила собеседования в гостиной, что‑то подписывала… Надеюсь, у неё есть план. Надеюсь, она справится. Хенджин… он не переставал мне звонить, писал с разных номеров, но каждый из этих номеров я блокировала. Я не хочу его слышать. Я не могу. Про Юнджуна я и вовсе забыла — он исчез из моей жизни в тот же вечер, как мы в последний раз встретились. Странный человек. Ну и чёрт с ним. Эти ночи… я не признавалась даже себе, но иногда я тихо плакала в подушку, вспоминая его голос, его руки, его взгляд. Его — Хенджина. Я старалась запретить себе это, потому что не могла понять: было ли это искренне? Или он просто играл свою чертову роль? Зачем тогда было так хорошо? Зачем мне нужно было влюбиться в этого мудака? Я не знаю… И не хочу знать. Иногда мне кажется, что он приходил ночью — я видела силуэт в окне. Я делала вид, что сплю. А утром на балконе находилась то связка цветов, то коробка шоколада, то записка. Я не читала ни одну. Я выбрасывала всё в мусорный бак — прямо не глядя. Так нужно. Так будет правильно. И вот сейчас — я выхожу из машины, иду в университет. Я вхожу в холл с привычной для меня гордой походкой, спиной прямо, идеально уложенными волосами и чётким взглядом. Я не позволю кому‑то видеть во мне слабую девочку. Пусть говорят что хотят, пусть шипят за спиной. Я не упаду. Так меня воспитал отец — даже если он сам оказался ужасным человеком, даже если он причинил мне столько боли. Так он учил меня не ломаться. Так он учил не поддаваться, не терять самообладания… И в этом он был абсолютно прав. Я могу простить кого‑то в душе, могу даже помнить хорошие моменты, но не могу позволить кому‑то растоптать то, что осталось от моей гордости. Я глупая — раскрыла своё сердце и растопила свой лед для того, кто не заслуживал. Но это было в последний раз. Теперь… только собранный, сильный, невозмутимый вид. И ни единой трещины в этой броне. Я чувствую привычный вес взглядов — парни провожают глазами, как раньше. Для кого-то это кажется удивительным: мой отец в тюрьме, в сети куча сплетен, а они всё равно не перестают смотреть. Хотя нет, не удивительно. Для многих из этих идиотов важнее не мой статус, а то, как я выгляжу сейчас — прямо, идеально, несломленно. Вот девушки — это совсем другая история. Они сверлят меня глазами, с презрением, с осуждением. Я прямо слышу в их головах: «Вот и конец её идеальной жизни. Теперь-то никто не будет смотреть в её сторону». Им это нравится, это заметно. Но, поверьте, мне абсолютно плевать. Я не позволю ни им, ни кому-то другому разрушить то, что осталось во мне. К тому же, им всегда было завидно. Так что пусть дальше говорят. Неожиданно ко мне подходит Сихун и улыбается: — Привет, Айли. — Привет, — коротко отвечаю я, пытаясь не терять самообладание. — Слушай, это правда, что твоего отца… посадили в тюрьму? Я где-то слышал. Я поднимаю на него серьёзный взгляд — не злой, а абсолютно ровный. Сихун кажется сам это чувствует и вмиг теряется: — Ой, извини, не должен был это спрашивать. Надеюсь, у тебя всё хорошо… Просто в новостях много чего было про тебя, но сейчас это всё удалили. Даже фотографии. Но про твоего отца, думаю, скоро начнётся новая волна слухов. Я, конечно, поражён тобой. — Почему? — мой голос тихий, но несломленный. — Ты приходишь в университет, как ни в чём не бывало, и выглядишь… идеально. Парни как смотрели, так и смотрят, а девушки… Ты сама видишь. Они тебя ненавидят, но не потому, что ты плохая, а потому, что им завидно. Кстати, твои подруги… Они тоже не останутся в стороне. Я лишь слегка хмурюсь — это не удивляет. Я видела, как меня выкинули из общих чатов, как закрылись все общие истории. Так даже проще. Я не могу позволить кому-то утешать или ранить меня в этот момент. — Да и плевать, — коротко отвечаю. — Главное — сдать экзамены и уехать за границу. — У тебя хороший английский, думаю, получится. Я тоже планирую не в Корее оставаться — в Италию хочу. — Звучит классно, — выдыхаю я, вяло улыбнувшись. Сихун идёт рядом, мы немного шутим, разговор кажется лёгким — хотя в душе у меня сейчас тяжёлая буря. Так идём, заворачиваем в очередной коридор, как прямо перед нами появляются Минхо, Феликс… и он. Хенджин. Его взгляд врезается в меня мгновенно — тяжёлый, пронизывающий, напряженный. Я не могу отвести глаз, хотя внутри всё сжимается. Но нет… Я не позволю им обоим — ни им, ни кому-то ещё — видеть мою слабость. Я лишь прямо смотрю в его глаза, поджимаю губы и прохожу мимо, не сбавляя шага. Сихун идёт рядом, что-то говорит, но мне кажется, весь коридор затих в эту секунду. Я не остановлюсь. Я не позволю. Я не позволю им видеть, что мне больно.                                    

***

Все эти последние дни перед экзаменами были для меня адом. Я делал абсолютно всё, чтобы выйти с Айли на контакт: писал, звонил с разных номеров, приходил к её балкону и оставался там до рассвета… Но каждую попытку она пресекала — блокировала номера, выкидывала цветы и записки, не отвечала ни на одну просьбу. Я не мог найти себе места — приходил в свою квартиру, но не выдерживал даже минуты. Каждая комната пахла её ароматом, каждое воспоминание било прямо в сердце. Я не смог оставаться там и вернулся в особняк отца, хотя это место мне сейчас было не меньше ненавистно. Отношения с отцом окончательно разрушены, мы ругаемся почти каждый день. Я не могу простить его за то, что он натворил, как и сам не могу простить себе то, что не рассказал обо всём раньше… Я надеялся, что смогу её уберечь, но сам же позволил всему этому произойти. Теперь я не знаю, как её вернуть. Я только знаю, что не могу её оставить. И вот сейчас… Я захожу в университет, делаю несколько шагов — и сразу же вижу её. Айли идёт в компании Сихуна. Идеальная осанка, ухоженный вид, красивая укладка — её невозможно не заметить даже в толпе. Эта девушка не изменилась ни капли. Сильная, гордая, словно не было ничего… Я не могу не видеть её. Я не могу не чувствовать её. Эта девушка — мой воздух, мой дом. И даже сейчас, в эту самую минуту, видя её в коридоре… Но я-то знаю, что было. Знаю, что мне нет прощения. И всё же… видеть её рядом с этим парнем — невыносимо. Я сам не заметил, как ноги понесли меня прямо к ним. Я схватил Сихуна за плечо, и не успел он даже повернуться — мой кулак врезался в его челюсть. Айли в этот момент только прикрыла рукой рот и вскрикнула от шока. Я не могу это остановить. Злость, ревность, боль — всё это смешалось в какой-то неистовый коктейль, который выплеснулся в удар. Сихун попытался мне ответить — ударил в челюсть, но это лишь сильнее разозлило меня. Я повалил его на пол и не дал встать, а когда он попытался вывернуться, врезал ещё раз. Я не слышал толпу вокруг, не слышал своих друзей — слышал только её голос: —Остановитесь! Что вы делаете?! Хенджин, оставь его! Я поднимаю глаза и встречаю её взгляд — ледяной, полный боли. Эта боль во взгляде ударила сильнее, чем любой из ударов Сихуна. Но он не остановился, он попытался врезать мне в челюсть — и мне не нужно было много, чтобы вновь сорваться. Я не чувствовал боли, не слышал голосов вокруг, кроме одного — её: — Перестаньте! Я же прошу, хватит! Минхо в последний момент оттаскивает Сихуна, а Феликс хватает меня за плечи. Я делаю рывок в его сторону, но её голос врезается в самую душу: — Заткнись. Я замираю прямо в моменте. Я не могу не послушать её, не могу не остановиться. Даже сейчас, даже когда мы чужие… её голос для меня — закон. Я могу не слышать никого в этом чёртовом коридоре, кроме неё. Я просто смотрю, как она проверяет его лицо, как не подпускает его ко мне, как в её движениях нет места мне. Эта картина прожигает изнутри. Я не могу найти слов. Я не могу даже дышать спокойно. Я только могу смотреть, как она защищает не меня — кого-то другого. И это разрывает сильнее любых ударов. Но даже в этот момент я не могу не подчиниться её голосу. Я не могу не остановиться, не сделать то, что она просит… Чёрт, мне ничего не нужно в этой жизни — кроме неё. Я не знаю, как заслужить её прощение, не знаю, как её вернуть. Я лишь знаю, что не уйду. Ни сейчас, ни потом. Даже если придётся вывернуть весь этот чёртов мир… Для неё. Для моей Айли. Она подошла прямо ко мне, остановилась и коротко сказала: — Пошли. Я не посмел спорить — просто пошёл следом. С каждым её шагом во мне росла надежда хотя бы что-то сказать, что-то изменить. Мы остановились в тихом уголке, где не было толпы, и тогда она развернулась ко мне… Я не успел даже вдохнуть, как её голос ударил прямо в самое сердце: — Что ты творишь? Зачем ты его ударил?! Он же ничего не делал! Тебе мало того, что ты натворил?! Зачем приходишь ко мне?! Зачем пишешь, звонишь?! Я же ясно сказала: между нами всё кончено! Ты сам виноват в этом! Так чего ты хочешь?! Ты не доигрался?! Тебе нужно ещё что-то?! Она кричала, и в её голосе было столько боли, что мне было тяжело даже просто слушать. Я попытался вставить хоть слово: — Айли, послушай… Дай мне всё объяснить… — и потянул руку, чтобы прикоснуться, чтобы остановить её хотя бы жестом, но она в мгновение оттолкнула её. — Не приближайся ко мне! Не трогай меня больше! Ты и так всё испортил! Я не позволю тебе играть со мной и окончательно сломать меня. Ты понял?! Ты не мой хозяин. Я не твоя собственность. Ты хоть немного слушал меня?! Ты же сам знаешь, что я боялась ударов, крови, насилия! Ты сам это прекрасно помнишь! Мы же это обсуждали. Ты извинялся… Но теперь сам повторил это прямо перед моими глазами! Так чего мне было ждать от тебя?! Ты сам мне всё ясно показал. Её голос сорвался, в глазах заблестели слёзы, но даже в этой боли чувствовалась её сила. Я не мог сказать ни слова — каждое её обвинение врезалось в самое нутро. — Так вот что, Хван, — её голос прозвучал низко и чётко. — Я не позволю больше никому слышишь?! Никому, в том числе тебе — ломать меня! Ты не заслуживаешь этого права. Ты не заслуживаешь даже приближаться ко мне! Так что не трогай меня больше и не лезь в мою жизнь. Я достаточно натерпелась. Она развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. А я остался стоять… разбитый, уничтоженный её словами, не в силах даже сделать шаг в её сторону. Смотрел, как её силуэт удаляется, и понимал — сам во всём виноват. Так больно мне не было никогда.