1. Поводок

2 марта 2025

Я появляюсь в кабинете своего нового психотерапевта в полном боевом облачении. Мои глаза подведены чёрным карандашом. На каждом моём пальце по серебряному кольцу. Игнорируя все нормы приличия, я плюхаюсь на диванчик прямо в кожанке, хотя оставить верхнюю одежду в гардеробе меня просили ещё на входе в медицинский центр. Мой внешний вид — вот мои доспехи. У этого специалиста, молодой кудрявой женщины, я на приёме впервые, но у меня сразу создаётся впечатление, что она видит меня насквозь. Её нейтральное, доброжелательное выражение лица не меняется, пока я топаю ботинками по кабинету, пока звеню цепочками на джинсах, пока усаживаюсь, убрав кулаки в карманы широкой куртки, и закидываю ногу на ногу. Я специально веду себя грубо, проверяю её на прочность. Но она то ли разгадывает мою игру сразу, то ли просто хорошая, поэтому спокойно дожидается, пока я закончу с этим цирком. — Госпожа Мин Аён, — начинает женщина и тут же уточняет, — я могу звать вас Мин Аён, верно? Я фыркаю, но киваю. Я ещё не привыкла быть Мин Аён: в моей голове образ моего лица не клеится с этим витиеватым пластилиновым именем. Мой взгляд по привычке ищет по кабинету зеркало, где я смогу поймать отражение своего очевидно европейского разреза глаз, но здесь нет ничего, что смогло бы отвлечь от беседы. — Меня зовут доктор Ким Чонха, но вы можете обращаться ко мне как вам удобно, — продолжает женщина. Это очень смелое заявление. Интересно, она всем это предлагает? — Мне передали заметки вашего прошлого специалиста. Видимо для того, чтобы придать своим словам значимости, она вынимает из крафтового конверта и показывает мне распечатки и ксероксы. А затем вдруг откладывает всё это на край столика сбоку от себя. — Я их ещё не читала. Я бы хотела сначала узнать у вас, Мин Аён, даёте ли вы на это своё разрешение? Я искренне удивляюсь. Её вопрос совершенно сбивает меня с толку. Когда я не даю ей ответа, она уточняет: — Хотите ли вы предупредить меня о чём-нибудь прежде, чем я ознакомлюсь с этими материалами? Когда я прочту их, моё видение ситуации будет сильно окрашено видением вашего прошлого специалиста. Если вы не согласны с его подходом, я хотела бы об этом знать. Кровь почти вскипает, когда я вспоминаю своего прежнего психотерапевта, но я не подаю вида. Я усмехаюсь: — Он продавал эти сведения жёлтой прессе. На секунду в глазах Ким Чонхи мелькает эмоция: что-то между удивлением и осуждением, но она никак не комментирует моё признание, позволяя мне закончить. — Поэтому, — объясняю я, — будьте готовы, что некоторые вещи могут быть преувеличены. Доктор кивает. Она берёт со столика очки и надевает их, а потом опускает взгляд в планшет. — Вы пришли, чтобы я обновила ваши рецепты на медикаменты, — отмечает она. — Но вы также не отказываетесь от курса психотерапии. Всё верно? — Верно. Есть более интересные вещи, на которые я предпочитаю тратить время, но ради отца я продолжаю упорно делать вид, что лечусь. В его глазах я — затоптанный цветочек или потерявшийся котёнок, всеми силами борющийся с посттравматическим стрессовым расстройством, если у цветов и котят такие вообще бывают. Я знаю, что должна это сделать. Поэтому я вздыхаю, облизываю сухие губы и рассказываю Ким Чонхе всё. *** Всё это время Феликс ждёт меня в парке при медицинском центре. Развалившись на лавочке в тени неизвестного мне хвойного дерева, он дремлет, натянув на глаза капюшон серой толстовки. В оверсайз шмотках со стилизованными потёртостями и прорезями он выглядит больше как бомж, чем как богатый наследник. Но и я тоже не эталон элегантности, чтобы осуждать его. Я не запариваюсь с тем, чтобы разбудить Феликса, как следует, заговорить с ним или покашлять, приближаясь, и просто бросаю пачку таблеток прямо поверх его сложенных на груди рук. Феликс дёргается, просыпаясь, видит таблетки, и его лицо озаряется неподдельным счастьем. Перед его широкой детской улыбкой всё так же тяжело устоять, как и в детстве. Он вскакивает с лавочки и крепко обнимает меня. — Спасибо, Аён! — Это в последний раз, — предупреждаю я. — И не называй меня так. Феликс, как обычно, игнорирует мой недовольный тон. Пока мы идём к машине, он радостно крутится вокруг меня, приобнимает за талию и почти утягивает в танцевальное па. Я вовремя выворачиваюсь, но настроение Феликса это не портит. Он заглядывает в коробку и пересчитывает блистеры — одного там не хватает. Его я оставила себе. Значит, в коробке чуть менее сотни таблеток, которых, при неадекватном употреблении Феликса, ему хватит где-то на месяц, а не на три, как было задумано Ким Чонхой. Меня ждёт спокойный март, а потом Феликса опять начнёт ломать, и он станет невыносимым. Я трясу головой, отгоняя эти мысли. «Baby steps», напоминаю я себе. Решай проблемы по мере их поступления, или что-то в этом роде. Любые мысли вне концепции «здесь и сейчас» вызывают у меня желание выцарапать себе глаза и спрятаться под кроватью. Именно поэтому один блистер таблеток остаётся у меня. В раннее утро воскресенья, когда прилежные корейские работяги не станут беспокоиться о своём ментальном благополучии, а будут отсыпаться дома или работать сверхурочно, в парке медцентра почти никого нет. Поэтому я не опасаюсь поднять тему, которая меня беспокоит. — Твой отец говорил что-нибудь про то, когда это всё закончится? — спрашиваю я. Улыбка Феликса мгновенно пропадает. Он останавливается посреди вымощенной камнем дорожки и пристально изучает меня. Так он делает каждый раз, когда мы не сходимся во мнениях о чём бы то ни было. Ещё одна его привычка из детства. — Я просто не понимаю, что тебя не устраивает, — наконец выдаёт он почти обиженным тоном и продолжает идти. На мой вопрос это не отвечает. За кованной оградой частного учреждения уже виднеется приехавшая за нами светлая «Тесла». Меня не устраивает очень многое: чужое государство, в котором я застряла, внезапная популярность, истоки которой лежат в смерти нашего лучшего друга, мои ночные кошмары. Но обо всём этом Феликс уже знает, поэтому вслух я этого не говорю. Он также прекрасно знает, о чём именно я его спрашиваю. Мой вопрос можно расшифровать так: «Когда наши отцы вернут нам свободу передвижения и возможность хоть какие-то решения принимать самостоятельно?». — Тебе не нужно имитировать бурную деятельность и доказывать, что ты сама всего добилась, — продолжает Феликс. Его действительно радует такая перспектива. — Отец просто даст тебе выдуманное место в своей компании с хорошим невыдуманным окладом, а ты продолжишь ничего не делать и тратить его деньги точно так же, как делаешь сейчас. Меня даже не обижают его слова. На правду не обижаются: я ни в чём себе не отказываю на папины деньги и заработать на свои хотелки сама я даже не пытаюсь. Но то, что я «ничего не делаю», это наглое преувеличение. Так вот какое впечатление я произвожу на своего самого близкого друга?.. — У меня были другие планы, — парирую я. Феликс только закатывает глаза. Со старшей школы мои планы на ближайшие пять лет менялись каждый день, с каждым моим новым мимолётным увлечением каким-нибудь дорогим и бесполезным хобби. Приходится признать: — Я скучаю по маме. На это у Феликса не находится остроумной ответки. Я не видела маму со дня похорон Хёнджина. Уже два месяца отец тщательно прячет меня от мира и ждёт, пока шумиха уляжется. Я стараюсь не думать о том, что его беспокоит больше, моё состояние или состояние его корпорации, зная, что ответ на этот вопрос меня не обрадует. — Может, она тоже сюда переедет? — спрашивает Феликс. — И бросит «Вагановское»? — я горько усмехаюсь. — Ни за что на свете. Мне хочется сгоряча добавить, что дети там ей роднее собственной дочери, но я не решаюсь сказать такое. Это неправда. У нас с мамой хорошие отношения, и я благодарна, что у неё есть любимое дело, которым она может занять себя в моё отсутствие. — Короче, — нетерпеливо заканчивает Феликс. — Я думаю, твой отец планирует то же, что и до этого: он женит тебя на чеболе и заставит улыбаться рядом с ним на фотках для газеты раз в полгода. А если этим чеболем окажусь я, — Феликс поигрывает бровями, — то в этом холодном браке без любви тебе даже не будет грустно и одиноко. Если ты понимаешь, о чём я. Я прыскаю со смеху. Феликс выглядит слишком мило и я слишком давно его знаю, чтобы его речи плейбоя могли меня смутить. По крайней мере не тогда, когда с неуложенными осветлёнными в жёлтый волосами, торчащими из-под капюшона толстовки, он похож на цыплёнка. Для первых дней марта мы оба слишком легко одеты. Меня расстраивает сама мысль о том, что в Кембридже, где по нам скучает наш университет, ещё вовсю властвует зима. Когда мы выходим за территорию медцентра, из «Теслы» выныривает мой телохранитель Кристофер, чтобы любезно открыть нам заднюю дверь. Я тут же замолкаю. Между собой мы с Феликсом говорим по-английски, но какой язык мы бы ни выбрали, английский или корейский, Крис всё равно нас поймёт. Феликс бросается к Крису с громкими возгласами и объятиями. Раньше это был его телохранитель, но отцу Феликса не нравилось, что его сын дружит с прислугой, и тогда Криса приютил мой отец. Крис сдержанно отвечает на вопросы Феликса. Как ему в Корее? Тут ничего не поменялось с его детства. Нашёл ли он себе девушку? У него много работы, ему некогда тратить время на знакомства. Нравится ли ему работать на семью Мин? Пауза. Его взгляд встречается с моим. Я приподнимаю бровь, мне тоже интересно. У него нет любимчиков среди клиентов. Для него главное — на совесть выполнять свою работу. Я сажусь на заднее сидение автомобиля. Феликс садится рядом со мной, продолжая трещать Крису в уши о том, как его замучили делами компании отца и выходами в свет. В отличие от меня, Феликс — главный и единственный наследник, и ему есть чем заняться в Корее. Я таким похвастаться не могу. — Вас завезти домой? — уточняет Кристофер у Феликса. Просто из вежливости. Это очевидно, что сначала нужно отвезти домой Феликса, а потом меня. Феликс спохватывается и смотрит на наручные часы. — Да, мне надо успеть подготовиться к конференции. Отец позвал пойти вместе с ним. — Он нежно смотрит на пачку таблеток перед тем, как убрать их в карман, приговаривая: — Ну ничего, мои малышки, вечером мы с вами встретимся. Я встречаю разочарованный взгляд Кристофера в зеркале заднего вида, и телохранитель тут же напускает на себя безразличие. Мы с Феликсом принимаемся обсуждать завтрашний благотворительный приём, который устраивают мой отец и мой старший брат. И телохранитель быстро теряет интерес к беседе. *** — Пока-пока, Аён-а, — машет рукой Феликс, вылезая из машины. — Не называй меня так! — кричу я в ответ, пока Кристофер закрывает за ним дверь, но друг не слушает. Феликс легко смирился с тем, что здесь нам всем пришлось поменять имена на корейские. Он добровольно начал представляться всем как Ли Ёнбок, называть меня Аён, а Кристофера — Чан. А мой акт бунтарства — сопротивляться этим изменениям до последнего. Кристофер садится обратно в машину и вздыхает. Я его понимаю, меня Феликс тоже иногда утомляет. Но злиться за это на него невозможно. — Кофейку? — предлагаю я, как в первый раз. — Отличная мысль, Анабель, — отзывается Кристофер и сворачивает с проложенного навигатором пути в сторону ближайшего «Старбакса». Нам нельзя отклоняться от маршрута дом-медцентр-дом, но я никому не позволяю запретить мне пить кофе. Мне ничего не угрожает в «Старбаксе». Это наш ритуал. Неприятный опыт психотерапии я всегда заглаживаю латте макиато, а Кристофер, которого я угощаю в знак признательности за хранение этого секрета, всегда берёт один и тот же толл капучино. Когда мы входим в кофейню, неизменный юный бариста Ян Чонин начинает готовить наши напитки ещё до того, как Крис оплатит их на кассе. На выдаче он вне очереди отдаёт нам наши стаканы с английскими подписями «Anya» и «Chris», а я в ответ кладу несколько купюр в его банку для чаевых. — Как спектакль на этой неделе? — мечтательно интересуется он. Мы бываем тут так часто (два-три раза в неделю), что мне пришлось выдумать легенду, что мы актёры из модного театра в двух кварталах отсюда. Совершенно случайно я попала в больную тему Чонина, пока что безуспешно носящегося по прослушиваниям в мюзиклы, и он сразу возвёл нас в звание своих любимых посетителей. Крис отпивает кофе и кивает на меня, передавая право ответить на этот вопрос. Он никогда не протестует против моей лжи, но сам её не поддерживает. — Одна из актрис главных ролей не вышла сегодня на работу, — делюсь я полушёпотом, — надеюсь, меня поставят на замену. Глаза Чонина озаряются, как будто это ему выпал такой шанс, а не мне. — Я буду держать за вас кулачки. Файтин! — шепчет в ответ он и после уважительного поклона возвращается обратно к приготовлению кофе. В кофейне сейчас далеко не час пик, но студенты с умными лицами и ноутбуками облепили каждый укромный уголок заведения. Мы с Хёнджином и Феликсом были точно такими же ещё совсем недавно. Если бы не случившаяся с нами катастрофа, я бы, наверное, была такой же и сейчас. Я не переношу вида отнятой у меня жизни и выхожу обратно на улицу. Какое-то время мы молча пьём кофе перед машиной. — Отвезёшь меня в аэропорт? — прошу я. Я знаю, что это бесполезно, и даже не надеюсь на то, что Кристофер согласится. Но молчание наедине с ним становится слишком интимным, и я хочу как можно скорее прервать его уничижительным флиртом и помотать ему нервы. — К сожалению, об этом мне придётся сразу сообщить господину вашему отцу, — отвечает Крис таким тоном, будто ему и правда жаль. — Тогда господин мой отец сделал верный выбор, наняв тебя. Губы Криса трогает осторожная улыбка. — Или он решил нанять такого красавчика, чтобы мне было не скучно везде таскать тебя за собой, — добавляю я. Очередная затяжная пауза. Крис не позволяет себе выходить за рамки полномочий. Я уже забываю, о чём мы говорили, разглядывая облачный горизонт, когда телохранитель вдруг снова подаёт голос: — А вы не думали, что он может ослабить поводок, если вы будете чуть посговорчивее? — предполагает Крис, глядя на дно своего пустого стаканчика. Я кусаю губу. Нет, я об этом не думала. До сих пор я пыталась добиться свободы обратным путём. Я вдыхаю, чтобы ответить Крису, но тот перебивает: — Просто задумайтесь об этом. Он берёт и мой пустой стаканчик у меня из рук и отходит на пару метров, чтобы выбросить их в мусорный бак у дверей кофейни. Когда он возвращается, я уже сижу в машине. Обычно, когда мы едем вдвоём, я сажусь на переднее сидение рядом с ним, что тоже противоречит правилам, но сейчас я, угрюмо отвернувшись к окну, сажусь на заднее. Заметив это, Крис довольно хмыкает и заводит машину. *** Дома я нахожусь под опекой целого штата охраны и в личном телохранителе больше не нуждаюсь. Поэтому, высадив меня у особняка, Крис пересаживается на свой байк, прячет тёмные кудри под шлемом и без лишних слов укатывает восвояси. Я впервые задумываюсь о том, что и правда не знаю, чем он занят, пока не играет роль моей няньки. Раз мы и дальше вынуждены проводить вместе много времени, я думаю, что мне стоит попросить его хоть немного рассказать о себе. Кое-что я уже знаю из рассказов Феликса: австралийский кореец, умница-спортсмен, служил в армии. Но всё это — такие общие факты, что я не преувеличиваю, когда говорю, что я совсем ничего не знаю о Крисе. В доме на меня тут же налетают две наши горничные. Они привыкли, что с сеансов психотерапии я возвращаюсь в плохом настроении, и спешат меня задобрить. Наперебой они щебечут: — Ваш отец купил вам несколько ящиков фруктов, мы нарезали для вас манго. — Спасибо, — отзываюсь я. — Привезли краски и кисти, которые вы заказали на прошлой неделе. Владелец магазина благодарен за заказ и передал наилучшие пожелания. — Отнесите в мою комнату, — отзываюсь я. — Сегодня желаете ужинать в столовой? — Нет, у себя, как обычно, — отзываюсь я. И тут же передумываю. Если я решила попробовать предложенную Кристофером тактику и вести себя более покладисто, наверное, спуститься на ужин к отцу и брату будет отличным шагом к примирению. Может быть, в непринуждённой семейной обстановке я смогу попросить отца разрешить мне слетать домой к маме. Горничные, опустив глаза в пол и сняв с меня кожаную куртку, уже разбегаются в разные стороны, как заведённые игрушки, когда я окликаю их. — Подождите. Я передумала. Я буду ужинать в столовой. Горничные замирают. Одна из них, та, что помладше, даже в удивлении поднимает на меня глаза, но вторая тут же одёргивает её. — Хорошо, госпожа Аён. Ваш отец будет очень рад, госпожа Аён, — кланяется женщина постарше. Когда они исчезают в помещениях для прислуги, дом снова кажется пустым и безжизненным. Как настоящий фанат минимализма и хай-тека, отец умудрился обставить дом так скупо и выставочно, что превратил его в антоним домашнему уюту. С таким его отношением к жизни мне понятно, почему двадцать пять лет назад он завёл роман с русской балериной, у которой ничего не было. И, также, мне понятно, почему этот роман ни во что не вылился: минимализм моей матери был не просветлённым аскетизмом, а прозаичной бедностью. По собственной воле она никогда не стала бы жить в этом музее современного искусства. Когда родилась я, они уже расстались, и мама вернулась из Кореи в Россию. Скрывать меня мама не стала, но и шантажировать отца нужды не было — он добросовестно содержал меня, устраивал в лучшие школы и настаивал на моём поступлении в Кембридж, где учился сам. Я жила так хорошо, что иногда даже забывала, что я бастард. Мать моего старшего брата Юнги умерла очень рано, и после этого отец так и не женился. Поэтому он живёт здесь один (большую часть времени Юнги проводит в собственной квартире) и может обустраивать дом как ему угодно. Первый этаж дома мне совсем не нравится. Он больше похож на офисный центр. Поэтому я спешу подняться на второй, в свои спальню и кабинет. Эти комнаты были отведены мне с тех пор, как дом ещё был чертежом на бумаге, даже несмотря на то, что в гости к отцу в Корею я раньше приезжала очень редко. Мои комнаты нравятся мне больше — на полах тут пушистые ковры, на окнах — яркие шторы. А пустую белую стену в спальне, напротив кровати, все пару месяцев, что торчу здесь, я пытаюсь расписать красочным узором. Я съедаю несколько долек манго с подноса, оставленного горничными, и принимаюсь распаковывать свою посылку из художественной лавки. Баночки с краской и кисти тщательно упакованы. А поверх всего остального в коробке лежит подписанная от руки открытка: «Уважаемый клиент! Спасибо, что выбрали нашу семейную лавку. Надеемся, что товары принесут вам радость и послужат на пользу вашему творчеству. С уважением, семья Ян». Любой принялся бы рассыпаться в любезностях, узнав, что им поступил заказ из дома самого главы «MinArtLife». Но мне вдвойне приятно читать такое, зная, что я заказала нужные мне художественные принадлежности в магазинчике родителей Ян Чонина, того самого начинающего актёра, работающего в «Старбаксе». Я смешиваю нужные краски. Рисунок я начинала рисовать снизу, двигаясь вверх от нижнего плинтуса. Сейчас нераскрашенной остаётся только верхняя треть стены, поэтому мне приходится вставать на небольшую деревянную стремянку, которую горничные используют для мытья окон и люстр. Они возмущаются, когда не могут найти её в кладовке, но всегда возвращают её в мою комнату после того, как воспользуются. Мне кажется, им нравится то, что я творю со стеной, однако они никак это не комментируют. Прежде чем залезть на стремянку, я достаю из-под подушки папку, подписанную именем Хван Хёнджин, и сверяюсь с эскизом на сложенном вдвое листе бумаги. Это — часть дипломного проекта Хёнджина ещё со времён бакалавриата. Такое же изображение сейчас украшает стену в Кембриджской школе искусств. Узор кажется абстрактным вблизи и немного уорхоловским: нежный зелёный, пудровый розовый, бесконечный белый. Но, если присмотреться, можно разглядеть во главе композиции белую гортензию. Семья Хван и моя семья, Мин, контролируют вообще всё искусство в стране. Айдолы, кино, дизайн интерьеров, всё, что приходит в голову, от массового до элитарного, в какой-то степени подконтрольно кому-то из этих династий. Поэтому у Хёнджина не было выбора, кроме как пойти в университет на художественную специальность. А я выбрала искусство по зову сердца, следуя скорее примеру мамы, чем папы. Так как я мало отношения имела к делам отцовского конгломерата, он не принуждал меня к выбору какой-то определённой научной сферы. Так я и попробовала понемногу всего, что попадалось мне в руки, и теперь обладаю кучей разрозненных и, к сожалению, поверхностных знаний из разных областей. В отличие от архитектора Феликса, или от моего брата, музыкального гения, я ни в чём не специалист. Это могла бы исправить аспирантура. Рядом с портфолио Хёнджина у меня под подушкой лежит рукописное письмо от моего университетского профессора, которое я получила незадолго до поездки в Нью-Йорк. В самых лестных выражениях профессор просит меня присоединиться к числу его аспирантов и продолжить вносить свой вклад в изучение искусств. До произошедшего в Нью-Йорке теракта я была уверена, что в новом учебном году откликнусь на приглашение и вернусь в Кембридж. Но теперь отец и слышать ничего не хочет о том, чтобы я лишний раз высовывала нос из его дома. К тому же, по его словам, быть учёным — это что-то из жизни «серебряных ложек», падать до уровня которых мне не пристало. Я рисую долго, размышляя обо всём, что произошло два месяца назад, и обо всём, что происходит до сих пор. Мне пришлось заново с головой окунуться в произошедшую трагедию, пока я рассказывала о ней доктору Ким Чонхе. И мне снова больно. Наконец я не выдерживаю, откладываю кисти и лицом вниз падаю на кровать.

31 декабря 2024

Отправиться на Новый год в Нью-Йорк было нашей мечтой с тех пор, как нам было по тринадцать. Тогда Хёнджин, Феликс и я насмотрелись американских рождественских ромкомов и твёрдо решили, что однажды мы точно так же пройдёмся по главным торговым улицам, скупая подарки, выпьем кофе в забитой кофейне, а потом соберёмся вместе с тысячами других туристов на Таймс-сквер, где будем провожать последние секунды старого года. Больше десяти лет это оставалось только мечтой, строчкой в списке планов на молодые годы, нашим шёпотом перед сном. Мы втроём отучились вместе в средней школе в Корее, в старшей школе в Америке и даже уже получили степени магистров в Кембриджском университете, когда эта детская мечта наконец исполнилась. Все две последние недели декабря в Нью-Йорке мы провели в сладком ожидании. Мы успели накупить себе ещё по одному чемодану одежды и отпраздновать католическое рождество в ресторане отеля в нашем узком «семейном» кругу друзей детства. И вот наконец та самая ночь наступила. Мы собирались так долго, что ещё немного, и мы начали бы опаздывать. Я и Феликс, стоя в дверях номера Хёнджина, торопили и подбадривали его, пока он носился между ванной комнатой и гардеробом, будто наблюдали за скачками или бейсбольным матчем. — Джинни, давай, — смеялся Феликс. Он улыбался так широко, что глаза его превратились в узкие чёрточки, как у смайлика. — Портье уже вызвал для нас такси. — Да всё-всё, готов я. — Хёнджин оделся так, будто все собравшиеся на Таймс-сквер туристы будут смотреть не на табло обратного отсчёта, а на него. С ног до головы в «Версаче» он был хорош как никогда. Напоследок он брызнул на себя одеколон. — Пойдём. Хёнджин не спеша подошёл к нам и таким же размеренным шагом направился к лифтам. Я подтолкнула его в спину, подгоняя. — Да не спеши, конечно, — шутила я. — Вся жизнь впереди. Не успеем встретить две тысячи двадцать пятый, успеем к две тысячи двадцать шестому. Хёнджин закатил глаза, опираясь спиной на зеркальную стену лифта. — Не преувеличивай. В холле отеля мы раскланялись портье, который всё это время добросовестно задерживал для нас такси, и сунули ему по двадцатке. В такое время каждый хотел успеть доехать до Таймс-сквер вовремя, и мы были благодарны, что мужчина не дал никому увести нашу машину. — Давайте перейдём к более насущному вопросу, — начал Феликс, когда мы все трое впихнулись на заднее сидение автомобиля (на переднем сидении рядом с водителем лежала чёрная спортивная сумка). Он перешёл с уже привычного нам английского языка на корейский, чтобы таксист нас не понял. — Ровно в полночь нужно целоваться. А нас трое. Как будем решать проблему? Сидя между парнями, я посмотрела сначала на одного — Хёнджин состроил уморительное осуждающее лицо, а потом на второго — Феликс игриво вздёрнул одну бровь, и залилась смехом. Хёнджин схватил меня за руку и переплёл наши пальцы. По телу пробежали мурашки. — Значит, я буду целоваться с Анабель, а тебе придётся срочно кадрить кого-нибудь на площади. Феликс обиженно надул губы. — Почему бы вам не поцеловать друг друга, — утирая выступившие от смеха слёзы, предложила я. Феликс снова повеселел и поиграл бровями: — А что, идея. Хёнджин потянулся через меня и толкнул Феликса в плечо. Я наклонилась вперёд, к лысому угрюмому таксисту. — Высадите нас чуть раньше, пожалуйста, — попросила я и указала пальцем на ближайший перекрёсток. — Где-нибудь вот тут. А то вы там не развернётесь потом. Таксист обернулся на меня и внимательно осмотрел моё лицо, видимо, не ожидая, что я знаю английский. Он кивнул и начал перестраиваться. — Вы, ребята, откуда? — Из Кореи, — бодро отозвался Феликс. Я сразу же пнула его колено своим: не надо всем подряд о себе рассказывать. — Северной или Южной? — спросил таксист. Я подавила в себе волну возмущений по поводу его необразованности. Таксист оглядел сияющего Хёнджина в зеркало заднего вида и улыбнулся уголком рта: — Наверное, вопрос глупый. В Северной так не ходят. Вы тут сами отдыхаете? Хёнджин открыл рот, чтобы ответить, но я его перебила. — Нет, мы приехали со своими одногруппниками. Просто отстали, вот сейчас должны встретиться с ними. Мои друзья переглянулись между собой и поддакнули мне. Таксист неопределённо промычал, словно подловил меня на лжи. Мне это не понравилось. За две недели в Америке я уже так привыкла к наигранно дружелюбным, вечно улыбающимся американцам, что этот громила не внушал мне доверия. — Приехали, — сообщил мужчина. Я протянула ему купюры и, не дожидаясь сдачи, вцепилась в локоть Феликса и вылезла из машины вслед за ним. Подождав, пока я окажусь на асфальте, Хёнджин тоже вышел из машины. Мы так и стояли на тротуаре, пока такси не отъехало. Рядом с нами пожилая пара китайцев помахала рукой, привлекая внимание водителя, но он почему-то решил их не подбирать и направился к парковочным местам для такси. — Странный какой-то, — нахмурился Хёнджин и засунул руки в карманы куртки. — Уже неважно. Пошли. — Я взяла обоих парней под руки, чтобы толпа не оторвала нас друг от друга, и потащила в самый эпицентр событий. Здесь и правда собралась просто куча народу. Если бы это не было моей детской мечтой, мне бы тут ни за что не понравилось. Но я смеялась со своими друзьями, лавируя между людьми в попытках найти местечко поудобнее и уклоняясь от пинков чужих локтей. Мы сделали несколько селфи, на которых не могли сдержать широкие счастливые улыбки. До нового года остались заветные десять секунд. Толпа начала отсчёт, крича во весь голос, оглушая нас со всех сторон. Феликс крутился, как волчок, записывая видео на телефон. Хёнджин наклонился к моему уху. — Анабель, я давно хотел тебе кое-что сказать… Вдруг у него за спиной я увидела уже знакомого нам таксиста. Через плечо у него была перекинута его спортивная сумка. Я нахмурилась, встретившись с мужчиной взглядом. — Я не знаю, как ты к этому отнесёшься, но я не могу больше молчать, — продолжал Хёнджин. — Пять, четыре, три, — скандировала толпа. Таксист пробирался всё ближе и ближе к нам сквозь толпу. Он залез рукой в сумку. Оттуда показался пистолет. Я вцепилась руками в обоих парней. Феликс обернулся. — Два, один! Толпа заревела, заглушая выстрел. По рубашке «Версаче» Хёнджина начало расползаться алое пятно. Феликс потянул меня вглубь толпы. Нам вслед раздалось ещё несколько беспорядочных выстрелов. В этот раз люди закричали от ужаса.

2 марта 2025

— Госпожа Аён, — раздаётся неуверенный голос надо мной. Я приоткрываю глаз. Я всё ещё лежу лицом в подушку. Горничная видит, что я проснулась, и снова заговаривает со мной. — Госпожа Аён, прошу прощения, что пришлось вас разбудить. Но если вы всё ещё хотите спуститься к ужину, вам нужно собираться. Я тут же вскакиваю. Точно. Ужин, быть вежливой с отцом, уговорить его разрешить мне съездить к маме. Оглядываю комнату почти в панике. Не знаю, за что хвататься. В этом году я ещё ни разу не ужинала вместе с отцом и братом, поэтому не знаю, в каком виде они ожидают меня увидеть. Если вообще ожидают. Я не уверена, сообщили ли им горничные о моём намерении появиться сегодня в столовой. — Госпожа Аён, — всё также тихо, будто я ещё сплю, подаёт голос горничная. — Я позволила себе собрать кое-что из одежды в вашем шкафу. Женщина протягивает мне вешалки с моими вещами: широкие белые брюки и чёрная рубашка. Довольно консервативно и формально, но разве не этого я добиваюсь? Я быстро переодеваюсь. Дополняю образ золотыми серьгами, подкрашиваю губы. Сюда бы прекрасно подошла красная помада, но я решаю не дерзить и выбираю нюд. Всё-таки я больше не в Европе. — Вы прекрасны, — говорит горничная, пока расчёсывает мои длинные волосы и заплетает их в мою любимую предсказуемую русскую косу. — Спасибо, Хисон. Я выхожу из комнаты и спускаюсь в столовую. Уже на лестнице я чувствую, что что-то не так: в доме слишком шумно. Перед приоткрытой дверью в столовую я замираю, прислушиваясь: голос отца, голос моего брата Юнги и… голос второй горничной, скромно отвечающий на вопросы ещё какой-то девушки. Что-то про новую стрижку и новый стильный передник. Я толкаю дверь и вхожу. — Добрый вечер. Надеюсь, я не опоздала, — я неглубоко кланяюсь в знак приветствия, а когда поднимаю глаза, оглядываю присутствующих за столом. Во главе сидит отец. Кажется, он в хорошем настроении. По его правую руку — Юнги, а напротив него — я удивлённо распахиваю глаза — Хван Йеджи, невеста Юнги. Она одета в длинное чёрное платье и чёрный пиджак. Всё ещё носит траур по брату, хотя выглядит уже свежее, чем на похоронах, когда я в последний раз с ней встречалась. Встретившись со мной взглядом, Йеджи отводит глаза и снова смотрит в свою пустую тарелку. Юная горничная, с которой она до этого говорила, возвращается к сервировке стола. — Ничуть не опоздала, — уверяет отец и указывает мне рукой на моё место рядом с братом. — Я очень рад, что ты наконец нашла в себе силы присоединиться к нам. Как ты себя чувствуешь? — Нормально, отец. Я сажусь за стол и ещё раз украдкой изучаю Йеджи. Она актриса и всегда была очень худой, но сейчас она кажется почти прозрачной. У неё острые плечи и впалые щёки. — Как новый психотерапевт? — спрашивает Юнги. Мы в нормальных отношениях, и меня не беспокоит делиться с ним деталями моего лечения, но мне неловко обсуждать это в присутствии Йеджи. — Доктор Ким Чонха отличная, — отвечаю я, избегая подробностей. — Спасибо, что нашёл её для меня. Юнги кивает. Мы приступаем к ужину. В компании Йеджи я не решаюсь заговорить о поездке домой. Хоть сестра Хёнджина и считается почти членом нашей семьи, мы с ней едва ли друзья. Мы почти не общались со средней школы, пока ещё учились вместе в Корее. А потом она ушла в мир шоу-бизнеса, а мы с Хёнджином и Феликсом уехали продолжать обучение в Америку. Насколько мне известно, для близнецов Хёнджин и Йеджи тоже были не очень близки. Юнги украдкой сочувственно посматривает на Йеджи. Да, это помолвка по расчёту — семьи, контролирующие сферу искусств, хотят объединиться и стать богаче и влиятельнее, но Юнги всё равно любит свою невесту. Мне становится неловко. Никто не говорит этого вслух, ни сейчас, ни до этого, но мне ясно: Йеджи не рада тому факту, что Хёнджину на Таймс-сквер пришлось умереть, а мы с Феликсом даже не пострадали. Ну, по крайней мере, не пострадали физически. Мне неприятно думать о том, как эта трагедия превратила активного и жизнерадостного Феликса в кого-то, кто выключил мозг, всё время ищет «лёгкий» дофамин и ворует мои транквилизаторы, потому что свои ему, как наследнику, иметь стыдно. Я молча жую, пока отец и Юнги обсуждают запуск новой кампании. Я пропускаю мимо ушей деловые подробности, коэффициенты, имена партнёров, поэтому едва не прослушиваю, когда отец, не меняя тона, вдруг обращается ко мне. — Кстати, Аён-и, Йеджи, — окликает он. — Вы должны его помнить. Вы, кажется, учились вместе в хагвоне? Имя того, о ком говорит отец, я не расслышала, но переспросить не успеваю. За меня отвечает Йеджи. — Аён-и, наверное, не помнит Ли Минхо, потому что он учился в одном классе со мной, а не с ней и… моим братом, — говорит она и через силу улыбается, поднимая на меня глаза. — Почему же, — напрягаюсь я. — Я его прекрасно помню. «Хотелось бы, конечно, забыть», — добавляю я про себя, но от ремарки вслух удерживаюсь. Опять-таки только из-за Йеджи. Ли Минхо, старше меня и Феликса на пару лет, не был прямо-таки отвратительным человеком, но назвать его задирой можно было безо всякой натяжки. Он не гонял нас с Феликсом по школьным коридорам и не пихал головой в унитазы — для Минхо это было бы слишком низко. Но именно он сыграл немаловажную роль в том, что мы попросились уехать в Америку. Примерно с тех пор я его и не видела. И слава богу. Минхо никогда не давал нам забыть, что мы отличаемся. Наши мамы были не кореянками, и это отразилось на нашей внешности. Корейцы, особенно юные и соревнующиеся друг с другом во всём подряд, таких отличий не прощают. — Вот и хорошо, — улыбается отец. — Раз Йеджи не сможет завтра присутствовать на благотворительном вечере, то встретить Ли Минхо и проследить, чтобы он комфортно провёл вечер, я поручаю моей дочери. — Комфортно провёл вечер? — переспрашиваю я. Папа не улавливает сарказма. — Его отец сейчас очень важен для нас. Он предлагает хорошие перспективы для совместного развития бизнеса. Поэтому, я надеюсь, что ты найдёшь способ подружиться с Минхо. — Я была бы очень рада помочь в этом несомненно важном деле, — вмешивается Йеджи, — но, к сожалению, я ещё не очень хорошо переношу публичные мероприятия. Я думаю, к тому же, что у Аён-и отлично получится найти с уважаемым Ли Минхо общий язык. На секунду мне кажется, что я улавливаю в её словах нотку язвительности, но я быстро себя одёргиваю. Просто потому что мы с Йеджи никогда не были лучшими подружками, она не обязана быть плохим человеком. Мне просто послышалось, вот и всё. — Я сделаю всё, что в моих силах, отец, — я киваю. Я часто говорю ему эту фразу, но я редко бываю в ней такой искренней. Подружиться с Минхо? Что ж, это будет сложно, если он всё ещё такой же противный, как в школе. Но если мне удастся наладить с ним отношения, отец будет доволен. Я торжествую. Всё оставшееся время ужина я думаю о том, как завтра буду весь день делать всё так, как скажет отец, в надежде, что он заметит и хоть как-нибудь вознаградит мою покладистость.