Часть 4 Папины туфли

Всем спасибо, кто кидал в ПБ. Следующая глава наконец-то перейдет к горячему, но, я надеюсь, вы прониклись ими. __________________________________________________________________________ "Вместе с запахом выжженных солнцем полей Тёмной птицею в сердце входит новая осень Ты плетёшь свой венок из траурных лент Из увядших цветов и почерневших колосьев" Флер - Для того, кто умел верить Гарь Русалка легко пихает меня ступнёй, сидя на соседней кровати: — Просыпайся, тебе пора посетить столовую и уроки. Про тебя уже спрашивали, значит, скоро могут за тобой прийти. Говорит спокойно, глядя куда-то в окно и вплетая в волосы очередной колокольчик. Утренние сборы девушек — они такие. Кто-то красится, кто-то лезет в чужие шкафы, кто-то ругается на включённый свет и жёлтые лампочки. А ей ничего не нужно, чтобы переливаться среди толпы — она просто есть. Звенит. Смотрит. Шевелит пальцами, как плавниками в талой воде. Ступня мягкая, в хлопковом носке, но я всё равно переворачиваюсь в другую сторону и тяжело вздыхаю. — Просила же не трогать меня, Ру. — А тебя иначе не добудишься. — Смеётся она, и колокольчики в её волосах перезваниваются друг с другом, будто поддакивают. После быстрого завтрака, когда я набивала своё тело кашей, уговаривая себя не смотреть по сторонам, но тем не менее бросила пару яростных взглядов в сторону бледного, как покойник, Стервятника. Моё тело нестройно выхрамывало по коридору, уносимое течением толпы в сторону классов, когда я вдруг почувствовала — чей-то крючковатый нос уткнулся мне в затылок. На секунду. Я не стала оборачиваться — вся спесь схлопнулась, как пружина. Это не мог быть он: вожаки не передвигаются, как мы. Не торопятся и не толкаются. Бредут себе, как дым — куда угодно и куда угодно зачем. А если в этом "зачем" и есть необходимость — она всегда замаскирована невозмутимостью, чтобы не потревожить воздух в коридорах. Но я почувствовала его запах — холодную смесь шерсти и синтетики, то есть, запах древнего, как Дом, пиджака: моль, пепел, его неизменные мята и полынь. От моли, конечно, но, видимо, помогала слабо — или была приложена слишком поздно, как подорожник к умирающему. Я не обернулась, не ударила в нос, не посмотрела вопрошающе. Кажется, впервые я решила оставить всё как есть. Или просто испугалась, что это действительно он — а это действительно был он, а не случайный Пёс, потерявший нюх и ищущий его в моих немытых волосах. Уроки пролетали быстро — учёба не вызывала у меня проблем. Учиться было легко — всегда так было. Преподаватели любили меня за умение сказать что-то интересное, но не создавать лишней работы и хлопот. Часто мне перепадала возможность эти занятия пропустить — оценки всё равно ставили хорошие. Просто так. — █ █ █ █ █ █ — Сходи за журналом третьей, будь так любезна, милочка... Она потянулась на скрипучем стуле, поглаживая затёкшую шею — вспоминая, что у неё ещё есть тело. Стареющее, но своё, изящное и отмеченное опытом. Может, за это меня и любили — за мой образ мыслить и талант не осуждать просто так. В классе уже минут тридцать стояла тишина — каждая её проживала по-своему: в конспектах, в потолке, в окне, в портретах. У кого на что хватало терпения. Моя спина тут же покрылась мелким потом, и я сама удивилась этому. Как же сильно влияет на меня любое, даже косвенное упоминание Его. Дело просто дрянь. И мне не выпутаться. Буду невозмутимой, насколько возможно. — Хорошо, — сказала я своим обычным голосом и двинулась в сторону кабинета математики. Выйдя из класса, я прошла несколько метров до двери напротив и громко постучала, прежде чем открыть ее и сунуть нос. Стервятник Задание было простое: интеграл из чего-то там. Пишу нечётко, мел осыпается с мерзким скрипом — я стараюсь. Вдобавок громко жую мятную жвачку. Всё ради птенцов: им нужно больше времени, чтобы переписать с доски, и не нужно внимание учителя, которое я охотно на себя перетягиваю. Дыщ-дыщ-жыщ — по двери, покрытой слоящейся краской. — Я войду? Нужен журнал вашей группы, пожалуйста. В шестой кабинет, для... — Бер-ри, — говорит скрипучим, жабьим голосом учительница. Я оборачиваюсь на звук. Ключики перезвякивают в правом ухе при повороте. Смотрю откровенно удивлённо — не успеваю изобразить безразличие. Вот это, наверное, картина: Стою в чёрных брюках и пиджаке, в пол-оборота. В левой руке — мел, пачкающий пальцы, смешиваясь с чёрным лаком на длинных ногтях в неприглядное месиво. Пыльный, зашкрябанный. Волосы распущены, должны лежать полотном по спине — я так надеюсь — и свешиваться передними прядями у лица. Глаза жёлтые. Тонкие губы приоткрыты в равнодушном выражении. Про себя смеюсь. Равнодушным это выражение не выглядит — только если ты из неразумных. Их лицам такое выражение свойственно. Она проходит между парт — почти левитирует. Я слышу её неуместное напевание: ммм... м... м-ммм... — и забываю, зачем вообще стоял здесь. И когда. Вижу перед собой её сбитые чёрные волосы, тёмные глаза с опущенными ресницами, задумчивое лицо — будто она не здесь. Чем она ближе, тем сильнее запах клубники. Сегодня — без примесей, без агрессии. Только свежая клубника, в которую хочется вцепиться зубами и пустить сок. Она становится полубоком, забирает журнал. На ней большая, не по плечу, чёрно-белая клетчатая рубашка, какая-то юбка и колготки со стрелками у туфель — она их даже не удосужилась подмазать бесцветным лаком. Гарь поворачивает голову — всего на пару секунд — и я изо всех сил улыбаюсь. Дружелюбно. Отвлекая от взгляда, что только что скользил по её ногам. Тени не чувствую рядом. Из-под ног уходит земля, и мел падает, беззвучно соприкасаясь с линолеумом. Лоб потеет. Вода проступает сквозь белую присыпку и грим. Хищная птица во мне замирает — пойманная в капкан, на глазах у всех. Любое движение верно. И потому смертельно. Она выкручивает бёдрами, разворачиваясь в мою сторону, и задевает грудью моё плечо — обжигая, оставляя чёрные следы где-то под одеждой. Теперь я чувствую: порох на месте. Просто приглушён — для тех, кому не нужно его слышать. Мягкое, хоть и худое — её плечо. Волосы щекочут, не касаясь. Я нагибаюсь за мелом, и моя голова оказывается позади её юбки. Белое молоко с бежево-красными, уродливыми разводами, прикрытыми вуалью колготок. Она себя не стесняется. Юбка достаточно коротка, чтобы я мог заглянуть под неё на секунду — но я думаю об этом со смехом и омерзением: давно ли меня беспокоят длины юбок, если это не Габи? Или не мои старческие нравоучения, всплывающие в её грязной головке? Смеюсь про себя. Я дописываю интеграл — под тяжёлое дыхание Жабы — и, со звонком, выпроваживаю подопечных из класса. Спустя пару часов я сижу на перекрёстном подоконнике, открыв тугую форточку, и выпускаю в неё тонкие, призрачные струйки дыма. Это не обязательно, но хочется — освежить себя, отрезвить ледяным ветром. Отчиститься от проблемы, которую я чувствую всей половиной своего сердца — она моя. Ведомая мне, но противная, как новый голос в голове. Тень за спиной, как перезвон стеклянного колокольчика сверкает звуками, ловя сквозняк — ему нравится свежий воздух, не так как мне сейчас, но он тоже морщится и прячет кривой нос в мое плечо — между пиджаком и рубашкой, необходимо близко. Я чуть поворачиваю голову в его сторону, затягиваюсь сигаретой — глубоко, влажно. Хочется начать говорить вслух. Обо всём, что произошло. О том, как форточку пришлось отрывать с противосквозняковой прокладкой, приклеенной персоналом. Кто из них — неизвестно, но слишком аккуратно для ящиков, У-ди-ви-тельно — мысленно тяну я. Язвительно. Или мы о них чего-то не знаем, а, Тень? Я втягиваю дым до слёз в уголках глаз. Держу в себе, пока на мертвенных щеках не проступает румянец. Я предаю тебя. — говорю мысленно, не решаясь вслух. — Уже неделю. Каждую третью минуту. Все мысли — о ней. Почему вообще она? Что именно в ней такого? То, что Сфинкс подтолкнул меня? Значит, это могла быть любая другая…Нет. Любая другая не кусает губы, пачкая зубы красной помадой, когда думает. Не перебирает глазами любые механизмы, которые видит — на предмет бреши. Так она и нашла во мне ее. Да, Тень? Прости меня. Я сгибаюсь — со страшной силой фантомно болит нога, и я едва сдерживаюсь, чтобы не скрючиться прямо в коридоре, хромаю до Третьей. Там меня встречают, провожают до кровати. Тень бредет в это раз с запозданием — как будто отдаляется от меня, как будто может. Он не весел и больше не звучит колокольчиком, только глухими шагами ноги и протеза, что слышу только я: Ток-тук... Ток-тук. Достаю синюю коробку. Оттуда — несколько импровизированных приспособлений и то, что наскреб с листьев своего любимого растения. Надо ей и про него рассказать — мысль скользит по трубке и я глушу ее ударом утяжеленной кольцами ладонью по лицу, слыша хруст — это мозги встали на место. Подготавливаю все еще раз и глубоко вдыхаю несколько раз сиреневое марево. Лежу, сложив руки на груди, как покойник. Тень лежит рядом, слева от нас, смакует мои мысли со мной. В тумане… Чувствую шероховатость ткани, неуместно коричневую пуговицу — ее давно пора сменить, чувствую ледяное плечо брата. Чувствую горечь в районе ширинки — ее бедра выглядывающие из-под юбки. Как случайно ткнулся пальцем в петлю ее кардигана на холоде и прикоснулся к мелкой пупырышке — мурашке. Ее силуэт на металлической спинке, покрасневшую от нервных прикосновений ключицу, кончики передних зубов в красном, что хочется облизнуть. Теряюсь в болезненном желании, вдавливаю голову в подушку — сегодня Тень рядом, я бы мог попытаться прыгнуть или просто ждать, когда вынесет, но вместо Изнанки меня выносит на берег — меня, большого, с надутым животом. Вот-вот и брызну наружу всем, что внутри. Не выдерживаю и подскакиваю, спотыкаюсь о коробку, тяну себя за пиджак и теряю его позади, птичий шепот и фиолетовый вечерний цвет спальни вызывают рвоту, что для меня абсолютно нетипично. Вываливаюсь за дверь спальни, за каждым шагом ожидая, что следующий будет не здесь, но этого не происходит. Гарь Мы просидели с девочками до позднего вечера, перебирая вещи и перешивая их под каждую — у кого что есть: нитки, ленты, обрезки тканей, цепи, кольца и — настоящая редкость и ценность — шипы на клёпках. Они передаются от вещи к вещи, от одной заинтересованной личности к другой, такой же жадной до выразительности. Выглядеть интересно в ограниченном пространстве — это испытание и настоящее наслаждение для тех, кто ищет. Я инкрустировала свои туфли на каблуках — чёрные, бархатные — парой шипов на носах и лентами, обвивающими лодыжки. Мне и в голову не приходило прятать шрамы. Там, где мы живём, это не нужно. У Габи я одолжила красное платье, которое, к счастью, прикрывало попу даже на каблуках. На ноги — ничего, никаких колготок. Голова, наконец, была вымыта: я приняла холодный душ с клубничным гелем, нанесла немного макияжа — жирные стрелки сурьмой и красную помаду. Покрутилась перед теми, кто ещё оставался в комнате. Русалки и Рыжей, конечно, не было — им такое неинтересно. У них были дела поважнее, может, даже — без одежды. Я выскользнула из комнаты. Пройдя несколько коридоров, всё ещё успевая до отбоя, я столкнулась с редким, но любопытным персонажем: — Привет, красотка. Провожу тебя? Куда направляешься? В Третью, конечно! — воскликнул он, подняв палец; очки немного подпрыгнули на веснушчатом лице. — Только он ведь не там, тот, кого ты хочешь впечатлить своим... Извини, но ты вообще в курсе...? Мы шли бок о бок, и мне внезапно захотелось как следует врезать ему по лицу. За Габи, за мысли, за его самоуверенность. За то, что он будто знал, кого я ищу — Хромоногую Птицу. Но я ограничилась тем, что резко остановилась и бросила на него злой взгляд — самый дерзкий из тех, что был в моём арсенале: — Тебе бы лучше... Свет в коридоре внезапно погас. — Блядь, — закончила я свою фразу. — Это я-то блядь?! — донёсся до меня визгливый, полный пафоса возглас. Я почти физически почувствовала, как он встрепенулся. Конечно, я не хотела его обидеть. Но он мог выглядеть до смерти обиженным — даже в темноте. В этот момент — в тишине, наполненной шепотами, скрипами и приглушёнными смешками — я услышала хромые полушаги, сопровождаемые стуком трости. — Ты, Рыжий, случайно не ошибся адресатом? Вежливый, высокий голос. Он оказался прямо передо мной. И как он вообще ориентируется в такой темноте? Он прервал нашу шуточно-нравоучительную перепалку, и мне даже стало немного жаль — он не увидел мой наряд. А я старалась. Может, тогда он бы не задавал Рыжему такие глупые вопросы. Потому что в целом — он был прав. Но в частностях — абсолютно ошибался. Я шагнула навстречу темноте, нащупывая рукой талию, обнажённую — единственно окружённую чёрной рубашкой. Птичья лапа уверенно, но неспешно притянула меня к себе. — Ой, да завязывай, дружище. Я как раз её к тебе провожал. Развлекал своей персоналити! — вмешался Рыжий. — Благодарю, Рыжий, — произнёс Стервятник. Но голос его прозвучал как-то мутно, медленно. Затем он развернулся, утягивая меня за собой и ведя к единственному яркому пятну в чёрном коридоре — не считая окон. Глаза привыкали к темноте, но я так и не успела разглядеть физиономию Рыжего, зато могла очень близко рассмотреть Птицу. Ярким пятном была палатка — полная гирлянд, что стучали по глазам своими изменчивыми огнями. Новым годом там и не пахло — только угаром. Может, крупным проигрышем всего, что у тебя есть. А может — крупным выигрышем того, чего ты никогда не смог бы возыметь. Я бы лучше сменила их на множество лампочек тёплого света… Я даже уже успела придумать, где достать маленькие лампочки и цоколи, где нарвать проводов. Всё это — параллельно, бесстыдно разглядывая обожаемый (я уже честно в этом себе призналась) профиль. Рубашка смята, верхние пуговицы расстёгнуты, волосы растрёпаны на затылке и беспорядочно лежат на плечах. Сегодня он — тёплый, раскрасневшийся. Рядом с ним — немного морозно. Мурашково. — Зачем сюда пришла, банши? — хрипло и устало спросил он. — Я… кто? — не найдясь ни в одной причине, кроме как просто увидеть его, прошептала я. Он расплылся в непривычной, сомкнутой улыбке — без зубов, почти Тенью. И отворил полог палатки, приглашая меня внутрь. На каблуках, да ещё в коротком платье, это оказалось не так-то просто, но он учтиво прикрыл меня пологом, как только я опустилась на колени и потянулась вперёд. Яркость и переменчивость огней жгли глаза, воздуха не хватало, но, к счастью, пока внутри никого не было. Я знала про картёжников совсем немного — только по слухам. Но могла поклясться: либо это удивительная случайность, либо палатку разложили пораньше, для особых гостей. Кое-как устроившись у одной из стен, согнувшись, я уже потянулась было положить подушку себе на колени — но передумала. Он — единственный, кто меня увидит. И он не позволит, чтобы меня увидел кто-то ещё. Бёдра — тощие, но округлые — выглядывали из-под короткого платья, открывая между собой тёмный треугольник, искажённый несоразмерностью, непропорциональностью. Стервятник опустился и нырнул внутрь палатки, как рыба, вернувшаяся в родные воды. Сел напротив меня — звякнули бутылки, задетые его бедром. И только тогда я поняла, что именно не так: его взгляд. Обычно стылый и цепкий, теперь он весело плавал, скользя с огоньков гирлянд на моё лицо, декольте, выше и ниже — но не позволяя себе лишнего. — Доверишься мне сегодня? Или снова выберешь сама? — спросил он с лёгкой издёвкой, потянувшись за бутылками справа от себя, напоминая о моей недавней беспечности. — Хуже, — ответила я. А потом, выдержав паузу, добавила: — Посмотри на меня. Нет, не так. Осмотри меня. Я вытянула из-под себя ноги, стянула экстравагантные туфли в стиле Папы Стервятника и отставила их куда-то в угол, сверкнув на мгновение чёрным бельём. Уложила ноги на его бедро. Он не сопротивлялся. Ни малейшего протеста. Вместо этого, повертев в руках две бутылки, он выбрал синюю, отвинтил крышку левой рукой и припал к ней, не отводя от меня взгляда. Сделал несколько глубоких глотков — и склонился вперёд. Он смотрел прямо в глаза, хоть и, очевидно, ничего не упустил — да и было на что посмотреть, но взгляд был с вызовом. — Знаешь ли ты, на что идёшь и что творишь? — сказал он хрипло, срываясь на высокие ноты. — Или то просто пубертатное желание возыметь пресыщение телом? Я отчего-то громко рассмеялась. Так непривычно было слышать такое от бесконечно строгого и сдержанного вожака Третьей. Он сжался, сжимаясь в стены палатки и сделал еще один глубокий глоток — уже на меня не глядя. Инстинктивно, я подтянулась к нему, соприкасаясь бедрами. Мои ноги всё ещё лежали на его, слегка скользя при движениях. Глядя ему в глаза я взяла бутылку из его рук и сделала три глубоких глотка, понятия не имея, куда и к чему меня это приведет. К большой беде или нелепости, а, может, к самой важной ночи между нами. Обняв руками его рёбра — ощетинившиеся неловкостью и раненостью — как теплыми крыльями, я прижала его к себе и поцеловала в губы. Передала кислоту напитка, смешивая её с влажностью, пока он, наконец, неловко не ответил, прижимая меня к себе правой рукой, которую уложил мне на спину. Одна его ладонь — вся моя грудная клетка. И меня сжало, свело, будто пережало изнутри. Вместе с этим кислым, мокрым поцелуем, пока огни палатки плыли где-то вне, не смея потревожить эту зыбкую смесь страсти, страха и самозабвенности. __________________________________________________________________________ Всех кто читает с наступившим первым апреля. Надеюсь, у вас оно без мерзких шуток. Пусть будут только глупые и хорошие!