Часть 1 Горький шоколад

"Некоторые вещи нужно запивать. Другие — лучше оставить на языке, чтобы помнить." Сфинкс — Представь, она целую неделю переводила наши ёлочные игрушки, а потом вдруг притащила откуда-то детский мяч! Даже умудрилась снять лямку с лифчика Габи. Правда, сразу вернула и, кажется, сделала это по незнанию... Ой, извини. — Русалка опустила взгляд, бережно затянула резинки на грабле. Механизм выглядел как две половинки сферы, каждая из которых крепилась к кисти протеза на резинки. — Знаешь, мне даже жаль, что это придумала не я. Я отхожу от Русалки, нагибаюсь, чтобы набрать снега, сжимаю его двумя половинками, превращая в настоящий снаряд. Затем откидываю полуруку назад, насколько позволяет сустав, и с размаху запускаю снежный шарик в воздух. Он летит, ударяет Русалку прямо в бровь и рассыпается белой крошкой на её светлых волосах. Застываю с открытым ртом, изо рта валит пар. Она, опешив на мгновение, вдруг начинает смеяться — звонко, свободно. Мы остаёмся одни в снегу, возимся, пока с крыльца не вылетает многорукая гурьба в пёстрых шапках и шарфах, превращая нашу маленькую игру в настоящую снежную битву. Гарь Я сижу на кровати, выковыривая металлическую слюду и блёстки из-под ногтей кончиком ножниц. Знаю, точнее, догадываюсь, что за окном Русалка презентует моё творение Сфинксу, поэтому и сижу. Не имею привычки намеренно влезать в чужие секреты, моменты и души. Только если ненарочно. Сижу до тех пор, пока не слышу разномастные смешки, вскрики и звуки боя. Тогда вскакиваю, опираюсь животом на подоконник и пытаюсь разглядеть, как они выглядят в деле — мои снежколадони. И они хороши. Конечно, не прекрасны и не делают Сфинкса лучшим игроком, но вполне опасным соперником, боевой единицей, помноженной на его хитрость и скорость. После обеда, набрав в столовой бутербродов и печенья, которые порядком раскрошились в мою наплечную сумку, хромаю в четвёртую. Там весело. Девочки давно начали звать меня с собой, боясь, видимо, что фекальные испарения, исходящие от бесконечных упрёков Кошатницы, рано или поздно доведут меня до психоза. Но её саму они отравили раньше, а, может, и я сама помогла ей в этом, поддерживая любые, даже самые ядовитые и безумные разговоры. Мне было не сложно, а теперь ещё более одиноко, чем было. Она понимала меня меньше, чем другие, зато не делала вид, что понимает лучше, чем на самом деле, и это давало свободу самовыражения. Только вхожу в прихожую, как меня встречает объятиями Русалка. Их не было на обеде, не было никого из обитателей комнаты — ни постоянных, ни приходящих, кроме тихого Македонского. Выкладываю на кровать пакет с бутербродами и сумку с печеньем. В ней поблёскивают яркие фантики конфет, которыми я угостилась с учительского стола, пока они были отвлечены очередной визгливо-слезной попыткой какой-то крысы разделить себя на части и скормить собратьям. — На-адо же, вот она! Та, что гуляет с учительской добычей! Великая охотница, гроза подносов... — Табаки нырнул тощим носом в сумку и захрустел обёрткой, а вынырнул, уже причмокивая шоколадной конфетой. — Как же мы все тут могли жить без тебя? Толстый тоже потянулся влажной от слюней клешнёй к пакету, но рука Македонского возникла перед ним, словно из воздуха, протягивая большое, красивое печенье. Я села на край большой кровати, прижавшись спиной к металлической спинке, а увеченную ногу подтянула к себе и обхватила руками. — Как же я могла про вас не подумать, Табаки? Я ведь для всех вас сюда пришла... — Уткнулась подбородком в колено. — Я бы и вообще переехала сюда, если б было с кем спать. — Бросила взгляд на Курильщика, который сверлил меня недовольным взглядом с самого момента моего появления. — Боже мой... — Он тихо вздохнул, уже направляясь к выходу. — Куда мы катимся? Эти девушки... — Курильщик сделал акцент на слове «девушки», словно оно было оскорблением, — разгуливают тут голые, дверь в ванную не запирают, а ты... — Он снова кивнул в мою сторону. — В одной кровати со мной! Серьёзно? Это шутка? Прямо как дети... Или, может, как... — Он не закончил фразу, но его взгляд был едким, как если бы это было очевидно. Табаки визгливо захихикал. Курильщик бросил на меня ещё один взгляд, полный скрытого презрения, и, едва не зацепившись колесами за висящую на стене одежду, тихо добавил: — Вы тут все с ума посходили. Совсем. Я просидела в четвёртой до самого вечера — здесь время уходит быстрее, чем в девичьей спальне. Можно слушать, курить, наблюдать и пить вкусный чай с секретными сиропами, что готовит Табаки. Мы с ним сплели две фенечки из бисера. Он создал яркую, с кривыми рядами бусин, которую назвал «символом дружбы маленьких народцев с недалёкими великанами» — сине-зелёно-оранжевую. А я — серо-коричнево-красную, напоминающую пятно застывающей крови. Название ей я не дала, хотя в голове вертелось: «Пятна отчаянья на подвальных стенах». Наше групповое умиротворение начинает притягивать заблудшие души, или, может быть, это вечер заставляет всех стягиваться к нашему очагу. В комнату входит Слепой с двумя бутылками чего-то, зажатыми в длинных пальцах-пауках. Он делает несколько шагов в сторону нашей кровати, едва не спотыкаясь о лямку сумки, что свесилась, как петля. Я успеваю подтянуть ее к себе, но кожей чувствую — он заметил это. Как бы не послужило это плохим знаком. Следом за ним идёт Стервятник, так же гружённый цветными ёмкостями. И я забываю обо всем. На нём чёрный, изъеденный молью пиджак, обтягивающие чёрные джинсы и берцы с блестящими металлическими носами. Отворачиваюсь, чтобы не встретиться с ним взглядом, и натыкаюсь на зелёные глаза — подозрительно доброжелательные. Гляделки длятся пару секунд, но заставляют мой мозг усиленно шевелить ржавыми шестеренками. Вот это да. Меня догоняет понимание того, что происходит. Прежде чем я успеваю запротестовать и попытаться уйти, на моё плечо опускается рука в обилии серебристых, золотых и чёрных колец. — Добрый вечер, леди, — произносит владелец руки, глядя на меня сверху вниз, а потом обводит взглядом комнату, манифестируя своё присутствие. — Добрый вечер, друзья. — На-адо же, кто пожаловал к нам, любопытный и хромой, и судьбою обделенный с неспокойной головой — затянул свою песню Табаки, отчего Лорд закатил глаза и покрепче обхватил руками Рыжика, сидящую на его коленях. — Сердцу слова не прикажешь и поддержки слов не скажешь, так что лучше спой со мной. — Заткнись, Табаки. Не время сейчас для песен, время будет позже. — Поморщился сумасшедший эльф. Голос Папы Птиц звучит учтиво, почти мягко, но в том, как он держится, чувствуется напряжение. Рука исчезает так же внезапно, как и появилась, а он слегка кланяется, по-птичьи поворачивая голову. Большая птица садится напротив меня, фиксируя взглядом. Из кармана пиджака он достаёт маленькую шоколадку на три квадратика, в красивой чёрно-золотистой упаковке. Редкая, настоящий горький шоколад. — Это тебе. — Его взгляд скользит по мне, и я чувствую, как сильно упираюсь позвоночником в металлические прутья спинки. Я — маленькая мышь, пригвождённая к месту своей гибели. Это только вопрос времени. — Решил исправить недоразумение. Непростительная грубость с моей стороны, оскорбительная невежливость. Ведь мы ещё не знакомы лично, верно? — Он улыбается без тепла. — Я — Стервятник. Я смотрю исподлобья, но взгляда не отвожу — было бы вопиюще невежливо. Ищу в себе слова, как спички по карманам, и, к счастью, нахожу. — Я Га... — голос предательски скрипит меж пересохших связок. Вытянула не ту спичку — горелую. Тяну следующую: — Гарь. Скабезно отхаркиваюсь и протягиваю тонкую ладонь — запястье утопает в сплетении цепей разного калибра и ценности. Прядь моих чёрных волос сбивается с уха, падая на лицо и добавляя теней. Я криво улыбаюсь — выражение на грани неловкости и привычной иронии, что течёт по всем моим уцелевшим частям тела. Уродливая недонога торчит из-под бридж, зияя бугристыми серо-белыми шрамами — как старая, натянутая на тощую ветку шкура. Стервятник перехватывает мою руку, скрывая смятение и скуку за кривым оскалом. Вкладывает в ладонь шоколад. Его пальцы холоднее, чем кольца на них. Через одежду этого не чувствовалось так явно. Моя рука горячая. Он отстраняется, всё же сохраняя нормы приличия, но, кажется, подавляя желание резко отдёрнуть ладонь — от огненной горечи. Невольно пробегаюсь взглядом по этой картине, в выдержке я проигрываю ему несколько лье вниз. Поднимаю взгляд: — Благодарю. Горький. Мой любимый. — Ресницы дрожат в мягком реверансе. — Считаю недоразумение искупленным, личное знакомство притягательным и благодатным — смеюсь, склонив голову, пряча смущение. — Чем обязана такому вниманию, господин Стервятник? Птица откидывается назад, упираясь ладонями на одеяло, смотрит прямо— как крупный сытый хищник, разглядывающий потенциальную добычу. На нем желто-оранжевые очки, под ними едва выделяются его стылые глаза. Он кивает сам себе. — Ты ведь знаешь, чем, — отвечает Стервятник, скользя взглядом по моему лицу. — Поэтому… Если тебе не сложно услужить, может, не мне, но тому, кому ты оказала услугу, соверши со мной светскую беседу. Гарь… — говорит он на выдохе, отталкиваясь языком от верхнего ряда кривых зубов и смотрит серьезно, слегка приоткрыв рот. Я леденею. Чувствую, ногу начинает подмораживать, ведь до кости там ближе всего и холод пронизывает быстрее. Один его выдох и влажный могильный холод забирается под одежду. Мне нравится это чувство. Нравится его лицо с тонкими чертами, так, что я невольно сжимаю плотнее тощие бедра и крепче обхватываю себя рукой, пока на другой все еще покоится шоколадка. — Согласна. — Мое лицо выражает усталость и капельку раздражения, но не по отношению к галантному Папе Птиц, а к тому, кто все еще поглядывает на нас украдкой, стоя у подоконника. Я делаю глубокий вдох. — Тогда, может, выпьем? — Тянусь к ближайшим бутылкам, выбираю что-то красное и надеюсь, что это домашнее вино. Или, по крайней мере, принесённое кем-то извне. — Должно хорошо сочетаться с черным шоколадом, неловкими встречами… отлично закрепляет стратегические союзы. — Я подмигиваю ему и смеюсь, протягивая бутылку, пока сама разворачиваю шоколадку, деля на мелкие кусочки — некрасивые, хаотичные, зато больше трех. Он наблюдает за мной, изображая улыбку, когда это уместно, соглашаясь, когда того требует ситуация и молча перехватывает бутылку из моей руки. Вечер, сначала тихий и уютный, постепенно перерастает в бушующий хаос. Танцующие, дрыгающие и рыгающие, вопящие и умоляющие о тишине — всё это бесформенной волной оттесняет нас в угол комнаты, за кроватью. Мы сидим, уперевшись спинами в стену, где-то между тумбочкой и шкафом. Мои щеки красные, мысли путаются. В ладони тает последний кусочек самой вкусной шоколадки, что я когда-либо пробовала. Стервятник же, напротив, кажется почти невозмутимым. Он смотрит на меня искоса, улыбается чуть менее хищно и декламирует: — Lupinus. — Он произносит это монотонно, но вкрадчиво, со знанием дела и гордостью.— Род цветущих растений из семейства бобовых. Латинское название, ты могла догадаться — волк. Lupus. Считалось, что люпины истощают почву, словно зверь, выедающий все живое. Растет в самых бесплотных землях: на камнях, в песке, на пепелище. Там, где ничего кроме мертвого воздуха прижиться не может. — Вожак третьей вскидывает руку в искреннем удивлении, очки давно уже убраны на волосы, как ободок. Рука тянется к бутылке, и я молча передаю ее ему. Стервятник делает глубокий глоток и впервые за вечер морщится, прикладывая прохладное стекло к согнутой в колене ноге, прежде чем продолжить: — Их корни могут разрастаться на метры вглубь, вгрызаясь в пепел, в уголь, в руины. Они не просто выживают, они изменяют почву, — он поворачивается ко мне, лицо выражает изумление и мне на секунду показалось, что он нуждается в том, чтобы я разделила его восхищение. А я смотрю завороженно, пока из сжатого кулака медленно вытекает капля горького шоколада, но ничего сейчас не имеет значения кроме его слов, его живых желтых глаз, сбившихся у затылка светлых волос. — Насыщают ее собой, да? Делают плодородной. — Говорю я, хотя, в сущности, ни черта не шарю в ботанике, но очень хочу, чтобы он продолжал. — Да-а! — Он тянет слово с таким жаром, что даже слегка осипает, делая новый глоток. Почти сразу закашливается, хрипло выдыхает сквозь оскал, сжимает веки. Его тело на секунду сжимается, и я замечаю, как он рефлекторно подтягивает к себе ногу. Увеченная лапка. Я не придумываю ничего лучше, кроме как протянуть ему свой кулак, с которого капает шоколад и сказать: — Закуси. Горечь перебьет жжение. Он открывает глаза. Взгляд мутный, но явно не от алкоголя. Он смотрит на меня скривленный язвительной усмешкой. Но берет мою ладонь и почти демонстративно слизывает длинным, острым языком плавленный шоколад. Глядя мне в глаза. Хищно, обнажая кривые зубы. В который раз за вечер что-то внутри камнем падает вниз, вызывая тяжелые брызги магмы, обжигающие живот. Я смаргиваю ощущение и наваждение, забираю бутылку из его руки и тоже делаю глоток. Нет, два. А потом слизываю остатки шоколада со своей руки, полностью погруженная в это дело, совсем на него не глядя. Ишь, решил взять эпатажем. Не на ту напал. И только когда я заканчиваю вылизывать пальцы, тогда поворачиваюсь к нему: — И что же? Люпины можно выращивать в комнатных условиях? Или только где-нибудь в гробах, полных копоти и камней. — Я заговорщически склоняю к нему голову, приподнимая брови. Он смеется, как будто ведет когтем по стеклу. Лапа тянется к моему лицу, но передумывает на половину пути, возвращается к хозяину и указывает на его нижнюю губу, которая все еще искривлена в улыбке. Не опасной, ради справедливости, вполне себе обычной. Пока я вытираю рукавом кардигана этот маленький конфуз, он продолжает, глядя мне в глаза: — Отчего же? И чем гробы не подходят под роль цветочных горшков… — Он ухмыляется, взгляд лениво скользит в сторону. — Я вот с превеликим удовольствием пересадил бы в них всех коридорных сирот света, что растут вопреки и не без моей помощи, каюсь. — Он вздыхает и улыбка падает с его лица, он смотрит на меня немигающим взглядом, — Их легко губит избыток влаги — корни загнивают, если вода застаивается. Много удобрений? Начинают чахнуть. Тепло и покой? Становятся слабыми, вытягиваются вверх, пока не ломаются под собственным весом. В природе же им угрожает только одно — чужая рука. — Он делает паузу, вглядываясь в меня. И все еще ни разу не моргнул — Их можно выжечь, вырвать, вытоптать… Но — он подносит ко мне длинный крючковатый палец, увешенный кольцами, заканчивающийся длинным черным когтем, — Но если оставить их, не мешать, то они первыми вернут жизнь в безжизненные места. Я перевожу взгляд с его пальца к его лицу. В комнате темно, гирлянды дробят свет на рваные пятна, масляные лампы горят неровно. Но меня слепит. Уже ослепило. Удается разглядеть четко только желтизну его глаз, блеск металла в ушах, руках и подвесках и то, как он улыбается — открыто, кривыми зубами, выражая полное дружелюбие, будто верит, что уже переварил меня. Но меня нельзя переварить, только сжечь. И то сделали еще задолго до тебя, мой крылатый господин. Хорошо, что ты не умеешь читать мысли, Папа.