Часть 5 На костях

18+ интимная сцена __________________________________________________________________________ Стервятник Мы оказались почти сцеплены, сидя на полу палатки — моя спина к стенке, она — между моими ногами, скользнув ближе, пока наши тела не соприкоснулись всем возможным. Она тянулась, я подавался навстречу. Мои ладони легли ей на талию, чувствуя, как тонкая ткань платья мнётся под пальцами — тёплая и податливая, хоть и чистая синтетика. Мы целовались тяжело, открыто, без игры. Языки сталкивались, замирали, двигались снова. Слюна тянулась, не успевая подсохнуть. Процесс отхода от органик-трипа смазывал мои движения, но дополнял всю картину — я не воспринимал происходящее рассудком. Только дышал урывками между влажными поцелуями, спускался, задыхаясь, ниже — к шее, к каждому сантиметру с излишком, вырывая вздохи и касания к моим волосам. Её дыхание, её непреднамеренные движения, горячее тело, тянущееся ближе — всё это распаляло. Она откидывала голову, когда я всасывался в её шею — тонкую, белую, как фарфор. Её волосы струились, оглаживая мои пальцы, тыльную сторону ладони, которой я держал её за спину. Хотелось ниже — и я опускался. Открытое платье позволяло. Руками я добрался до поясницы, подтянул ткань вверх, коснулся ягодиц. Губами — в ложбинку между грудей, провёл языком, уже не вспоминая о стыде или приличии. Я вдруг понял, кто из нас первым заметил это платье. Кто задерживал на нём взгляд. И теперь, будто Тень направлял мои руки, давил на затылок, заставляя склониться ближе к почти обнажённым розовым соскам. Я не сопротивлялся. Ни ей. Ни себе. Ни ему — если он вообще ещё был где-то рядом. Я согнул пальцы, обхватывая её голую лодыжку — тонкокостную, с шероховатой кожей, будто в броне. Провёл ладонью неспешно — и, сжавшись, сделал рывок: перекинул её ногу через своё бедро, подтягивая на себя. Она легко, будто давно собиралась, оседлала меня сверху. Присела близко, почти вплотную. — Сдаёшься? — прошептала она. Я переместил руки на её бёдра и сжал, большими пальцами очерчивая внутреннюю сторону, по самым выпуклым, нежным участкам. Продышавшись ей в плечо, влажно шаря по коже губами, я поднял глаза — нос к носу. Её — маленький, вздёрнутый, с чуть широкими крыльями, и мой — горбатый, тонкий — встретились кончиками. — Решил, — голос дрогнул, сорвавшись на вздохе, как капля пота со лба. — Нужны ещё пояснения сейчас? Или сегодня может стоить того… — Чтобы настало завтра, — перебила она. И поцеловала снова — глубоко, жадно, обнимая за шею, скользя вдоль моего тела, будто так и было задумано: плавно, сексуально, голодно. Она расстёгивала пуговицы на моей рубашке, скользя ниже — к ширинке. Мой твёрдый член упирался в пряжку ремня, а её влагу не останавливала ткань белья. Мы размазывали смазку по ткани, делая движения всё более плавными. Напряжение сводило ноги до колен и низ живота, будоражило нетрезвую голову — хотелось снять с неё всё до костей, оказаться внутри и прорасти. Гарь Я накрыла ладонью его худую грудь, ведя ниже — туда, где соприкасались наши животы. Косвенное прикосновение — но от этой косвенности прошибало, будто током. Его дыхание срывалось, и моё становилось всё рваней. Жар поднимался снизу вверх, выжигая. Он приподнялся, подхватил меня за бёдра и одним резким движением притянул ближе. Я вскрикнула — скорее от неожиданности, чем от боли — и оседлала его, обвивая талию ногами, прижимаясь всем телом. Мы запутались в одежде и конечностях, но теперь были именно там, где должны. Его спина упиралась в табуретку у стены палатки, а мои ладони скользили по его плечам, держась, как за поручни. Я двигалась — неуверенно, прерывисто, но с отчаянной потребностью, которая не требовала идеальности. Его руки крепко держали меня за бёдра, пальцы впивались в самую нежную кожу с внутренней стороны, направляя. Он задыхался мне в плечо, губами шаря по коже, и я вздрагивала, когда его зубы цепляли край платья или просто оставляли след. Я снова откинула голову — и он поймал момент, вцепился в мою грудь, будто именно она вела нас к завершению. Всё происходило шумно, сбивчиво — скрип ткани, влажные звуки касаний. Мы не искали красоты. Мы проживали её. Я застонала — низко, хрипло, пряча лицо в его волосы и двигалась сильнее, порывисто — несколько почти болезненных толчков, сбиваясь с ритма, но в этом было что-то абсолютно живое. Его всхлип сорвался прямо мне в грудь, дрожащим высоким шепотом. Всё слилось: мой смех, его дыхание, палатка, воздух — как будто внутри нас обоих что-то надорвалось, чтобы соединиться заново. — Ты меня задушишь, — хрипло выдохнул он, всё ещё пытаясь вместе со мной отдышаться. Ему, похоже, это давалось тяжелее. — И-извини, — пролепетала я, сползая с него и усаживаясь у противоположной брезентовой стены. Смех всё ещё подёргивал грудную клетку, особенно когда я увидела, во что мы превратили палатку: гирлянда обвалилась, бутылки, ещё недавно стоявшие у Стервятника, разлетелись по углам. Он выглядел так, будто сорвался с высоты и решил не тормозить: полураздетый, покусанный, растрёпанный, раскрасневшийся сквозь свой вечный траур. Я прикрыла грудь рукой, ойкнула, поправляя платье. Он бросил взгляд на меня — и расхохотался. Скрипуче, надрывно. Словно увидел во мне отражение самого себя: сумасшедшего, шагнувшего за край, не расправив крыльев. Какое-то время мы молча поправляли одежду и все вокруг — иногда поглядывая друг на друга и стукаясь локтями, а потом закурили. Лицо Стервятника снова стало обычным — непроницаемо-вежливым. Только прищур и напряжённые желваки выдавали, что, скорее всего, его нога снова болит. Теперь от перенапряжения. Чёрт... Нам нужно быть осторожнее в следующий раз. Следующий раз. — Стервятник? — Ага, — кивнул он, густо затягиваясь сигаретой. — Я хочу быть с тобой. Я сказала это спокойно. Уверенно. Бессмысленно было играть в игры. Бессмысленно — убегать или тихо течь слюной по таинственной птице, которая, как оказалось, может отвечать взаимностью. Он вовсе не тот, кто переспит один раз и исчезнет. Его вообще сложно чем-то заинтересовать. Он выдохнул густое облако дыма, которое на пару мгновений заволокло его фигуру, сидящую напротив меня и замер, опустив руку с сигаретой. Я отвела взгляд, уставившись на гирлянду. Цветные огоньки дергались в такт воздуху, цепляясь за нити ткани. Да, определённо, с этим можно что-то придумать. Мои руки сами нашли друг друга за спиной — пальцы нащупали заусенцы на коротко остриженных ногтях. Я старалась не торопить его с ответом, но внутри уже поднимался ком беспокойства. То, что я ему интересна — не значит, что он готов быть рядом. — Я хочу... — начал он, как будто продолжая мои мысли. Потушил сигарету и потянулся к бутылке. Сделал большой глоток мутной жижи — и передал её мне. Я взяла, понюхала: что-то еловое, острое, как полынь, как лёд. Сделала крошечный глоток — и тут же закашлялась. Он тут же потянулся ко мне, не то чтобы обеспокоенно — скорее, привычно, по-своему заботливо — забрал бутылку обратно. Движение было мягкое. Как будто между нами всё ещё происходило что-то — медленное, важное, не проговорённое вслух. — Всё не так просто, Гарь, — сказал он наконец. — И мои желания здесь... не решают. Я — заложник своего положения. Тень самого себя, если тебе угодно. Он выдохнул, тихо, почти с жалостью ко мне и моим чувствам. — Но я хочу. И добавил, уже глядя прямо: — Я больше не буду отталкивать тебя. Но, пожалуйста… ничего не жди. Не строй. Не считай. Если тебе это подходит… если нет — не буду тебя удерживать. Я кивнула, пряча нежность и трепет, что выламывал изнутри ребра и кинула в пепельницу сигарету, что успела истлеть до самых моих пальцев, пока я слушала, как открывался Папа Птиц. В этот момент полог палатки откинулся, и туда заглянул Табаки: — Ну что, голубки, вы уже закончили? — проворчал он недовольно, соскальзывая с мустанга и буквально врываясь в наше уединение. — Может, всё-таки в картишки? А, Гарь? Будешь с нами? Его маленькое смуглое лицо озарила хитрая улыбка. Он окинул взглядом моё платье, раскрасневшиеся в тон ему колени, фыркнул по-звериному, хихикнул — и вернул глаза к моим. Взгляд был воплощением дружелюбия и невинности, будто мы здесь не в карты собрались играть, а читать библейские заветы. Я посмотрела на Стервятника, но он только ухмылялся, наблюдая за разворачивающейся картиной. Кто-то снаружи легонько подтолкнул шакала в спину, и тот юркнул внутрь, отчего мне пришлось сдвинуться ближе к Стервятнику. На самом деле, я едва успела — почти сразу палатка начала наполняться людьми. Кого-то я знала более хорошо, кого-то — только слышала по кличкам. Резко стало неловко за свой внешний вид, но прежде, чем взгляды успели собрать с меня лишнее, Стервятник откуда-то из-под подушек извлёк плед и накинул мне на плечи. Я завернулась в него глубже, словно это могло спрятать и меня, и то, что только что здесь происходило. Следом, как я и подозревала, в палатку вкатился Лорд. Не вошёл, не подполз, а именно вкатился — с тем самым эльфийским достоинством, будто коляска принадлежала не коляснику, а принцу. Он остановился, смерил Табаки взглядом — сухим, как ветер в пустыне, — и тут же отвернулся, будто Шакал был случайной складкой в реальности, мешающей перспективе. — Пихаться у входа — дурной тон, — бросил он, подтягиваясь внутрь. — А ты попробуй не пихаться, когда на входе два параллельных мира, — проворчал Табаки. Но беззлобно. Следом появился Валет — в полурасстёгнутой рубашке, под которой виднелся нелепый след от маркера в форме усов. Он метнул в нашу сторону взгляд, в котором перемешались изумление, интерес и привычная наглая ленца, но ничего не сказал — только устроился поудобнее, как будто всё происходящее уже было частью задуманного спектакля. Кто-то протянул мне кружку — из тонкого металла, с заломом на боку. Я приняла её, не глядя. Вокруг закурили сразу несколько человек, кто-то пнул бутылку, кто-то наступил на чью-то руку. Воздух стремительно густел. Мне казалось, что я слышу дыхание Птицы сквозь всё это — сквозь дым, хихиканье, хлопки, звук струны, случайно задетой тканью. — Ну и ну. Кто-то здесь, похоже, сыграл сольную партию без зрителей? — Табаки снова открыл рот, и на этот раз я закатила глаза так выразительно, что, кажется, на мгновение пригасли гирлянды. Лорд криво скривился, как будто кто-то только что лизнул грязным языком его изнутри. Валет был непроницаем, как всегда, только медленно извлёк из-за спины гитару и провёл пальцами по струнам. — Кто сдаёт? — продолжил Табаки. — Или у нас тут новый вид покера? С раздвое-ением... — он потянул, разводя в воздухе грязными пальцами, будто раздвигая занавески в мозгах. — Я раздам, — сказал Стервятник. Он технично перемешивал в руках колоду, изящно двигая тонкими пальцами, быстро и уверенно — это было целым искусством и мне такое нравилось. Я обнюхала содержимое кружки — как и содержимое бутылки получасом ранее. Пахло терпко, но без подвоха. Настойка Табаки. Вполне безобидная — если не считать, что от неё иногда начинали сниться чужие сны. Я сделала глоток и подумала: ну, удивительнее того, что сегодня уже случилось, меня вряд ли что-то ещё ждёт. Игра длилась несколько часов. Мы смеялись, толкались локтями, кто-то злился, кто-то козырял, как в последний раз. Иногда состав менялся — кто-то выбывал, кто-то возвращался. Я проиграла Табаки своё медное колечко — то самое, которое он, похоже, заприметил ещё при входе, когда окидывал меня тем своим пронзительно-невинным взглядом. Он, конечно, ничего не сказал — просто протянул ладонь, как будто кольцо всегда принадлежало ему. Прекрасная возможность урвать то, что давно хотелось, особенно если играть с человеком, который карты тасует, будто судьбу. В покер я играю редко. А уж в палатке, полной парней, под настойку и лампочки, мигающие в такт сердцебиению — вообще впервые. Плед давно оказался отброшенным куда-то в угол — было душно, липко и жарко, как в перекипевшем компоте. Азарт и то, что плескалось в металлических кружках, захватили всех с головой. Мой вырез больше никого не интересовал: слишком много было других острых углов. А мне до чертиков нравилось погружаться в этот мир Стервятника — быть рядом, непозволительно близко, его компанией. Смотреть на него затуманенного, увлечённого, иногда бросающего на меня короткие взгляды: не слишком ли я пьяна, выгляжу ли довольной. Хотелось обнимать его ещё больше, прижиматься ближе — но игра не позволяла такой вольности. Много ли будет времени впереди, чтобы успеть присытиться прикосновениями? Или он так и останется для меня случайно сбывшейся мечтой? Когда мы вылезли из палатки, уже светало. Воздух был чужим — коридорным, хрустким, как будто кто-то вымел всю ночь и оставил утро в чистом виде — помятом и чурающимся света по углам. Стервятник галантно придержал полог и пропустил меня первой. В другой руке он держал мои вычурные экстравагантные туфли. Он прищурился, осмотрел их в свете окна, склонил голову и хмыкнул, как будто примерял — не обувь, а само решение: — Я провожу тебя. Или можешь остаться у меня, если хочешь. — Хочу, — ответила я просто. Стоя босиком рядом с ним, я опустила подбородок ему на плечо и щекой почувствовала, как он улыбается.