Глава 3. Часть 14 "Живое оружие"

Прошло пару недель. Бесчисленное количество глухих, выматывающих дней, каждый из которых Лэйн вырезала на холодном камне стены, будто высекала себе доказательство: я всё ещё здесь. Я держусь. Ворон не появлялся. С тех пор, как он в последний раз вышел, бросив свои последние язвительные слова, его не было. Ни тени, ни взгляда, ни ледяного голоса, разрывающего тишину. И всё же… Он был. Она это знала так же точно, как знала, что кровь у неё всё ещё тёплая, что разум не тронут бредом, несмотря на одиночество и гнетущие стены. Иногда она ловила едва ощутимый запах — неуловимый, будто бы выдуманный, но слишком знакомый. Иногда слышала глухой звук шагов, таких мягких, что по спине ползли мурашки. Это были не охранники. Это был он. Он просто не входил. Он наблюдал. И это бесило больше, чем если бы он снова принялся ломать её словами. Потому что в молчании было что-то жуткое. Но Ворон был не единственным. Почти сразу она заметила, как вокруг её камеры стали чаще появляться другие. Подчинённые. Солдаты. Те, кто, должно быть, считал себя выше неё, раз она теперь была “в низах”. Те, кто смотрел сквозь решётки с этим липким, изучающим интересом. Не по приказу. По своей инициативе. Сначала просто проходили мимо, медлили. Обменивались взглядами, шептались. Потом стали смеяться. Громче, увереннее. Голоса всё чаще задерживались у дверей. Лэйн делала вид, что не замечает. Но слышала всё. Она уже не сидела — напряжённо стояла у дальней стены, будто готовилась встретить бурю. Весь день сердце било ровно, но к вечеру она почувствовала: что-то должно случиться. И случилось. — Завтра его не будет. На сутки, — хмыкнул один. Голос был мерзкий, с хрипотцой, будто всю жизнь курил что-то гнилое. — Точно? — другой. Моложе. — Сам говорил. Отбывает. — А значит… — И тишина. Грязная, омерзительная пауза. — Значит, можно будет развлечься. — Главное — по-тихому. — А то, что, он не узнает? Да она даже не встанет потом, чтобы пожаловаться. Смех. Как будто ножом по ржавому железу. Глухие, порочные слова о том, что они с ней сделают. Кто начнёт. Кто будет держать. Кто заставит молчать. Фантазии, перемешанные с насмешками, с мерзкой уверенностью, что никто им не помешает. Всё внутри Лэйн сперва сжалось. Груди коснулся холод. Настоящий страх. На долю секунды. А потом — что-то резко оборвалось. Как хрустнуло внутри. Как будто страх сгорел, выжженный чем-то другим. Чистым, как остриё клинка. Гнев. Он наполнил её грудь, гремел в ушах, стучал под рёбрами, но она не сдвинулась ни на миллиметр. Стояла, молчала, сдерживала дыхание, а сама чувствовала: мышцы натянулись как струны, каждая клетка тела превратилась в камень. Не дрожала. Не плакала. Не отворачивалась. Она считала. Каждое слово. Каждую мерзкую фразу. Каждого ублюдка. Попробуйте. Она не знала, чем. Не знала, как. Но она клянётся — даже если у неё не будет ни шанса, она заставит запомнить. Заставит пожалеть. И уж точно никому не позволит думать, что она — вещь. Она была оружием. И они просто забыли, что острые лезвия не всегда сверкают при свете. А если Ворон и правда отбудет… Это будет их ошибка. Лэйн села на пол, не сводя глаз с решётки, будто уже знала, что за ней придут. Что они постучатся. Но в голове её звучало другое: Я обещала Каину. Я обещала, что вернусь. Он ждёт. Он, наверное, сходит с ума. Он ищет. Я знаю его. Он не сдастся. И она тоже не сдастся. Когда голоса затихли и шаги растворились в коридоре, Лэйн осталась в гробовой тишине. Долго сидела, не моргая, всё ещё будто слыша в ушах их смех. Рот пересох. Пальцы медленно сжались в кулаки. И не дрогнули. Всё. Теперь не просто возможно. Теперь необходимо. Она не знала, когда именно они решат прийти. Завтра утром? Ночью? Или через пару дней? Но если Ворон действительно отбывает, если те твари действительно решат, что остались одни… Значит, у неё будет единственный шанс. Не выжить — дать отпор. Она встала. Тени от решётки падали на пол, длинные и узкие, будто щупальца. Но она двигалась, как будто всё ещё была свободной. Как будто не стены держат её, а она — их. На столе — ничего. Каменная, серая поверхность, такая же бесполезная, как и всё остальное здесь. Кровать — жёсткая рама, худой матрас, в котором больше холода, чем комфорта. Но у неё всё-таки было одно. Одна вещь, которую он же и оставил, сам того не подозревая. Лэйн медленно опустилась на колени, просунула руку под кровать и ощупала холодный каменный пол. Пальцы заскользили по пыли… И наткнулись на острое. Она достала его — сдерживая дрожь, будто поднимала артефакт. Крохотный, тонкий осколок стекла. Один из тех, что остались после того, как Ворон с глухим злым хрустом швырнул кружку — в тот день, когда её молчание довело его до бешенства. Они не убрали всё. Видимо, не заметили. Или не посчитали угрозой. А зря. Она держала его в ладони, прикрыв пальцы уголком наволочки. Остриё поймало тусклый свет. Прозрачный, как лёд. С зазубринами по краям. Но всё ещё резал. И не хуже ножа. Им можно было ткнуть в шею. В глаз. В пах. В любого из них. Она смотрела на осколок, и сердце било не страх, а решимость. Они забыли, что даже осколок становится оружием, если он в правильных руках. А у неё были очень правильные руки. Сейчас. Она выдохнула, аккуратно завернула стекло в угол простыни. Второй осколок, поменьше, она прятала за ножкой стола, третий — в складках матраса. Ничего не говорило, что это будет честная схватка. Но честность — привилегия свободных. У неё была только воля. И клятва. Она снова села. Не ложилась — нет. Она давно перестала верить в безопасный сон. Просто смотрела в темноту, чуть склонив голову, как охотник в засаде. Каждый звук. Каждая тень. Они думали, что она сломается. Они думали, что она просто девчонка. Но они забыли: у неё есть, за кого бороться. И если они войдут — она будет не пленницей. Она будет клинком.

***

Они пришли на следующий вечер. Четверо. Лэйн услышала шаги раньше, чем они подошли к камере. Пульс застучал в висках. Она стояла в углу, спиной к стене, с зажатыми в руке двумя тонкими осколками стекла — один был спрятан в рукаве, другой в ладони. Знала, что долго не продержится, но выбора не было. Они открыли дверь, и один из них шагнул вперёд. Он усмехнулся — от него просквозил запах гнилого дыхания и дешёвого табака. — Ну здравствуй, пташка, — сказал он. — Ворон знает, что вы пришли? — её голос был тихим, почти шепотом, но в нём звенела сталь. — Ворон? — засмеялся второй. — Он сегодня далеко. А ты — здесь. Они рванулись к ней одновременно. Лэйн метнулась вбок, резко ударила одного в шею осколком — не глубоко, но кровь пошла. Он заорал и отшатнулся. Второй схватил её за руку, но она вывернулась, со всей силы вонзив второй осколок в его плечо. Он застонал, отпуская её. Третий повалил её на пол, ударил кулаком по лицу. Все закружилось, в ушах зазвенело. Она всё равно пыталась вырваться — брыкалась, визжала, кусалась. Четвёртый сжал её руки, прижимая их к полу, и вдруг резко вскрикнул — Лэйн успела вывернуться и садануть его головой в нос. Он выругался, хлынула кровь. — ТЫ, СУКА! — заорал один из них и ударил её ногой в живот. Воздух выбило. Она закашлялась, согнулась, но снова дернулась, пытаясь подняться. В этот момент один из них вытащил нож. Было непонятно — хотел ли он напугать или просто не думал. Он замахнулся, и Лэйн снова попыталась увернуться, но в толчее лезвие прорезало кожу — не на шее, как, возможно, он хотел, а чуть ниже запястья, ближе к внутренней стороне руки. Боль была острая, пульсирующая, сразу полилась кровь — тёмная, густая. Он, похоже, испугался — отшатнулся, глядя, как кровь стекает по её предплечью. Один из других схватил её за волосы, дёрнул, прижимая лицом к полу. — Ты хочешь быть героиней? Думаешь, ты кто, пленница? — прорычал тот, кого она ударила первым. — Ты просто мешок с костями. Ни в чём ты не особенная. Мы могли бы делать с тобой что захотим. Она сплюнула кровь, вскинула голову. Лицо было в ссадинах, губа разбита, левая сторона пульсировала от удара. — Вы боитесь меня, — прошипела она. — Даже вчетвером. Даже с ножами. Жалкие ублюдки. Лэйн вдавили в бетон, пальцы вонзились в тело. Кто-то тяжело дышал у самого уха, матерясь вполголоса, будто наслаждаясь каждой секундой. Её дёрганья только злили — вес сверху усилился, дыхание стало горячее, липкое. — Не дёргайся, сука. Тебе понравится, — прошипел голос, и губы прижались к уху. Следом — резкая боль: он вонзил зубы в хрящ. Лэйн дёрнулась, зажмурилась, стиснула зубы. Кто-то рылся внизу, торопливо, злорадно. Пальцы вцепились в резинку штанов, пытаясь стянуть их. Сердце колотилось в груди, в висках звенело. Она дёрнула ногой — попала. Глухой хруст, грязный мат. Он поднялся, обошёл и схватил её за волосы. Резким движением откинул голову назад — как кукле. Затем ударил. Ладонь хлестнула по щеке, голова резко дёрнулась в сторону. — Грязная тварь, — выдохнул он и, не давая опомниться, ударил её головой об бетон. Всё поплыло. Боль вспыхнула в черепе — резкая, раскалённая. Звук исчез, будто кто-то выключил громкость. В теле — тяжесть, как будто её усыпляли. Она почти не чувствовала ничего, кроме холода, добравшегося до бёдер. Штаны были уже где-то ниже колен. Пол — сырой, грязный. Глаза налились свинцом. Сознание стягивало в темноту.

***

Он не должен был возвращаться сегодня. Но кое-что тревожило его с самого утра — смутное беспокойство, не отпускавшее даже вдалеке от комплекса. Нечто неуловимое, как ускользающая нота на концах пальцев. Инстинкт, отточенный столетиями, ворочался внутри, зарывался под кожу. Он не задавал себе вопросов. Камеры. Они должны были дать ответы. Он вошёл в коридор подземного уровня быстро, почти бесшумно. Звук шагов — чужих — разносился эхом, как сигнал тревоги. Их было несколько. Ворон замер, прислушиваясь, и что-то в этом ритме… гневно сорвал с него невидимую завесу сомнений. Он ускорил шаг. Когда добрался до сектора с камерами, дверь в отсек Лэйн была приоткрыта. Это было всё, что нужно было увидеть. Он вошёл в тень. Они не заметили его сразу. Четверо. Один стоял, повернувшись спиной, расстёгивая ремень. Второй — склонившись, сжимал её за волосы. Остальные — рядом, оскалившись, с вытаращенными глазами. Запах — пота, крови, дешёвого табака, липкого возбуждения — вонзился в ноздри. Он чувствовал, как гнев, медленный и тяжёлый, начинает подниматься, как прилив, накрывая всё. И всё же он не издал ни звука. Просто шагнул вперёд и взял первого за затылок. Глухой хруст. Позвонки разлетелись, как хрупкие орехи. Тело рухнуло, словно мешок с отбросами. Остальные обернулись, с визгом. Один успел поднять нож. Другой даже пытался вытащить пистолет. Глупо. Медленно. Ворон двигался бесшумно, почти грациозно. Он вонзил пальцы в грудную клетку второго — глубоко, с точностью хирурга. Кровь ударила фонтаном. Мужчина упал, захлёбываясь и скуля, будто щенок. Третий бросился бежать. Ошибка. Ворон шагнул вперёд и бросил нож — без размашистого жеста, без усилия. Лезвие вошло в шею, как в масло. Тот захрипел, упал на колени. А потом Ворон оказался рядом и забил его ногой в пол. Последний остался жив. Пока что. Он стоял, застыв, выронив ремень. Трясся. Ворон подошёл медленно, с ледяным спокойствием. Упавшее тело Лэйн лежало рядом — её волосы слиплись от крови, одна штанина почти сползла. Глаза были прикрыты. Он не знал, в сознании ли она. Он наклонился — и взял последнего за подбородок. Мягко, почти заботливо. — Ты… — начал тот, дрожа. — Я не знал… Мы думали, тебя не будет… Ворон посмотрел ему в глаза. И заговорил впервые. — Ты прикоснулся к невольнице, нарушив приказ. Слова были произнесены почти с нежностью. Но за ними стояла бездна. — Мы не знали… Она… сопротивлялась… — Ты разорвал мою вещь, — продолжил Ворон, не отрывая взгляда. — Оскорбил мою власть. И, что хуже всего… — он улыбнулся медленно, — …разбудил во мне любопытство. Он выпрямился. — Убивать тебя — слишком просто. Он развернулся. Соседняя дверь щёлкнула. В ней — холодная комната. Стены — сталь. Крючья. Инструменты. — Принеси его туда. Живым, — приказал он двум охранникам, появившимся мгновенно, словно материализовавшись из тени. Он снова посмотрел на Лэйн. Подошёл. Присел на корточки. Провёл пальцами по её щеке. Кровь. Ссадины. Она дышала. Сопротивлялась. Даже в таком состоянии — упрямая, цепляющаяся за жизнь, словно это — всё, что у неё осталось. Он чувствовал, как внутри всё гудит — ярость, восхищение, голод. Он наклонился к её уху. — Они больше не тронут тебя, — прошептал. — Я заберу у них всё. А ты… Он провёл пальцем по рассечённой коже на руке, а после поднял её осторожно. Как куклу. И, не оборачиваясь, вышел из камеры. Он унёс её в темноту. Камеры отследили каждый его шаг, но никто не осмелился заговорить. Ни один охранник не приблизился, не спросил, что с ней. Все знали: сейчас — не время и не место. Он отнёс Лэйн в свою комнату. Не ту, что предназначалась для наблюдения или допросов, а ту, что пряталась за тремя уровнями безопасности. Просторную, строгую, обесцвеченную, с матовыми поверхностями, металлическими стенами и мягким светом, падающим с потолка. Там было удивительно чисто. Холодно. Без запахов. Без намёка на человечность. Он опустил её на узкую кровать и сел рядом. Несколько секунд просто смотрел на неё. Лицо Лэйн было разбито, губа распухла, кожа бледная, местами в крови и грязи. Он провёл пальцами по её виску, отодвигая прядь волос. Она не реагировала. Он знал, что она не в отключке. Сознание дрожало где-то под поверхностью, как подлёдная вода. Он слышал её дыхание — прерывистое, ослабленное, но цепкое. Она была здесь. Он наклонился и прошептал: — Лэйн. Никакой реакции. Он нажал кнопку на панели рядом с кроватью — из стены выдвинулся ящик с медицинскими принадлежностями. Он умел обращаться с телами. Знал, где резать, где шить, где касаться, чтобы не убить, а пробудить. Он вымыл руки. Снял перчатки. Присел ближе. Капнул что-то на ватку, коснулся пореза на руке — та вздрогнула. Почти незаметно. Но он увидел. Пульс на шее подскочил. Значит — чувствует. — Ты сильнее, чем я думал, — сказал он медленно, почти мягко, обрабатывая раны. — И куда опаснее. Он остановился, когда добрался до пореза под запястьем. Он был глубокий, но не смертельный. Он не допустит, чтобы она умерла от рук таких, ублюдков. Если кто-то и должен был её сломать — то только он. Он достал иглу и нить, взглянул на её лицо. — Это будет больно, — произнёс почти с сожалением. Он начал зашивать рану — точно, хладнокровно. Её веки дрогнули. Ресницы приподнялись. Слабое движение — и он встретил её взгляд. Один глаз мутный, другой — наполненный холодным осознанием. — Привет, — сказал он. Она не ответила. Только смотрела. С ненавистью. С ужасом. Он закончил шов. Отложил иглу. Пальцы снова коснулись её лица, остановились на скуле, где начал вздуваться синяк. — Я должен был быть рядом, — произнёс он тихо. Молчание. Только её дыхание — тяжёлое, надломленное. Она попыталась отвернуться, но он перехватил подбородок и удержал. — Смотри на меня, Лэйн. Она смотрела. Словно хотела прожечь взглядом. — Ты жива. Благодаря мне. Она медленно прошептала, почти беззвучно: — Не благодаря… из-за тебя. Он улыбнулся. Безрадостно. Даже с тенью уважения. — Возможно. Он отпустил её подбородок и встал. — Отдыхай. В следующий раз я научу тебя, как выживать, чтобы не приходилось умирать, — добавил он. — И если ты ещё раз подвергнешь себя такой угрозе — я сломаю тебе ноги. Чтобы больше не бегала. Он направился к двери. Но остановился. — И Лэйн, — бросил он через плечо. — То куда ты отправишься, будет гораздо хуже сегодняшнего. Дверь закрылась бесшумно. А она осталась лежать — среди ледяного холода и пульсации в швах. Разговор происходит через несколько часов. Лэйн пришла в себя, но тело всё ещё болит. На ней — чистая одежда, слишком большая, скорее всего мужская. Она сидит на кровати, облокотившись на стену. Комната пуста, только тишина и свет, мягкий, ровный. Когда дверь открывается, он входит спокойно, без угрозы, но в нём всё равно чувствуется вес, гнетущий и неоспоримый. Он несет поднос — воду, еду, аптечку. Садится напротив. Между ними — молчание, как остриё ножа. — Ты еле дышала, — первым заговорил он. Голос всё тот же: холодный, рассудительный, но сейчас в нём слышался оттенок чего-то… личного. — Знаешь, что было самое странное? Лэйн не отвечает. Смотрит на него, прищурившись. Осторожно. Недоверчиво. Но молчит. — Я чувствовал страх, — продолжил он, опираясь локтями на колени. — Не за себя. За тебя. Почти… паника. Смешно, да? — Не смешно, — хрипло произнесла она. — Страшно. Он кивнул. — Да. Страшно. Он смотрел в пол, будто что-то вспоминал, недоступное ей. — Когда-то я думал, что знаю, что такое ужас. — Он провёл пальцами по столу, будто проверяя его текстуру. — Думал, что хуже нас, бессмертных, не бывает. Мы… — он усмехнулся. — Мы не стареем, не умираем. Не боимся, не сочувствуем. Так я думал. Особенно после Cadere. Она вздрогнула при этом слове. — Это… не просто база. Это фабрика. Завод по расчеловечиванию. Мы для них расходный материал. Смотрели, сколько боли нужно, чтобы сломать психику. Сколько можно сжечь, отрезать, вырвать — прежде чем перестанешь чувствовать. Как долго можно варить живое существо в кислоте, чтобы оно всё ещё был в сознании. Знаешь, сколько раз они меня убивали? Он посмотрел на неё. — Девяносто три. А потом перестали считать. Она молчала. Лицо её побледнело. — Я вышел оттуда с уверенностью: я — чудовище. И все, кто бессмертен, как я, — тоже. Мы — ошибка эволюции. Биологический сбой. Он встал, прошёлся по комнате, потом остановился у стены. — А потом я увидел… их. Людей. Обычных. Таких, как те, что были над тобой сегодня. И понял: мы не самое страшное. Вы — да. Он обернулся, глаза сияли — не злобой, а холодным, ясным презрением. — Люди жрут друг друга, насилуют, предают, убивают — из страха, из алчности, просто так, потому что могут. Без причины. Без необходимости. У нас, у бессмертных, есть хотя бы инстинкт — древний, хищный, но честный. У людей — нет даже этого. Только мерзкое оправдание: я человек. Мне позволено всё. Он вернулся, присел напротив снова. — Я был убеждён, что ты — тоже просто человек. Хрупкая, бесполезная, обречённая. Но ты держалась. До конца. Против четверых. Зная, что не выживешь. У тебя были шансы, если бы ты поддалась — но ты пошла против. Он смотрел ей в глаза. — Ты сломала мне систему. Она прищурилась: — Что ты хочешь этим сказать? — Что я не знаю, кто ты. — Он склонил голову чуть вбок. — Что заставило тебя не сдаться? Против них. Против меня. После Cadere я думал, что знаю предел человеческой стойкости. Но ты… — Я просто не хотела умирать как вещь, — перебила она. — Не от них. И не от тебя. Я не принадлежу никому. Почти.. — последнее слово было едва различимо. Он медленно кивнул. Потом, на удивление тихо, произнёс: — Тогда, возможно, ты одна из нас. Она вскинула брови. — Одна из вас? Он не ответил сразу. — Не по биологии. Не по структуре ДНК. А по сути. По… пустоте внутри. Которая не становится меньше с годами. Только глубже. Он встал снова. Повернулся к ней спиной, затем остановился, глядя в стену. — Они больше не прикоснутся к тебе. Ни один. Даже охранники. Даже мои люди. Ты будешь под наблюдением. Но без цепей. — А ты? Он обернулся. Глаза спокойные, будто застеклённые. — Я хочу понять, кто ты. До конца. Или… пока ты не исчезнешь. — Он посмотрел чуть ниже её лица. — И я хочу, чтобы ты увидела, кем был я. До того как стать этим. Пауза. — И если ты не разрушишь меня — может быть, я позволю тебе уйти. Он ушёл. Дверь снова закрылась — бесшумно, как всегда. А Лэйн осталась сидеть на кровати. Сердце билось медленно. Она не знала, чего в ней больше — страха или ненависти.