Глава 3. часть 13 "Ошибка новичка"

*Неделю спустя* Острым мелким камнем, Лэйн высекала дни заточения. Случайно найденный — как будто сама камера решила подарить ей иллюзию свободы. Она уже плохо различала, где кончается одно и начинается другое. Но камень был с ней. Утром и вечером, в сером полумраке, она вставала с лежанки, подходила к стене, и царапала. Одну тонкую, почти невидимую черту. Тринадцать штрихов. Тринадцать чёртовых дней под их взглядом. Его взором. Ворон, кружил точно стервятник, ожидая новой оплошности, дабы воплотить угрозы в жизнь. Безумно раздражало, что здесь он находился чаще, чем около других жертв. — Точно… я ведь ценный товар. — с губ сорвался нервный смешок. Сначала она думала, что после того случая всё уляжется. Что если молчать, не дергаться, притвориться удобной — он забудет. Перестанет интересоваться. Отвлечётся на что-то другое. Но это была ошибка. Ошибка новичка. Ворон — не просто человек. Он бессмертный, он пустота, чертова чёрная дыра, в которую проваливаются надежды. После той попытки — с прутом, всё изменилось. Не внешне. Он не повышал голос. Не наказывал. Не бил. Но его стало больше. Теперь — обыски. Стабильно. Раз в пару дней. Всегда — без предупреждения, как в кошмарном сне, где ты чувствуешь, что кто-то наблюдает в темноте, но не можешь проснуться. Они приходят молча. Всегда, минимум, трое. Один с холодными пальцами, которые переворачивают каждую деталь. Второй — с записывающим устройством. Ворон — наблюдает. Не двигается. Просто стоит в углу и смотрит на неё, как на грязное стекло. Создаётся ощущение, что ублюдку доставляет удовольствие, наблюдать за подобным зрелищем. Они обшаривают всё. Лежак. Стены. В какой-то момент Лэйн начала различать их по шагам. У кого-то поступь была тяжёлой, у кого-то шаркающей. Но шаги этого ублюдка, уловить было труднее всего. Он был точно чёртова тень. Она стала тише. Внимательнее. Слушала, как будто между звуками можно было выловить ответы. Училась — потому что это был единственный способ выжить. Ей нужно было любой ценой найти рычаги давления на этого ублюдка. На Ворона. Опыт общения с бессмертными у неё уже был — и это, казалось бы, должно было помочь. Но нет. Это ничего не облегчало. Потому что Ворон был… другим. Он казался ещё более мёртвым, чем Каин. А это уже серьёзно осложняло задачу. Каин. Её якорь. Единственное имя, которое до сих пор держало её на поверхности. Мысль о нём не давала соскользнуть в отчаяние, не позволяла сдаться. Как он там? Жив ли? Знает ли, что с ней произошло? И самое страшное — не возобновили ли на нём эксперименты? От этой мысли, кровь стыла в жилах. *** Какое-то время Ворон не приходил сам. А если точнее, то три дня. И это было хуже всего. Его молчание пугало сильнее присутствия. Его отсутстие — зловещее. Оно ощущалось как затишье перед бурей. Что-то подсказывало, что он даёт ей время. Но на что? Может быть — на выбор. Может — на новую ошибку. А может, просто наблюдает, как она сама себя разрушает. Один раз после особенно долгого обыска, когда она осталась одна, Лэйн подошла к стене. Нацарапала черту. Потом ещё одну. Но на последней — рука дрогнула. И вместо ровной палочки получился излом. Она смотрела на него долго. Этот сломанный штрих — как она сама. Чуть искривлённая. Но на месте. Она села на пол, обняв колени. Камень в ладони был острым. Почти ласковым. Она знала, что его скоро отнимут. Но завтра — найдёт новый. И снова выцарапает день. Потому что пока есть счёт — есть время. А пока есть время — есть шанс.

***

Он появился бесшумно. Как и всегда. Ни шагов. Ни щелчка замка. Только внезапное присутствие — как если бы сама темнота собралась в фигуру, сгустилась в тень и шагнула вперёд. Ворон открыл дверь: медленно, без скрипа, без спешки. Он не спешил. В камере царила полутьма. Её сердце — крошечное, угасающее — билось в приглушённой ритме сна. Она лежала на боку, свернувшись, будто ребёнок, и что-то шептала. Он остановился. Не стал подходить сразу. Просто стоял в дверях, зрачки медленно адаптировались к мраку. В комнате пахло металлом, кожей и сыростью. Он хотел проверить. Она стала… Слишком тихой. Ни попыток дерзить, ни скованных взглядов, ни отчаянной настороженности. Даже обыски — принимала молча. Он знал, что в ней не угасла решимость. Просто выжидала. Пряталась внутри самой себя. Он пришёл, чтобы понять: не начала ли она снова плести внутри своей тюрьмы нити. Нити, способные порвать даже сталь. Но она — спала. И шептала. — …Каин… Имя прозвучало как трещина во льду. Тихо. Почти неслышно. Еле выдохнутое, как мольба или заклинание. Ворон застыл. Он не двинулся с места. Не произнёс ни слова. Только медленно опустил взгляд на её лицо — потускневшее, но всё ещё красивое. Острые черты, едва тронутые сном, дрожащие ресницы, следы бессонных ночей под глазами. — Каин, — повторила она чуть громче, едва приоткрыв губы. — Не дай мне пропасть… И это — было не крик отчаяния. Это было обращение к якорю. К живому образу, что держал её на плаву. Ворон прищурился. Как интересно. Сон — всегда был самым честным состоянием. В нём падали маски, рвались блоки. Во снах человек не врал. Потому что врать было некому. Он подошёл ближе. Медленно. Остановился у самой лежанки и опустился на корточки. Глаза Лэйн закрыты. Дыхание сбивчивое. Щека прижата к изодранной ткани. Пальцы сжаты в кулак. Даже во сне она была настороже. Он наклонился чуть ближе, внимательно вглядываясь в её лицо. Он искал линии напряжения. Искомые изгибы решимости. Он словно читал её как формулу. Каин. Имя. Одно-единственное слово — и столько смысла. Столько уязвимостей. Ворон выпрямился. Глаза его чуть сузились. Не от гнева. От мысли. Каин… Он знал это имя. Слишком хорошо. Он протянул руку желая смахнуть пряди с её лица, но тут же отдёрнул себя, и задумчиво прищурился. Каин был её осью. Ключом. А значит, он мог стать дверью. — Значит, у тебя всё ещё есть вера, — почти шёпотом сказал он, глядя на спящую смертую. — Хорошо. Это… любопытно. Он не дотронулся до неё. Не разбудил. Просто смотрел. А потом — ушёл так же тихо, как пришёл. Потому что иногда лучшее оружие — это не действие. А знание. А теперь он знал — кого нужно сломать, чтобы сломалась она. Он не любил вспоминать. Но воспоминания не спрашивали. Они приходили сами. Особенно сейчас, когда он стоял один, в тишине, и сквозь сонное бормотание услышал имя. Каин. Имя, как наждачная бумага по черепу. Ворон зажмурился. Десять лет назад …Он проснулся — в холоде, в боли собственных связок. Глаза открылись рывком, и в лицо ударил белый свет. Потом — тени силуэтов. Маски. Шёпоты за стеклом. Хруст. Щелчки. — Стабилизируйте давление… Голос был глухой, будто из-под воды. Он пытался пошевелиться — не смог. Его разобрали. Сняли кожу, изучили мышцы, вырезали органы, просветили кости. Его существование стало схемой. Лабораторной моделью. Протоколом. Сколько боли способен выдержать демон? Можно ли вживить в него частицу другого? Что произойдёт, если заменить некоторые органы? Ему вставляли чужие части. Сшивали. Подключали к аппаратам. Он умирал. Но каждый раз — просыпался. Они хотели понять, где у бессмертного предел. Иногда кто-то шептал ему на ухо — “ты наш ключ”, “наш прорыв”, “идеальный субъект”. Он не кричал. Он молчал. И ждал. Очередное пробуждение было иным. Холоднее. Пустее. Как будто… что-то не вернулось вместе с ним. Он опустил взгляд. Ощущения были странные, словно тело снова не его. Но не это вывело из равновесия. Он повернул голову вбок и увидел — одно крыло. Только одно. Левое отсутствовало. Просто — пустота, где раньше была симметрия. Они украли часть его. Он застыл. Не снаружи — внутри. Нечто древнее, то, что он сдерживал веками, проснулось. Разорвало цепи, наручники, трубы, иглы, персонал. Он вырвался. Он не просто ушёл. Он разнёс всё к чёртовой матери. Стены взрывались, сирены выли. Люди бежали. Он шёл, как буря — чёрный, обугленный, искажающий воздух вокруг себя. И рвал. Дробил. Ломал. Они были как муравьи. Ничтожные. Пытавшиеся изучить огонь, не понимая, что он сожжёт их до тла. Он заливал лаборатории кровью. Крики — были его симфонией. А он? Каин. Каин сидел. Словно экспонат в клетке. Словно не слышал грохота, рёва, обвалов. Словно не видел, как всё рушится. Он просто сидел. Сложив руки. Закрыв глаза. — Вставай, — зарычал Ворон. — Иди. Но тот не двинулся. — Ты ведь свободен. Каин посмотрел на него спокойно, ничего не ответив. Он не пошёл. Остался. В заточении. Как будто был выше мести. Или хуже — не считал её нужной. Ворон ушёл один. Огнём. Яростью. Сломанным телом. Без крыла. Теперь — он вспомнил. Слово в сновидении. Имя, которое она шептала. Каин. И в нём снова закипело. Старая, вязкая, чёрная злость, оседающая на костях, как сажа. Он сжал пальцы. Почувствовал, как кожа хрустит от давления. Он ещё не закончил. Если Каин был её якорем — Он сделает так, чтобы она захлебнулась в пепле от того, что осталось от него. Он сидел в тени на холодном железе, в той самой комнате, которую никто не осматривал без приказа. Здесь не было камер. Не было стеклянных стен. Не было чужих голосов и чужих глаз. Только он — и пустота. Она не давила. Она была родной. Ворон смотрел в пустое пространство перед собой и молчал. Долго. Почти недвижимо. Каин. Его имя всё ещё звучало внутри черепа, будто незаживающий звон после взрыва. Он мог бы его игнорировать. Мог бы. Но не стал. Потому что понимал: теперь, когда это имя вновь возникло — мир уже не будет прежним. Не будет прежним и он. Он знал, почему Каин остался тогда, в руинах Cadere. Потому что в Каине не было ярости. Не было голода. Он был слишком цельным. Целостным. Мраморным. И именно это вызывало ненависть. Цельность — была роскошью. Роскошью, которую вырвали из самого Ворона. Он помнил, каково это — быть полным. До того дня, пока его не распяли на операционном столе. Пока из него не вытекло всё — вера, страх, надежда. Всё, кроме одной сущности: гнева. Каин мог быть якорем. Он мог быть смыслом. Но только для тех, кто ещё верил, что кто-то может спасти их от тьмы. Лэйн верила. Это делало её сильной. И — уязвимой. — Неважно, насколько прочен якорь, — прошептал Ворон в пустоту. — Если ты сожжёшь море, даже якорь не удержит корабль. Он встал. Без звука. Плавно, точно нечто, что не обязано подчиняться законам биомеханики. Его тень вытянулась за ним, как спутник. Как часть. Как остаток крыла, которого больше не было. Каин стал ключом. И как любой ключ — его можно было повернуть. Или сломать.

***

Позже, в полутьме, он вернулся. Не сразу — нет. Он всегда возвращался тогда, когда это было нужно ему, а не ей. Он вошёл бесшумно, как всегда. В камере пахло пылью, металлом и усталостью. Лэйн сидела у стены, скрестив ноги, с опущенными плечами, будто устала держать в напряжении спину. Но глаза — не были потухшими. Они просто затаились. Ворон остановился. Смотрел на неё из тени. — Ты сказала его имя, — произнёс он наконец, с той мягкой, почти вкрадчивой интонацией, что всегда предшествовала чему-то худшему. Она не ответила. — Каин, — повторил он, медленно, словно пробуя слово на вкус. — Я слышал. Во сне. Ты шептала, как молитву. Он сделал шаг вперёд. Медленно. Ещё один. — Кто он тебе? Друг? Любовник? Брат по несчастью? Лэйн молчала. Но не отвела взгляда. Ворон усмехнулся, как хищник, почуявший запах крови. — Ты знаешь, Лэйн… Сон — это единственное место, где ты не лжёшь. Где твоё “нет” превращается в “помоги”. Где твоя стойкость — просто маска, сползающая с лица. Он наклонился к ней ближе, почти касаясь её дыхания. — Ты держишься за него, — прошептал он. — За образ. За имя. За то, что, возможно, уже давно не принадлежит тебе. Пауза. — Что ты будешь делать, если он мёртв? Её кулаки медленно сжались. Но она не дрогнула. — Он не мёртв. — Откуда ты знаешь? — Потому что я бы почувствовала. Он замер. Ответ прозвучал не как попытка сопротивления, а как факт. Спокойно. Уверенно. Без истерики, без слабости. Уверенность — как лезвие. Острое и непрошибаемое. Он выпрямился. Прошёлся по камере, словно искал трещины на стенах. — Интересно, — сказал он, будто самому себе. — Тебя не ломает даже неизвестность. А должна бы. Это значит, — он обернулся к ней, — он глубже в тебе, чем я думал. Он замолчал. Смотрел. Долго. Как будто пытался просверлить её насквозь, вытащить всё, что внутри, — без слов, без пыток, без рук. Только взглядом. — Что он для тебя? — спросил тихо, почти спокойно. — Каин. Что он для тебя? Она промолчала. — Почему ты звала его во сне? Тишина. — Почему ты не звала отца? Мать? Брата? Почему — его? Он сделал шаг ближе. Глаза темнели, как лужи после ливня. В них не было ярости — только нарастающее давление. Давление, как перед обрушением неба. — Ты не понимаешь, Лэйн. Я вижу тебя. Ты держишься за него, как за гвоздь в ладони, сжимаешь до крови — и не отпускаешь. Даже сейчас. Почему? Она всё ещё молчала. Лишь взгляд, тяжёлый и неподвижный, будто она уже не здесь — а где-то рядом с ним. И тогда Ворон сказал то, что разъедало его изнутри: — Или ты… Он почти усмехнулся. — Или ты… чувства к нему испытываешь? Слова прозвучали как плевок. — Чувства… — повторил он, чуть рассеянно, будто впервые услышал это слово. — Между тобой и ним? Ты правда… Он хмыкнул. И ещё раз. Потом — резко отшатнулся, будто только сейчас осознал, что именно произнёс. — О, нет… нет-нет… — пробормотал. Потом — резко засмеялся. Сначала тихо. Почти беззвучно. Но смех разрастался. Рвал грудную клетку. Смех — как будто его кто-то изнутри распарывал. Грязный, нервный, хриплый. Слишком громкий для этой тесной камеры. Он расхаживал туда-сюда, смеясь, запрокидывая голову к потолку, цепляя воздух. — Чувства?! — почти выкрикнул он. — К бессмертному? Ты… ты правда веришь в это дерьмо? Он схватился за голову, как будто от мысли болели виски. Его дыхание сбилось. В голосе — и гнев, и… да, разочарование. — Ты даже не знаешь, что он такое, — процедил он сквозь зубы. — Ни один из вас не знает. Вы думаете, бессмертие — это сила? Это дар? Это романтика? Он приблизился к ней, почти навис над ней, губы в опасной близости. — Знаешь, что такое бессмертие, Лэйн? Это когда всё гниёт быстрее тебя. Когда ты каждый раз остаёшься один. Когда всё, к чему ты привязался, умирает. Когда время превращает твою душу в пепел, и ты — продолжаешь идти. Он стукнул кулаком по стене. Камень отозвался глухо. — Чувства? — прошептал он, как ругательство. — Нет у нас чувств. Есть только память. И проклятие. Мы не любим. Мы помним. А потом — забываем. Потому что иначе бы сдохли. Он выпрямился. Смотрел на неё сверху вниз — обожжённый, измученный, с растрепанным дыханием и взглядом, в котором на миг промелькнула не злоба… а усталость. Но это было всего лишь мгновение. Потом — снова маска. Он засмеялся. Сначала тихо, будто не поверив сам себе. Потом — громче. Рвано, хрипло. Смех как порыв ветра в разрушенном храме. Смех, от которого щемило уши. Безумный, разъедающий. Он смеялся так, будто наконец нашёл шутку, на которую ждал ответа сотни лет — и всё равно не смог вынести её абсурдности. — Чувства, — проговорил он сквозь смешок. — К Каину. Он выдохнул. Резко. Почти с болью. — Это самое нелепое, самое… человеческое, что я слышал за последние десятилетия. Он наклонился к ней, всё ещё улыбаясь, но улыбка стала… резкой, разрезающей. — Скажи, ты сама в это веришь? Или это он тебя убедил, что ты способна любить? Или — что он способен? Он обошёл её, как хищник, медленно, чуть волоча шаг. — Каин… Каин. Ты звала его во сне, ты держишься за него даже здесь, даже в цепях. Знаешь, как это выглядит со стороны? Он присел перед ней на корточки. И теперь их глаза были почти на одном уровне. — Это выглядит… жалко, Лэйн. Он сказал это тихо. Без яда. Просто констатация. Почти сочувствие — и тем страшнее. — Это выглядит так, будто ты не знаешь, кем ты была до него. Или кем станешь после. Он вытянул руку, почти коснувшись её лица, но не дотронулся. — Ты думаешь, он придёт за тобой? Ты ждёшь, что он вытащит тебя отсюда? Знаешь, почему он не пришёл? Потому что ты — это не его миссия. Ты — человеческая ошибка на его бессмертной траектории. Временная. Случайная. Незначительная. Он резко поднялся. В его фигуре было что-то неудержимое, как ураган, только начинающий подниматься с горизонта. — Но тебя это не останавливает, правда? — почти крикнул он. — Ты всё ещё держишь его имя, как молитву. Ты веришь, что в нём есть что-то… настоящее. Как будто в ком-то, кто пережил смерть сотни раз, осталось хоть что-то живое. Он подошёл к столу у стены, схватил керамическую кружку — и с силой швырнул её об пол. Она разлетелась на сотни осколков, словно подчинилась его ярости. — Дерьмо, — прошипел он, откинув волосы назад. — Это же смехотворно. Чувства! Каин! Вы будто дети, играющие в богов. Он снова повернулся к ней. И теперь в голосе не было ни смеха, ни сарказма. Только усталость и тяжесть. — Я думал, ты умнее, Лэйн. Я думал, ты одна из тех, кто понимает, что привязанность — это пуля в висок. Что надежда — это медленный яд. Но ты выбрала другое. Он подошёл вплотную. Склонился над ней. Их дыхания почти слились. — Тогда скажи. Признайся. Громко. Без вранья. Что он для тебя? И теперь тишина была невыносимой. Он не уходил. Он ждал. Как допрос без крика. Как пытка без рук. Тишина натянулась, как струна. Лэйн молчала, опустив взгляд, и не сказала ни слова. — Ну же, скажи, — прошептал он, выпрямившись. — Скажи, что он для тебя. — Его голос стал едва слышным, но от этого только страшнее. — Просто… произнеси. Но прежде чем она могла открыть рот, где-то за металлической дверью послышались шаги. Потом — голос, хриплый, неуверенный: — Ворон… срочно, тебе нужно— Он взорвался. Обернулся резко, как пущенная стрела. — Вон отсюда! — рявкнул он. — Пока я тебя не прикончил. Сейчас же! За дверью повисла мёртвая тишина. Потом отдаляющиеся шаги. Дверь так и осталась приоткрытой, в коридоре за ней тускло мигал свет. Ворон выдохнул тяжело, провёл рукой по лицу и медленно повернулся к Лэйн. Она всё ещё молчала. Он посмотрел на неё — и вдруг сдержанная ярость в нём снова вспыхнула, но теперь она была тише. Глубже. Личнее. — Знаешь, — начал он с неожиданной холодной отчётливостью, — я наивно думал, что в тебе что-то есть. Он подошёл ближе, и тень от его фигуры легла на неё, будто сама темнота потянулась к ней. — Что ты… не такая, как остальные. Что ты не сломаешься, не превратишься в ещё одну размокшую куклу с затуманенным взглядом. Но теперь я вижу: ты точно такая же. Он откинул голову, посмотрел вверх, как будто ища в потолке терпение. — Привязалась к первому, кто хоть немного тебя понял. Повелась на взгляд, на внимание, на иллюзию. Ты не исключение, Лэйн. Ты — разочарование. Он снова посмотрел на неё, теперь с презрительной, отстранённой усмешкой. — Ты даже не понимаешь, насколько ты… ничтожна в этой системе. Ты — ошибка. Ты думаешь, что тебе больно? Да у тебя даже боли нормальной нет. Всё, что ты чувствуешь — это жалость к себе. Он склонился, почти шепча в ухо: — Каин не придёт. Ты ему не нужна. И даже если бы был шанс — я бы тебя отдал, просто чтобы наблюдать, как он сам тебя уничтожит, когда поймёт, насколько ты… пуста. Он выпрямился, глаза потемнели, как затянутое грозой небо. — За тобой приедут через полторы недели. Может, через две. Ты же сильная, да? Потерпишь. Он сделал шаг назад, ещё один. Задержался в дверях. Молчал. А потом, почти не слышно: — Глупая, бесполезная невольницв. Дверь захлопнулась. И темнота снова сомкнулась.

***

Дверь со стальным лязгом захлопнулась, будто отрезала её от остального мира. Пустота в комнате сгущалась, но Лэйн не шелохнулась. Она сидела так же, неподвижно, с опущенной головой, и лишь спустя несколько секунд медленно подняла взгляд. Её губы дрогнули. Не от слабости — от злости. — Жалость к себе?.. — выдохнула она, едва слышно, с усмешкой, в которой плескалась усталость, но не отчаяние. — Плевать мне, что ты думаешь, ублюдок. Она откинулась назад, прислонилась к холодной стене. Где-то в глубине груди тускло пульсировала боль — не от его слов, а от бесконечной замкнутости, от мерзкой игры в «сломаю-или-нет». Но сердце билось. Упрямо, ровно. Она обещала. Лэйн прикрыла глаза. Перед ней всплыли осколки — короткие фразы, взгляд Каина, его руки, когда он касался её пальцев в последний раз. Его голос, когда шептал ей, чтобы она не сдавалась. Его обещание. Её клятва. Он бы всё разнёс к чертям, если бы мог. Он бы сжёг эту чёртову тюрьму. Она знала. Она чувствовала — он ищет её. Даже если пока не может действовать, он живёт в бешеном безумии этой паузы. Каин не был тем, кто бросает. Он ждал. Он знал, что она держится. Что она борется. — Две недели? — усмехнулась она, вскидывая взгляд к потолку. — Прекрасно. Я подожду. Даже если он не придёт. Даже если всё пойдёт не так. Она вырвется сама. Потому что так решила. Потому что она не его кукла, не его товар, не его ошибка. Потому что она Лэйн. И она обещала.