Навстречу новой жизни

Два призрака стоят у врат Мандоса. Лишь силуэты с едва различимыми лицами, но даже так — противоположные настолько, что кажутся неотделимыми друг от друга в своем вечном противоборстве, словно ночь и день. Один — чистое пламя, вечно движущееся, искрящее и трепещущее на невидимом ветру. Другой — звонкая сталь, покрытая инеем, мерцающая ярким, но холодным светом. — Они дали нам свободу лишь потому, что грядёт последняя битва. Чтобы мы сражались за них, — говорит Первый. — Не за них, — спорит Второй. — За себя. И я этому рад. Он готов сделать шаг в вратам, но Первый останавливает его. Огонь его души темнеет, а искры, напротив, летят во все стороны, но не могут опалить Второго. — Рад, что всему миру, который мы знаем и любим, придет конец? Ты себя слышишь, братец? Пусть мы видим его лишь на гобеленах, неужели тебе ничего не жаль? Второму не передается эта вспышка, и слова его звучат примирительно, неожиданно тепло для ледяного духа. — Жаль, конечно. Я буду тосковать по прежнему миру, какой бы прекрасной ни оказалась Арда Энвинъянта. И всё же это лучше вечного ожидания. — А мне говорили, что я нетерпелив! — смеется Первый. — Ты нетерпелив тогда, когда того не требуется, — теперь и в голосе Второго слышатся звонкие, насмешливые нотки. — Зато мудрый мой брат всегда прав! — Первый все еще горит неспокойно, но огонь его становится светлее, задорно потрескивает, словно поленья в камине. — Не всегда, Феанаро, — Второй не отрицает очевидного. — Иначе я встречал бы тебя по другую сторону врат Мандоса. — Думаешь, ты ошибся только в одном? И снова пламя разгорается злее, опаснее, обдает Второго жаром. Но сталь остается холодной, а свет, заключенный внутри нее, горит ровно. — Думаю, это уже неважно. Первый, казалось, готов был полыхнуть, испепелить все вокруг себя, но вспоминает прошлое — и останавливается. — Так ты последуешь за мной снова? Теперь уже он готов пройти через Врата, оставив брата у себя за спиной. — Нет, — Второй выставляет ладонь вперед в жесте несогласия. — Больше я не последую за тобой, никогда. Напротив, если ты пойдешь на юг, я отправлюсь на север. Пойдешь на восток — и мой путь ляжет к западу. Ты поднимешься в горы — я останусь на равнине, ты пересечешь реку — я пойду по другому берегу. Никогда больше не прикажешь ты моим верным, а я — твоим. — Вот как? — Первый подходит ближе, и глаза его — как металл, раскаленный добела. — Разве не решили мы забыть прежнюю вражду? Или ты, братец, обещаешь одно, а исполняешь совсем иное? — И снова нет, — Второй кладет руку на плечо Первому, и жар обжигает его, но не плавит. — Я шел за тобой, и не было для меня муки ужаснее, чем подчиняться. А ты обезумел от страха, что однажды я этой муки не вынесу. Мы пойдем каждый своим путем — как равные. Лишь так останемся мы братьями, а не врагами. — Да будет так, брат мой, — кивает Первый. Вместе выходят они из Врат, облачаясь в живую плоть, возрожденные и свободные. И Первый заключает Второго в объятия, и Второй отвечает ему. Даже так, сами не замечая, они меряются силой, а затем смеются этому. — Удачи тебе, — прощается Первый. — И не горюй, когда моя слава затмит твою. — И тебе, брат, — отвечает Второй. — Ведь тебе придется немало потрудиться, чтобы стяжать ее. И они расходятся, каждый своим путем навстречу новой жизни.