Город для войны и город для мира

— Отец, — окликнул Турукано, переступив порог королевского кабинета. Нолофинвэ поднял глаза — будто вынырнул из целого моря чертежей, бумаг, донесений, в которых утопал его стол. Они не так часто виделись еще со времен Исхода, ведь у каждого оказалось слишком много других дел, а когда Турукано переселился в Невраст, встречи стали еще реже. — Здравствуй, Турьо, — Нолофинвэ не спеша отложил перо и тушь и поднялся с кресла. — Случилось нечто важное? Тебя что-то тревожит? Он сразу угадал — по голосу, звуку шагов, выражению лица, по тем неуловимым знакам, что ведомы всякому родителю. Он все еще знал своего сына лучше всех и читал как открытую книгу. А Турукано поймал себя на том, что больше не знает этого эльда: короля, полководца, стратега, ученого — и лишь потом отца. Лицо его, приветливое и участливое, оставалось загадкой. Вместо ответа Турукано подошел к столу и расстелил на нем еще один чертеж. Пока что не воплощенный в камне, созданный лишь расчетом и воображением, перед Нолофинвэ предстал великолепный город о семи кругах стен и семи вратах. Просторный, светлый, с широкими площадями, обширными парками и аллеями и башней, так похожей на оставленный Миндон Эльдалиэва. Несколько минут Нолофинвэ молча разглядывал чертеж, даже проводил пустым пером над аккуратными линиями и вчитывался в мелкие подписи. — Этот город великолепен. И, вижу, ты скучаешь по Тириону, — наконец заключил он. — Он будет зваться Ондолиндэ, — Тургон улыбнулся похвале. — Однако, — продолжил Нолофинвэ, — оборонять такой будет непросто. Если позволишь, я бы изменил укрепления вот здесь… Он уже собрался сделать пометки, но Турукано остановил его, резко выставив вперед ладонь. — Не нужно. Ондолиндэ не станет частью северных рубежей. И он будет точно таким, каким я его задумал. И хотя именно ты учил меня строить дома и крепости, я не позволю тебе прикоснуться к моему городу. — Вот как? — Нолофинвэ и впрямь убрал руки от бумаги. — Я не стал бы вмешиваться и без этой отповеди, Турьо, достаточно лишь попросить. А сейчас слышу обиду в твоих словах. Чем же я задел тебя? Отец был высок и крепок, но Турукано давно перерос его и смотрел сверху вниз. Однако сейчас чувствовал себя ровно наоборот, будто все еще оставался ребенком. Излишне упрямым, порой мнительным и, по правде говоря, действительно обидчивым. И даже собственная затея на миг показалась ему детской мечтой в сравнении с великим деянием, к которому стремился Нолофинвэ. — Барад Эйтель, — уронил он, словно это именование могло все объяснить. Однако Нолофинвэ лишь вопросительно поднял бровь, ожидая продолжения. — Я возводил эти стены вместе с тобой, — продолжил Турукано. — Вложил в твою столицу много труда и ума, и рук. Мы построили город, который врагу не взять, покуда есть у него защитники. Никто не нашел лучшего места для твердыни, не создал укрепления хитроумнее, а стены крепче. Когда-то ты решил с помощью науки исчисления воссоздать Музыку, доселе подвластную лишь Айнур. И ты преуспел! Каждый шаг по твоему городу отзывается песней — но песня эта о войне. О сражениях, о мечах, о вызове, что мы бросили Врагу. — Такова песня моей души, — не стал спорить Нолофинвэ. — И чары, что я вложил в Барад Эйтель — лучшее мое творение, то, что можно создать лишь раз в жизни. — Именно! — воскликнул Турукано. — Вот каков ты стал — ты создал оружие! А я задумал город для жизни. Нолофинвэ ответил не сразу. — Идем со мной, — велел он. Вместе они проследовали из кабинета, специально обустроенного так, чтобы городской шум не нарушал тишину, к верхней галерее. Частые, словно зубцы гребня, колонны были украшены резьбой, такой искусной, будто Нолофинвэ научился плести из камня тончайшее кружево. Но они не только услаждали взор, а образовывали узкие бойницы. Прекрасное место, чтобы любоваться городом и окрестностями — и удобная позиция для лучников. Главная башня Барад Эйтель была так высока, что внизу все казалось крошечным, почти игрушечным. Сначала взгляд Турукано зацепился за могучие стены и башни, усиленные контрфорсами, метательные машины, ров, вал, малые укрепления, предваряющие подступы к городу. Однако Нолофинвэ указывал ему совсем на другое. В ремесленных кварталах кипела работа, и Турукано видел не только кузни и оружейные. Здесь ковали золото и серебро, гранили камни, обжигали глину и тесали дерево. У фонтана перед королевской библиотекой отдыхали, тихо беседуя между собой, книжники. В затененном парке звучали флейты и арфы, и эльдар пели и танцевали, веселясь так беззаботно, будто не был виден отсюда Тангородрим. У самого истока Сириона компания детей спускала на воду игрушечный кораблик, собранный из щепок. — Да, Барад Эйтель — это оружие, — заговорил Нолофинвэ. И каждый камень, казалось, вторил ему, отзываясь на его голос. — Но всякому ремеслу и всякой науке здесь найдется место. Это не только твердыня — но и моя столица, город моего сердца. Мы живем здесь, а не только сражаемся и выживаем. Вопреки войне, вопреки Врагу, вопреки неверию Валар, вопреки всем испытаниям, что выпали на нашу долю, — мы живем! Он широко раскинул руки, будто силясь обнять весь город разом. Турукано смотрел вниз — и правда, сейчас, когда не шел бой, песня войны звучала едва слышно. Если дитя возьмет щит и примется строить домики из камушков, используя его как подставку, щит тоже не покажется оружием — но не перестанет им быть. — Так ты и сказал — вопреки, — Турукано печально улыбнулся. — Но я построю город, чтобы жить в нем не вопреки тому ужасу, что идет с Севера, а просто жить. Вложу в камень совсем иную песню — о свете, благе и процветании, а не о войне. — Тогда тебе придется отправиться далеко на юг, много дальше Невраста. Турукано прошел по галерее, вглядываясь уже не в город, а в горы на востоке. Скрытый от его глаз отвесными, изломанными скалами Эред-Вэтрин, Сирион нес свои воды через узкую теснину, а за ней, еще дальше, в кольце гор поселилась его мечта. — Мне явился сам Ульмо и указал место, укрытое и от врагов, и от эльдар. Он поведал мне, что если я выстрою там город, то простоит он дольше прочих наших держав. И город этот будут хранить не только стены, но и тайна, отец. Скоро я покину Невраст со своим народом и никому не открою пути к новым своим владениям. Никому — кроме тебя. Нолофинвэ слушал внимательно, не перебивая, не выказывая ни одобрения, ни досады. Несколько мгновений он сомневался. Королю и полководцу следовало разгневаться, ведь целая треть народа, среди которой много было и воинов, и мастеров, покидала его и более не могла служить его планам. Но отец не стал неволить сына. — Ириссэ и Итариллэ с тобой? — уточнил он. — Да, — Турукано кивнул. — Однако они не ведают еще, какой долгой может оказаться разлука. И к тому же, — он опустил глаза, — я велел им хранить тайну от всех, даже от самых близких. Но сам же не мог не прийти попрощаться. — Я сохраню твою тайну, — пообещал Нолофинвэ. Он подошел к сыну и крепко обнял. — Иди туда, куда зовет тебя сердце, Турьо. Не вопреки моей воле — а с моим благословением. Ты достаточно сделал для войны, хотя желал мира, и я не стану тебя удерживать. Но помни, Барад Эйтель остается не только моим городом, но и твоим. Для тебя и твоих верных здесь всегда будет дом. Неожиданно для самого себя Турукано почувствовал, что глаза его увлажнились — но слезы так и не покатились по щекам. Они правда забыл, когда в последний раз видел отца таким. Когда сталь в его взгляде уступала место теплу, а в сердце помимо целого народа находилось место для собственных детей. «Принц Нолофинвэ погиб во Льдах, и вместо него родился король Финголфин», — так однажды сказал отец, и Турукано не подобрал бы слов более точных. Но порой прежний Нолофинвэ все же находил способы вернуться. — Спасибо, отец, — глухо проговорил Турукано. — Я думал, что не найду ни понимания, ни радости. — Я и не рад, — признал Нолофинвэ, размыкая объятия. — Однако ты сын мне, а не раб. И я люблю тебя, Турукано, а потому отпускаю с добрым напутствием. Иди же. А мой город-оружие убережет твой город для жизни. И может, однажды доведется и мне услышать песню прекрасного Ондолиндэ. Вместо ответа Турукано почтительно поклонился и все-таки украдкой вытер слезы — ведь в Эндорэ лорду они не к лицу.