Часть 2 Оранжевая бутылка

Стервятник Утро встретило уколом злобы — от бедра к пояснице и дальше, прямо в голову. Сбрасываю с себя мятое одеяло и со свистом втягиваю воздух сквозь сжатые зубы. Ногу сводит судорогой; тяну её к себе, продавливая ремень в тазовые кости, и из меня вырывается глухой, сиплый вой — словно сквозняк, забившийся в щель старого окна. Нужно было подумать трижды, прежде чем позволить ей опереться на меня, и ещё сотню раз, прежде чем согласиться проводить, оставив в комнате трость. Туда идти было проще — мы поддерживали друг друга. Обратно же пришлось ползти по стене, наступая на свою, нечестно присвоенную, ногу. Теперь расплачиваюсь: зажмуриваюсь, сжимаю зубы. Край одеяла становится мокрым от ядовитой слюны. Поднимаюсь медленно — трость уже заботливо прислонена к постели: птички хорошо знают, как угодить папе. Чищу зубы, снимаю растёкшийся макияж касторовым маслом и мылом, после чего вывожу новые стрелки и зачёсываю волосы назад. Сейчас не время для душа. Хромая, топаю в спальню проверить, все ли встали к завтраку и начистили перья. Слон протягивает мне смятую и пожёванную сигарету, сияя честными, заботливыми глазами. Беру её с мягкой улыбкой и закипаю одновременно — меня не было одну ночь, а кто-то уже успел растерять сигареты! Я достаточно терпелив, чтобы не вспыхивать сразу, но настроение моё этим утром в точности повторяет ощущения увечной лапы — полное дерьмо. Спрошу с них после завтрака. Говорить с голодными птенцами — всё равно что ждать осмысленных ответов от сычей, разбуженных днём. Мы двигаемся в столовую ровной, слаженной колонной. Гарь Утро встретило мерзким лучом прямо в лицо. Пытаюсь натянуть одеяло выше, но рука соскальзывает, и я больно бью себя по переносице плетёными браслетами. — Твою мать! — вскрикиваю я, вскакивая на кровати, боль раскалывает череп, лохматая и всё ещё одетая во вчерашнее, попутно случайно сбиваю с тумбочки свои весы и пару колб с порошками. На мой вопль откликается только Габи, лениво переворачиваясь на своей кровати и демонстрируя худую, но оформленную задницу в фиолетовых стрингах. Швыряю на неё своё одеяло. Остальные девушки уже ушли на завтрак. Откидываюсь обратно на кровать, накрывая голову подушкой. Воспоминания льются, словно молоко Аудумлы: вот он входит в комнату, металлические носы его берцев звонко стучат о пол. Волосы, словно сухая солома летнего дня — хочется погрузить в них пальцы и найти все иголки. Ба-а-м! Он касается языком моей ладони, влажно, тепло, тонко. Хочется поймать его язык пальцами. Пьяная, слизываю шоколад и его следы со своей ладони. Я уже в ловушке. Разговоры, разговоры. Он пьянее и ближе, пахнет терпкой мятой, сигаретами, алкоголем, кипарисом. Хочу отстраниться, но тумбочка мешает, и я выдавливаю пьяное: — Мне пора. Взрыв воспоминаний снова. Он ведёт меня по абсолютно чёрному коридору, как будто точно знает, куда идти. Медленно, без фонарика. Держу его под руку. Он не кажется таким тяжёлым, каким хочет показаться. Его пиджак щекочет подбородок — я всего немного ниже, особенно когда он сутулится. Добираемся до комнаты. Ловлю безумие от голода по близости и резко притягиваю его за руку, которой он недавно опирался на меня, шиплю ему в губы. Гордость не позволяет коснуться глубже — словно вставить иглу для пирсинга лишь наполовину. Ослабляю хватку; он мгновенно отстраняется. Лица не вижу и не помню, как легла в постель. Со вздохом сползаю с кровати и тороплюсь на завтрак. Прихожу, когда почти все уже расселись. Ложки гремят, визги и смех привычно сливаются в столовой. Пока иду, ищу его взглядом и нахожу почти сразу — скорее, снова попадаюсь. Меня снова выследили. По его лицу трудно что-либо понять: замер с ложкой в руках, смотрит будто сквозь меня, как на пустое место, затем отворачивается к тарелке. Ну и ладно. Сфинкса я ещё долго не прощу за эту глупость. Всегда мерзко, когда делаешь что-то просто так, а тебе выставляют счёт, похожий на лезвие гильотины. Обязательно выскажу ему это при первом же удобном случае. Может быть, сегодня вообще не пойду в Четвёртую. Разворачиваюсь на каблуках потёртых сапожек со звёздочками, выше которых только коричневые колготки и чёрная юбка. Сама не знаю, как нашла силы сегодня нарядиться. Для кого? Запахиваю плотнее многострадальный коричневый кардиган и направляюсь к выходу из столовой. Есть дела поважнее. Сажусь на перекрёстный диван — я не брезглива, тем более в это время там никого нет — и достаю из потрёпанной сумки сигареты и старую тетрадь. Перелистываю. «Какие глаза…», «Вот бы хоть раз посмотрел…», «Урод прислал пару сотен долларов, будто здесь можно ими воспользоваться. Очередной плевок в лицо». Добавляю новую запись: «Я натворила глупостей. Нет, это сделал Сфинкс! Да, это всё он. Теперь я знаю, как Стервятник смотрит близко, чем пахнет, как звучит его голос и как подрагивает указательный палец под тяжестью колец…» Меня прерывают. Зеленоглазый хитрый кот садится рядом, развернувшись вполоборота, и мурлычет строгим голосом: — Почему опять не на завтраке, Спичка? Спичка… Только он до сих пор зовёт меня так. — Тошнит. Не стоило трогать ту бутылку с оранжевой бурдой. Я хмурюсь, тереблю страницу жёлтыми пальцами. — Судя по лицу, я снова во всём виноват. Но неужели тебе не понравилось? Я откидываю голову на спинку, волосы сливаются с потрёпанным дерматином, поворачиваю к нему голову: — Ты нарушил мои границы, Кузнечик. Благими намерениями… не мне тебе рассказывать. — Я вздохнула и зажмурилась — не знаю, что теперь будет. — Границы, говоришь… — Он склонил голову в ответ, и его голос стал тише, доверительнее. — Знаешь, Спичка, границы бывают разными. Иногда их надо потревожить, чтобы вспыхнуло восстание, сопротивление, огонь. Ребёнок, не получивший в детстве тепла, в будущем сожжёт деревню. Но когда никто не получил его, может, та, кто получила его хоть немного — научит пользоваться огнём ближнего, что рискует замёрзнуть в поисках тепла. — О ком ты говоришь, зеленоглазый? Он пожал плечами и встал с дивана, ответил уже вполоборота: — Ни о ком. Может, просто неудобная услуга за неудобную услугу. — Но тебе понравилось! Я видела! — Тянусь вперёд и роняю всё, что есть на коленях, возмущаясь ему вслед, хватаюсь за голову и сдерживаюсь, чтобы не вскрикнуть. — Тебе тоже. Я видел. Только и говорит он, удаляясь чертовски грациозной и непринуждённой походкой. Я подняла свои вещи — момент для откровений был и восполнен и упущен, захотелось выйти на холодное крыльцо и выкурить утреннюю сигарету. Когда бычок непонятной контрабанды уже дотлевал меж пальцев, дверь скрипуче распахнулась, и мой позвоночник снова пересчитался, как на линейке. Я замерла, не поворачиваясь. Он, в зеленом котелке на манер гангстеров 80-ых, или Святого Патрика, тихо закрыл за собой дверь и встал чуть позади. — Болит? — Что болит? — От неожиданности я повернулась, и глаза болезненной нитью повернулись вслед за черепом. Лицо его было более уставшее, чем обычно, посеревшее, какое-то отрешённое. — Голова. Обычно не имею интереса вмешиваться в чужие дела, но вчера ты была со мной, и бутылку схватила ту по моему недосмотру. — Ох, — я вздохнула, вытянув последнее из несчастного бычка и швырнув его за крыльцо. — Ну, болит. — Съешь это, полегчает. — Он достаёт руку из кармана и протягивает несколько листьев неизвестного вида. — Поможет. Я смеюсь с иронией, морщась: — Сам съешь. Ты первый. — Смех мой почему-то звучит совсем беспечно, укрывая под собой мандраж вымотанной физической оболочки. Его светлые волосы треплются на ветру из-под хвоста, на губах печаль и вина, жилет и рубашка под ним едва прикрывают тонкую, кривую шею. Да и я не лучше, с покрасневшими ключицами и синими пальцами. Мы смотрим друг на друга. Я — с вызовом и сумасшествием. Он — усталостью и напряжением. Опирается на свою трость, но не позволяет себе трястись на ветру. — Не съем, — говорит он, щурясь и кривя губы в улыбке. — Но разжую, мне не привыкать. Он закидывает листья в рот и жуёт, медленно, закрыв глаза и расслабившись, откинув голову на казённую коричневую дверь. Его шея белая, с ярко выраженным кадыком, жёлто-золотистая рубашка из-под жилетки, три ключика в правом ухе, два золотых — в левом. Я засматриваюсь. Он возвращается ко мне и приоткрывает рот, чтобы поделиться пережёванным противоядием, как Папа птиц. Рывком я оказываюсь у его губ и целую. Они сухие, грубые, тонкие — за ними мята и трава, смесь снадобья, что птица приготовил лично. Чем-то похоже на егермейстер, который настояли на полыни. Язык сладкий, мягкий. Я обхватываю Вожака за шею. Начинается снегопад, кажется. Большие, утяжелённые кольцами руки осторожно и медленно ложатся на мою поясницу, словно крылья огромной птицы, защищая от холодного ветра, но не позволяя улететь. Идёт снег, медленно и густо, будто укрывая нас белой тишиной, а снежинки тают в его волосах и на моих щеках. Голова перестала болеть, мысли растаяли, оставив только первобытный момент. Мне хочется запустить пальцы в его волосы, но резинка затянута слишком туго, поэтому я несмело глажу затылок, касаясь кончиков прядей. Наши языки смешивают противоядие от боли, ноги становятся ватными, и я инстинктивно прижимаюсь ближе. Он отвечает, опускает голову, слегка отстраняясь, сглатывает, облизывая зеленоватые от трав губы, и смотрит совсем непривычным взглядом — хитрым, озорным, смелым. Он снова притягивает меня ближе, настолько, что даже через одежду ребро к ребру становится больно, и целует, словно хочет поглотить, растворить меня в себе, выжать до последней капли и уничтожить. Я касаюсь его лица, глажу скулы, стараясь запомнить каждое мгновение. Мыслей в голове не остаётся, только снег, тепло его губ и тяжесть рук на моей спине. Когда мы отстраняемся друг от друга, он не спешит отпустить меня, но вид его растерян: — Точно не холодно? — спрашивает он, будто я уже успела ответить, что нет. Я нахожу в себе силы и выставляю между нами руки. Жарко. От контраста покрываюсь мурашками, не я одна. Он смотрит в глаза: стыло, жёлто, вопросительно. — Сигарету? — нахожусь я и улыбаюсь. — Пожалуй, — говорит он. Мы курим, пока снег обнимает крыльцо, его рука легко находит моё предплечье и обхватывает со спины. Я смотрю на его профиль: уже не растерянный, но беспечный, как ребёнок. Вот-вот и натворит делов. И я завораживаюсь этим видом. Сердце щёлкает, как поломанная зажигалка, пытаясь добыть здравый смысл, но получается только красивый скрежет.