Глава 4. Часть 16 "Останься навсегда в чужом сердце, моя боль"

***

Ноа и Рэя

***

Конец собрания был на удивление тихим. Да и не то чтобы что-то сильно новое сказали. Лишь финальная корректировка. И знание того, что будут делать другие. Вроде и легче, но мандраж все же присутствовал, как бы Ноа не настраивал себя. Пожалуй, стоит хотя бы переговорить с Рэей. Ей тоже надо знать, хотя бы сколько время это займет, или сколько у нас будет его на… на крайний случай. Хотя кого он обманывает, на сбежать и, если повезет, остаться при этом живыми. Так что говорить придется, в одиночку он никак не справится. Вроде не новое открытие, но все еще отдается мурашками в лопатках осознание, своей смертности. И высокой, если признать факты честно. — Рэя, — окликнул ее Ноа.– Ты будешь чай? – максимально бессмысленный вопрос, но лучшего он сейчас не хочет придумывать. — Нет,— коротко ответила ангел. "Естественно... - выдохнул про себя парень.— Тогда оставим попытки в светскую беседу". — Хорошо, тогда просто пойдем, мне все еще надо объяснить, что необходимо будет делать,— закатив глаза, выдохнул Ноа, кивнув в сторону двери. На его удивление Рэя спокойно прошла вперед него. Через коридор, дальше. —Я, конечно, предполагал частичное уединение при разговоре, но не улице же, — все же высказался парень, когда они остановились на воздухе. — А я их слушать больше не хочу. — Резонно, — согласился он, поправив очки.– Ты знаешь, что у нас не так много времени будет, да? — У тебя. — Если ты хочешь посоревноваться в сарказме, то, как бы мне не хотелось, вынужден прекратить. Я тут немного пытаюсь обдумать, как мне не сдохнуть, пока мы будет, ну, знаешь... Врываться на полностью вооруженную базу и саботировать ее работу. Рэя усмехнулась на высказывание, чуть задев его спину крылом: — Вот уж об этом можешь не думать. Это моя задача. — Хорошее утешение сказать "не думать" человеку, у которого вся работа на этом построена,— усмехнулся Ноа. — Не ты ли что-то про соревнования говорил? – Склонив голову, спокойно поправила Рэя. Ему осталось лишь выдохнуть. Ноа никогда не приходилось сдерживать эмоции дольше совещания, и то это было в основном раздражение или усталость. Не страх, не за свою жизнь. Настолько плотный и осязаемый, что чувствуется эта тяжесть в груди, о которой до этого он только слышал. Это непривычно, и как бы он не уверял себя, что это нормально, придется что-то решать. — Слушай… я понимаю, что для тебя это может казаться несущественным, но то, что я уже здесь, а не там, чуть намекает, что я хочу продолжить жить после этого, - ровно проговорил Ноа, смотря вдаль. Видеть чужое лицо или реакцию сейчас не хотелось уж точно.– И жить, ну, относительно обычной жизнью, за исключением общего для нас ПТСР, очевидно.— По привычке усмехнулся Ноа.– А не выживать в том... в той хуйне, что может произойти. — То, что ты говоришь, как-то изменит обстоятельства, в которых мы застряли? — Хорошая шутка. Нет, - пришлось признать парню в слух. Рэя непривычно для себя была спокойна рядом с человеком, может потому что он бесил меньше остальных на базе. Все-таки слишком странная у них тут компания собралась. Меньшего и не ожидаешь, когда твой враг — Донован. Тем более с силой, ресурсами и влиянием, которые у нее есть. — Ты слишком глубоко копаешь, хотя, кажется, сам понимаешь, что в этом занятии ноль смысла. — В эмоции вообще трудно привнести смысл, и это бесит, — зло выдохнул Ноа, пнув маленький камешек. — В этом, к сожалению, я с тобой согласна, — на этот раз ангел в упор смотрела на него. Такой взгляд было сложно проигнорировать даже мастеру в избегании. Ноа таковым не являлся. Чтобы не говорили остальные, он предпочитал хотя бы для себя, внутри, признавать реальное положение дел. Но тут произошёл "сбой". Вполне себе видимый, осязаемый, а что делать — непонятно. Рэя молча ждала, пока парень выдаст хоть что-то из своих размышлений. Благо их никто не торопил. Только начавшийся закат мягко разливался по округе, будто позволяя проникнуть в каждого, кого может коснуться свои светом и подарить успокоение. Лёгкое утешение от самой природы в их ситуации. Ангел больше не начнет действий. Ведь они могут даже не иметь смысла! Между ними есть какая-то связь — то, на что им обоим придется полагаться в скором времени. Но что именно это: приятный знакомый, возможно, друг? На что-то большее будто никого из них не хватит, какая бы не была возможность. — Это пугает. То, что ты не можешь рассчитать, но, в моем случае, пожалуй, больше то, что я и не хочу это делать. Есть желание просто быть в этом моменте, чувстве. – Под конец он усмехнулся, откинув голову на стену. Признание, даже такое, хоть немного облегчило жизнь. Пусть ненадолго, но необходимо в данный момент. Лёгкая улыбка отразилась и на лице Рэи. Она непринужденно взяла руку парня и, когда почувствовала ответное сжатие, чуть прищурила глаза, вновь смотря вдаль, за горизонт. Пару минут в тишине, для тех, кто не знает и не ищет слов для описания. Закат для нового дня, уступающий постепенно холоду ночи. Тихая жизнь вокруг. Принятие друг друга. Принятие неизбежного, будущего. Всё будет позже. Но даже такие моменты порой покрываются. — Тогда, если про детали особо нечего говорить, то отдых никому не помешает. — В смысле нечего? Ладно, справедливо отвлеклись,— тряхнув головой, заключил Ноа.– Итак, времени сама установка занимает не так много. Скорее, необходимо успеть их скоординировать между собой, чтобы мы безопасно отойти смогли. И без привлечения внимания. В лучшем случае, как-то так. — Звучит разумно,— согласилась Рэя. — Ладно,— выдохнул парень.– Я тогда пойду, действительно. Хорошего вечера,— кинул через плечо он, возвращаясь в тепло помещения. — Тебе того же,— продолжая смотреть вперед, ответила ангел. Вечер, и в правду, был хороший. И ей хотелось продлить это ощущение, хоть на несколько минут задержаться в пространстве. И она может. Сегодня им многое позволено, так глупо будет этим не воспользоваться, в конце концов.

***

Каин и Оливия

***

Когда все начали расходиться, Оливия поднялась со своего места и подошла к Каину, который присел на край рабочего стола, отгородившись от всех одиночеством позы. Чай в его чашке превратился в противное горькое нечто, но ангел продолжал пить маленькими глотками, пока чашка не стала пустой. Остановившись в нескольких сантиметрах от него, девушка опустила взгляд на его руку, на которой не было ни царапины. — Каждый раз удивляюсь тому, как на тебе все так быстро заживает… — Ее спокойный голос прервал молчание. Каин поставил чашу за спину и поднял на нее взгляд. Ее разноцветные глаза посмотрели в его иссиня-голубые, а мягкие девичьи губы растянулись в искренней улыбке. — Не все и не всегда, Лив. От некоторых ран шрамы кровоточат до сих пор.— Без насмешки, без упрека. Таким ангела видели немногие… — Я знаю. Наверно, вы просто казались мне неуязвимыми и всесильными, а потом… Я увидела, в каком состоянии тебя притащили сюда… И как ты пытался восстановится. Я испугалась за тебя!— Ее ладонь сжалась в кулак. “Он умирал, — с ужасом вспомнила она, отчего по ее лицу на мгновение пробежала волна страха.— Он умирал у меня на глазах, и я ничего не могла сделать.” — Хэй, малышка Лив испугалась за меня?! Звучит абсурдно, не думаешь? — Перестань меня так называть! — Оливия сделала вид, что бьет его по плечу, но вместо этого легонько толкнув. Голова ангела наклонилась вниз, он посмотрел на нее исподлобья: брови поднялись вверх, морща лоб, а на губах взыграла игривая улыбка. Бессмертный не издевался: сейчас это было бы выше его сил. Передние пряди упали на его лицо, слегка закрывая взор, но Оливия тут же поправила выбившиеся локоны, как будто пытаясь убрать их за ухо. — Ты слишком спокоен. И уверен в себе. Ворон и все остальные как на иголках ходят, а ты… Ведешь себя как Сайрекс. — Я не шучу такие плохие шутки. — Его шутки неплохие!— Вздернула подбородок вверх девушка. Ее голос немного дрогнул. — Да ну…— Каин покачал головой, и его улыбка стала теплее.— Таким голосом может говорить только человек, которому не все равно. Слишком много заботы в нем. — Я не…— Она запнулась, покраснев.— Он милый, не спорю, но… Нет. Не время и не место. — Посмотри на меня.— Каин взял ее теплую ладошку в свою ледяную.— Не время и не место будут всегда. Поверь мне… Я уже не первое столетие скитаюсь по миру. А любовь нашел, сидя в клетке и истекая кровью. Судьба не спрашивает нас, подкидывая людей. Возможно, и мы не должны были встретиться, но вот… Мы где-то в подвале обсуждаем, как взорвать научную базу, напичканную оружием, а меня буравит взглядом тысячелетний демон. Нет, мы все порешали, но… Самые важные разговоры всегда происходят в самое неподходящее время. — Кажется, это разговор, который стоит перенести на кухню. А то я даже спиной чувствую, как один метис греет уши.— Заговорчески покосилась за свою спину девушка. — Только если чай завариваешь ты.— Каин тихо рассмеялся, и в его смехе впервые за вечер прозвучала настоящая легкость. Оливия сильнее сжала ладонь ангела и потянула на себя. Рука бессмертного поднялась, но д’Анджело не хватило бы силы, чтобы реально поднять мужчину, отчего Каин лишь рассмеялся — на этот раз громко и открыто — и оттолкнулся от края стола, следуя за девушкой под удивленный взгляд Сайрекса, который даже приоткрыл рот от эмоций. Рядом с Лэйн ангел вел себя как ревностный собственник, готовый порвать любого, кто даже неправильно на нее подышит. Страсть, одержимость, готовность защищать и оберегать… Да даже в одном только взгляде сквозил посыл: “Я готов валяться в ее ногах, если она попросит”. Но с Оливией… Он тоже был другим, в отличие от остальных. Как будто с ней ему было легче, чем со всеми остальными, как будто к ней у него было самое высокое доверие из всех живущих помимо его любимой. Их общение со стороны казалось легким и открытым, а сам ангел преображался, по-настоящему подтверждая свои белые перья. “Наверное, это как иметь дома строгого кота, который на всех шипит, — невольно подумала Лив, — а тебе разрешает завязывать бантики на хвосте”. Однажды Сайрекс даже застал сцену, где Лив буквально отчитывала Каина: она ругалась на него, сдерживая снисходительную улыбку, на что бессмертный лишь закатывал глаза, разводил руки в стороны и сдерживал рвущуюся наружу усмешку. В другой раз метис буквально остолбенел, когда увидел, что Оливия, пытаясь достать книгу с верхней полки, использовала Каина как живую лестницу, а тот лишь ворчал, но послушно поднимал ее выше. А самого Сайрекса ангел за любое кривое слово был готов в стену впечатать… И так у них было во всем… Как будто для него Оливия была тем человеком, который напоминал, что свету не обязательно светить ярко и для всех — достаточно для тех, кто дорог. Между ними не было страсти или романтической любви, но явно чувствовалась теплота и желание защитить: как будто вечно ледяная скульптура не сгорала в собственном огне, а согревалась в лучах весеннего солнца. Но что до самого Каина, то ему Оливия д’Анджело напоминала Андреа Райт. Девушку, что стала для него как сестра, которой у него никогда не было. Девушку, что он не уберег… И такую ошибку вновь он не повторит… Светлая, чистая и невинная душа не должна страдать.

***

Зайдя на кухню, Лив сразу же направилась к плите, а блондин закрыл за ними дверь, чтобы их не потревожили, а затем примостился на стуле, закидывая ногу на ногу. — Итак… Что между вами?— Бесцеремонно начал ангел, отчего чашка из рук девушки упала на столешницу. — Н… Ничего… Пока что…— Девушка развернулась на пятках и оперлась о бортик стола. — Хорошо… В любом случае, ему придется попотеть, чтобы стать достойным тебя. — А определять это будешь ты? Потому что мне кажется, тебе никто не понравится.— Руками упершись в столешницу, девушка откинула голову назад, отчего ее волосы, собранные в высокий хвост, почти коснулись поверхности. — Забавно… У меня такой разговор уже был…— Каин облизнул вмиг ставшие сухими губы и откинулся на стуле, вальяжно опуская руку на колено. — С Лэйн? Не думаю, что там выбирал ты…— Ухмыльнулась девушка, разлила чай по чашкам и подошла к соседнему стулу, садясь рядом и ставя посуду на стол. — Это правда… Если бы она выбрала не меня, я бы смирился с этим… Со временем… — Мне-то не ври. То, как ты на нее смотришь каждый раз… Говорит куда громче, чем что-либо другое. Да и кто вообще в своем уме пошел на то же самое, что и ты? — Считаешь меня сумасшедшим?— Каин немного наклонился к девушке, легонько толкая ее в плечо. — А разве ты не такой?— Оливия толкнула его в ответ, после тихо хохотнув.— Ты зависим от нее, а она от тебя. Да, в рамки нормальности это не укладывается, но… Мне ли об этом говорить… — Я знаю, кто прочитал бы об этом целую лекцию с графиками и презентацией… Мехмед. — Да. Вот он бы точно все по полочкам разложил. А в конце еще бы и список используемой литературы привел. Прям вижу его за кафедрой и с указкой в руках…— По комнате уже начал разносится смех.— И все же… Кто она? — О той девушке? Она… Была чудесной… Ее звали Андреа. Я познакомился с ней, когда решил задержаться на Земле подольше. Надоело скрываться и прятаться в горах на Небесах, вот я и поселился в одной церквушке. Тамошний священник даже предлагал поступить в семинарию. А потом я ему рассказал о том, кто я, и… Он просто помогал мне. Учил играть на клавишных. Так я прожил почти 40 лет, пока в один из дней не встретил Андреа. Как сейчас помню… Она была в такой яркой голубой юбке, улыбалась так, что у меня щеки щемило. В ней было столько света… Я тогда забыл кошелек в магазинчике ее отца, вернулся за ним и увидел, как к ней приставал какой-то мужик. Увидел страх на ее лице и… Внутри как будто что-то перещелкнуло: без сожалений свернул шею и сбросил в лес. — И она не испугалась?— Лив пододвинула стул ближе и положила голову на его плечо. Теплое, крепкое и уже отчего-то родное. — Нет. Она потеряла сознание. Я отнес ее в больницу при церкви. И когда она пришла в себя… Я думал, она меня прогонит. А она, наоборот, хотела, чтобы я остался. И, в итоге… Она стала очень близка мне. Мы были вместе почти десять лет. Я не любил ее, нет… Но… Она стала мне очень близка. А еще… Она была очень сильно похожа на Лэйн… Только глаза голубые. Даже ее отец всем говорил, что я ее брат, хотя мы были не похожи… Тогда все казалось таким простым… — И что с ней случилось? — Она погибла. Пошла добровольцем в военный госпиталь. А потом на них скинули бомбу. Вторая мировая не щадила никого… Я отговаривал, пытался заставить остаться дома… Но она не слушала. Никогда никого не слушала… — Ты наказал ее убийц? — Каждого.— Голос, доселе потерянный, вдруг стал твердым и холодным, глаза вспыхнули алым всего на секунду, а рука на колене сжалась в кулак. — Хорошо… Значит, ее сон спокоен… Каин на секунду замолчал, глядя в стену, потом вдруг повернул голову к Оливии с кривой улыбкой. — Знаешь, что самое нелепое? Она пыталась научить меня печь бисквит. Говорила, что каждому ангелу нужно светское хобби. У меня получались угольки. — Правда? — Оливия не может уже сдерживать смех. — А я думала, вы всемогущие. — В приготовлении выпечки — нет.— Каин вновь посмотрел вперед, и в его глазах Оливия заметила знакомый озорной огонек. — Хотя, если там есть духовки, наверное, она до сих пор пытается сделать из меня приличного кулинара. — Может, начать с омлета? — предлагает девушка, подмигивая. — Это проще, чем взорвать научную базу. — Договорились, — хлопает ангел по ее ладони. — Она будет тобой гордится. Особенно, когда ты вытащишь из духовки не уголек. — Иногда я вижу ее в тебе. Ты также на меня смотришь порой… Злишься, но как будто заставляешь себя это делать. — Будто тебе не нравится.— Ее голова резко поднялась с его плеча, а глаза с наигранным гневом смотрели на него. — Я такого не говорил...— Ангел улыбнулся, поворачивая к ней голову.— Мне, наоборот, нравится, когда ты злишься. Нос сморщиваешь, как сердитый хомяк. — Я не хомяк! — фыркнула Оливия, но не смогла сдержать улыбку. — Но ты и правда дорога мне. Не думал, что еще раз когда-то такое почувствую. Не так, как Лэйн, но… Я не хочу тебя терять. — Обещаю не делать сальто с крыши без страховки,— пообещала она, поднимая руку в клятвенном жесте.— Или... по крайней мере, буду звать тебя на подстраховку. — Вот и умница,— он одобрительно кивнул. — Я никогда не говорила, но… У моих родителей был книжный магазин. И в детстве я обожала расставлять книжки по полкам. Пока папа ставил все на верхние полки, я таскала книжки на нижкие. А потом мы отходили в сторону и смотрели, красиво ли получилось. И если это было красиво — а красиво было всегда — мы шли за мороженым. И папа всегда покупал мне пломбир с шоколадной крошкой. А мама на него ругалась, потому что он слишком меня балует, и в шутку ставила пятнышко мороженого на щеке. И папа никогда его не стирал. Ходил как с гордым следом своего поражения перед ней. — У тебя были очень любящие родители…— Каин тяжело вздохнул, смахивая какие-то свои мысли. — Бабушка с дедушкой, конечно, любят меня, но… Мне их не хватает… — Я знаю, что мы сделаем, когда все закончится…— С хитрецой наклонил голову ангел. — М? — Глаза девушки загорелись ярче. — Сходим за мороженым. Я не разбираюсь в нем, так что… Выберешь мне что-нибудь. — Пломбир с шоколадной крошкой?— Улыбнулась девушка, встала и медленно расставила руки в стороны. — Именно его. Каин поднялся к Оливии и нежно ее обнял, прижимая к себе. Это было так странно для него — обнимать кого-то просто так. Он думал, что после Андреа больше никогда не позволит себе такой слабости — прижимать кого-то к сердцу без боли и ярости, без страха потерять. Но в тишине этого момента ангел чувствовал не уязвимость, а покой. Словно нашел в бушующем море тихую, надежную гавань, где можно просто быть, а не сражаться. Его руки сомкнулись на девичьей талии, пока она положила ладошки на его спину. Оливия, уткнувшись лбом в его плечо, мысленно улыбнулась. Этот вечно хмурый и колючий ангел был на удивление крепким и надежным в объятиях. Таким она его и знала — не тем монстром, каким его видели другие, а стражем, чья сила была предназначена для защиты, а не для разрушения. В его объятиях она чувствовала себя в полной безопасности, как в детстве, зарывшись в бок отцу. Они прикрыли глаза, давая себе почувствовать тепло. Это было крепко, но не удушающе. Именно так, как нужно. Именно так, чтобы почувствовать, что ты не один. Именно так, чтобы знать, что рядом тот, кто подставит свое плечо в трудный момент. Спустя минуту дверь в кухню распахнулась и туда вальяжно зашел Сайрекс, который тут же хотел было уйти. На лице метиса смешалось удивление и непонимание. Каин не спеша открыл глаза, но не отстранился, лишь ослабил объятие. Его взгляд скользнул по фигуре в дверном проеме, и в синеве глаз не было привычной стены отчуждения — лишь легкая усталость и тень иронии. — Заходи. — А я думал, что ты черствый сухарь. — Вырвалось у него наконец. Он провел рукой по своим темным волосам, сбивая с них несуществующую пыль.— А, стоп, нет. Черствый сухарь с агрессией. Никогда не видел, чтоб ты таким милым был… — И не увидишь, — Каин наконец полностью отпустил Оливию, но сделал это плавно, без резкости, и взял в руки свою чашку. Керамика была уже почти холодной, но он все равно поднес ее к губам, делая вид, что отпивает глоток, просто чтобы занять руки. Его щеки слегка побледнели от того, что его застали в такой момент слабости, но внутри не было гнева. Лишь смиренное принятие: пусть видят. Пусть знают, что в нем еще осталось что-то человеческое. — Поздно, ангелочек. Уже не отвертишься, — Сайрекс, оправившись от шока, снова обрел свою привычную уверенность и повалился на стул напротив Оливии. Его взгляд скользнул между ними, пытаясь разгадать загадку их непривычной близости. — Если б я тебя не знал, то уже подумал бы чего, но... Ты однолюб, так что не бери в голову. “Хотя, черт возьми, как же интересно, что заставило его опустить доспехи”, — подумал он с любопытством, которое тут же спрятал за маской безразличия. — О чем болтали? — О мороженом.— Ответила Лив, поджимая губы, чтобы скрыть довольную улыбку. Она ловила на себе взгляд Каина и видела в нем ту самую теплоту, которую он так тщательно скрывал ото всех. Ей было смешно и приятно от этой их маленькой тайны, от того, что только она одна видела его таким — не ангелом, не воином, а просто другом. — А меня чего не позвали? Это ж… Вы не уважаете мою любовь к сладкому?— Театрально приложив ладонь к груди, буркнул метис. — А я говорил про шутки…— Рассмеялся в чашку Каин, заговорчески смотря на Лив, на что та толкнула его локтем в бок. В этот момент он чувствовал себя не тысячелетним бессмертным, а почти что молодым человеком, который делится шуткой с сестрой. — А я уже говорила свое мнение об этом. — Опять злишься? — Опять глаза закатываешь? — Пожалуй оставлю вас, а то она меня изобьет и не заметит. И спасибо за чай, Лив. Он поднялся со своего места и залпом допил остывший чай. Поставив чашку в мойку с тихим звоном, Каин направился к выходу. Рука уже лежала на дверной ручке, когда он обернулся. Его иссиня-голубые глаза нашли разноцветные глаза Оливии, и в них мелькнула та самая, редкая и понимающая улыбка, которую видели лишь единицы. Молчаливый диалог длился всего секунду, но в нем было все: “Спасибо”, “Я понимаю” и “Береги себя”. Дверь за ним тихо закрылась. Оливия еще несколько секунд смотрела на пустой дверной проем, чувствуя на плече остаточное тепло от его руки и легкую, сладковатую грусть от завершившейся исповеди.

***

Ворон и Лэйн

***

Лэйн вышла из зала, стараясь не смотреть ни на кого. После собрания хотелось просто уйти — не анализировать, не разбирать слова. Каин остался с Оливией, сказал, что хочет кое-что уточнить. Лэйн кивнула, не возражала — ей хотелось тишины. Она шла по коридору, думая только о том, как добраться до своей комнаты и наконец остаться одной. Но стоило ей свернуть за угол, как из тени вышел Ворон. Он остановился в нескольких шагах от неё. — Нам нужно поговорить, — сказал он спокойно. — Думаю, за последнее время накопилось слишком много. Голос у него был ровный, не угрожающий, но сам факт, что он здесь, заставил её насторожиться. Рука чуть дрогнула — старый инстинкт. — Сейчас? — Сейчас, — кивнул он. Без… — он на мгновение отвёл взгляд, будто подбирал слово, — без лишних ушей. Она молчала, не двигаясь. Ворон заметил это и поднял руки ладонями вперёд. — Не переживай, — сказал он спокойно. — В этот раз я не сделаю ничего глупого. В его голосе не было насмешки, не было холода, за которым он обычно прятался. Только усталость. Лэйн всмотрелась в его лицо — он выглядел иначе, чем обычно. Менее… собранным? — Хорошо, — тихо ответила она. Он кивнул и жестом пригласил её следовать за ним. Они пошли по длинному коридору, шаги глухо отдавались под ногами. Ворон шёл впереди, не оборачиваясь, и Лэйн чувствовала, что он намеренно держит небольшую дистанцию. Как будто хотел показать, что не собирается давить. Они дошли до конца коридора. Ворон открыл дверь в свой кабинет. Она замерла на пороге, но он лишь сказал: — Проходи. Она вошла. В кабинете было полумрачно. Всё аккуратно, на своих местах. Ворон закрыл дверь, обошёл стол, но не сел. Постоял немного, будто решая, с чего начать. Лэйн стояла напротив, руки скрещены, спина прямая. — Не хочу, чтобы это выглядело как оправдание, — наконец сказал он. Она слегка кивнула, но ничего не ответила. Ворон посмотрел на неё и, кажется, впервые за долгое время не пытался быть сильнее или выше. В его взгляде не было ни превосходства, ни холода — только осторожность. — Ты можешь не отвечать, если не хочешь, — добавил он. — Но я должен сказать кое-что. Он говорил спокойно, но его голос звучал тише, чем обычно. Лэйн не перебивала. Она знала, что, если вмешается, он закроется. Сейчас этого не хотелось. Он сделал шаг ближе, потом остановился. — Всё, что было… всё, что я делал, — он замолчал на секунду, — я не оправдываю. Но ты должна понимать, что это не было просто… — он не договорил, только покачал головой. — Мне нужно, чтобы ты знала: я не хочу, чтобы между нами осталась только злость. Лэйн слушала, не опуская взгляда. Где-то в глубине всё сжималось — от осторожности, от непонимания, от того, что он вообще заговорил об этом. — Зачем ты мне это говоришь? — спросила она наконец. Ворон медленно выдохнул. — Потому что я устал делать вид, что мне всё равно. Он сел за стол, опустил взгляд, провёл рукой по виску. Лэйн молчала. Она не знала, как на это реагировать. Всё, что было между ними, слишком запуталось, чтобы одно признание что-то изменило. — Я не прошу тебя верить, — добавил он. — Просто хотел, чтобы ты услышала это от меня. Она кивнула. Не согласие — просто знак, что услышала. Некоторое время они сидели молча. Воздух был плотным от тишины, но не тяжёлым. — Это всё? — спросила она спустя минуту. Ворон поднял взгляд. — Нет, — сказал он спокойно. — Не всё. Он встал, выпрямился, прошёлся за столом, потом снова остановился. Руки сжались в кулаки. На мгновение в нём не было привычной собранности — только усталость и что-то вроде решимости наконец сказать всё. — Тогда, в тот день… — он говорил медленно, словно боялся запнуться. — Я поступил неправильно. Полностью. Ты этого не хотела, и я это видел. И всё равно… — он выдохнул. — Всё равно сделал. Лэйн молчала. Не было смысла перебивать. От него не чувствовалось угрозы, только странная тяжесть, как будто он заставлял себя произнести то, чего не хотел. — Я понимаю, — продолжил он. — Что для тебя это было не просто неожиданно. Это было… насильно. Я нарушил границы. Перешёл черту, за которую не имел права заходить. — Он опустил голову. — Ты имела полное право ударить меня. Или уйти. Или никогда больше не разговаривать со мной. Он сел на край стола, опёршись ладонями о край, и посмотрел прямо на неё. — Это не оправдание. Просто факт. Я не собираюсь выкручиваться или изображать, что не понимал, что делаю. Я понимал. Просто… сделал. Его голос был ровный, но в нём сквозила напряжённость. Не страх, а скорее осознание того, что обратного пути нет. — Я хотел сказать, что не жалею, — произнёс он тихо. — Возможно ты решишь, что я не понимаю, насколько это было неправильно. А я понимаю. Он сделал вдох, провёл рукой по лицу. — Но всё это не значит, что я смогу похоронить то, что чувствую. Я пытался. Поверь, пытался. Но это не работает. — Он чуть пожал плечами. — Я могу контролировать всё — слова, действия, даже гнев. Но не это. Лэйн стояла, не двигаясь. Ворон редко говорил о себе, почти никогда — честно. Обычно за каждым его словом стояла сталь, расчёт, сдержанность. Сейчас этого не было. Он посмотрел на неё снова. — Я знаю, что ты любишь другого. — Голос звучал спокойно. — Я знаю, что у тебя есть Каин. Что всё уже решено. И я это принимаю. Мне не нужно, чтобы ты делала выбор или чувствовала себя виноватой. Это не про это. Он прошёлся по комнате, остановился у стены, будто ему нужно было куда-то деть энергию, которая рвалась наружу. — Просто тогда… я был на взводе. Всё рушилось, я не справлялся. Я сорвался. И, наверное, где-то глубоко надеялся, что если сделаю хоть что-то, это даст хоть крошку ощущения, что я жив. Но это не оправдание. Это слабость. Он подошёл ближе, но остановился на расстоянии. — Я не хочу, чтобы ты меня ненавидела. И не хочу, чтобы, когда ты смотришь на меня, тебе становилось противно. Я не прошу доверия. Не прошу прощения. Я просто хочу, чтобы… ты не видела во мне монстра. Снова. Он опустил взгляд. — Хочу, чтобы, если мы столкнёмся где-то в коридоре, ты не отворачивалась. Чтобы могла сказать “привет” не из вежливости, а просто потому, что видишь во мне "человека". Хотя бы как друга. — Он усмехнулся, коротко, горько. — Если это вообще возможно. Некоторое время они просто стояли молча. Ворон не пытался приблизиться. Он держал дистанцию, уважительно, осторожно. — И ещё, — произнёс он после паузы. — Всё, что касается миссии. Каким бы ни был исход, это ничего не меняет. Даже если ты никогда не простишь меня, даже если после всего будешь смотреть сквозь меня — я всё равно сделаю всё, чтобы ты выжила. Он сказал это без тени показного благородства, просто констатируя факт. — Если нужно будет — я потрачу жизнь, чтобы тебя спасти. Без колебаний. Не потому, что я должен. Потому что… хочу. Потому что не смогу иначе. Он отвернулся, будто не хотел, чтобы она видела выражение его лица. — На этом всё. — Голос стал тише. — Я не знаю, что ты подумаешь, и не жду ответа. Просто… не хотел, чтобы всё между нами осталось грязным. Лэйн медленно выдохнула. В груди стояла тяжесть. Не злоба, не страх — просто усталость от всех недосказанностей, от того, что всё в этой истории оказалось слишком запутанным, чтобы в ней кто-то остался без вины. — Я тебя услышала, — тихо сказала она. Ворон кивнул, не поднимая взгляда. Он выглядел опустошённым, но спокойным. Она постояла ещё несколько секунд, потом повернулась к двери. Перед тем как выйти, всё же обернулась: Ворон сидел за столом, неподвижный, с опущенными плечами. Никаких эмоций, никаких попыток удержать. Просто тишина. — Спасибо, что сказал, мне нужно время. — Произнесла она. Он слегка кивнул. — Спасибо, что выслушала, я тебя не тороплю. Она вышла. Дверь за ней закрылась мягко, без звука. А Ворон остался сидеть, глядя в никуда, пока из кабинета медленно уходило напряжение. Он не знал, что будет дальше. Но впервые за долгое время не чувствовал внутри пустоты. Только усталость и что-то вроде облегчения — тихого, простого, без надежды на взаимность. Но он ясно знал одно. В этот раз, он поступил правильно.

***

Реджина

***

Холодный свет люминесцентных ламп выбеливал мир до состояния клинической стерильности. Металлическая поверхность стола, начищенная до мутного блеска, отсвечивала размытым пятном, в котором угадывались искаженные очертания ее собственного лица — бледного, с пурпуром под глазами и на губах. Синий свет монитора, от которого уже ломило глаза, упрямо твердил о стабильных показателях объекта I(а) 411 — Авеля. Сердце прижилось. Тело не отторгало трансплантат. На графике ЭКГ, выведенном на экран, ровная, настойчивая линия билась в идеальном, “безжизненном” ритме. Технически — успех. Шариковая ручка в ее пальцах ощущалась острием лезвия: от нее осталась мозоль на среднем пальце — маленькая, жесткая шишка, которую день за днем раздирали почти до крови. Девушка заполняла очередной протокол, и буквы расплывались перед глазами: «Реакция на внешние стимулы: отсутствует. Энцефалографическая активность: соответствует вегетативному состоянию. Прогноз:...» Прогноз. Какое лицемерное слово. Реджина знала, что должна вписать "условно благоприятный" или "относительно положительный". Стандартные формулировки для отчетов, по которым Донован пробегала глазами за утренним кофе. Но пальцы не слушались. Доктор отложила ручку и провела ладонями по лицу, ощущая уже ставшей шершавой кожу и влажную прохладу пота на лбу. Хроническая головная боль с каждой секундой все сильнее пульсировала за глазами, ровным, нудным гулом наполняя череп. В воздухе витал сложный коктейль запахов: сандал и бергамот из дорогих духов, которые она щедро лила на себя, чтобы заглушить другое; леденящий перец — аромат чистой, почти хирургической трезвости; и ладан. Всегда ладан. Он въелся в стены, в волосы, в кожу. Он был запахом ее личного чистилища, созданного собственными руками. Пара сотрудников уже даже начали шутить, что так она замаливает каждую отнятую жизнь. Реджина слышала эти шутки. И каждый раз ловила себя на мысли, что в них больше правды, чем во всей ее научной работе. Взгляд упал на засохшие пятна на белом халате. Коричневатые, расплывчатые… Чья это была кровь? Авеля? Каина? Какого-то другого безымянного “экземпляра”? Она уже не помнила. Они были просто частью униформы, как эти стены и этот вечный гул вентиляции. “Технический успех,— мысленно повторила девушка, и губы сами собой искривились в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку.— А что он тебе дал, этот успех, Реджина? Ты вырезала сердце у одного брата и вшила его другому. Ты — бог в этом металлическом аду. Ты добилась того, чего хотела. Так отчего же внутри такая... пустота?” Она потянулась к верхнему ящику стола, который был вечно закрыт на кодовый замок, ведь именно тут она хранила самое ценное для ее сердца — память… Вытащила маленькую, потрепанную фотографию. На ней — она, Саврити, с сияющими глазами и в легком шифоновом сари, и Праджвал, обнимающий ее за плечи. За спиной — сочные абрикосы, уже поспевшие к середине июля, в их кашмирском доме. Это было так давно… В прошлой жизни… Они тогда только недавно поженились… Вдова провела пальцем по его лицу, по его улыбке. А на обратной стороне фотографии его почерк: "Моя Саврити. Навсегда в моем сердце". Слово "навсегда" оказалось таким хрупким… — Что бы ты сказал мне сейчас, джану?— ее мысли текли тихо, пока на глазах начинали закипать слезы.— Увидел бы ту, в кого я превратилась? Со скальпелем в одной руке и шприцем с ядом — в другой. Твоя Саврити, которая готовила острые чатни и мечтала лечить людей... Она стала палачом. Твоя смерть не сделала меня сильнее. Она… она сломала меня. И я позволила этому случиться. Она позволила. Это было самое страшное признание. Никто не заставлял ее подписывать контракт с "Cadere". Никто не заставлял каждый раз выбирать более жестокий метод, более болезненный подход. Это был ее собственный путь в ад, и она прошла его до конца. Горячие слезы скатились по ее щекам и упали на и без того потрепанный снимок. Закусив губу, девушка положила фотографию обратно, на самое дно, как хоронит покойника. Действие отработанное, привычное. Каждый раз, закрывая ящик, она словно захлопывала крышку гроба. Своего собственного. — Они все думают, что я бесчувственная машина. Донован... она видит во мне идеальный инструмент. Острые когти, которые можно направить в нужную сторону. Каин...— при мысли о нем что-то холодное и острое кольнуло под ребрами.— Каин видел больше. Он смотрел в мои глаза, когда я была готова распороть его грудную клетку. И он видел не монстра. Он видел... пустоту. Он смотрел на меня так, будто читал старую, зачитанную до дыр книгу. Будто знал все мои мысли еще до того, как они приходили мне в голову. В его взгляде не было страха, даже когда мой скальпель касался его кожи. Было... понимание. И от этого понимания мне хотелось резать глубже, причинять больше боли — не ему, а самой себе, чтобы заглушить этот взгляд…— Сглотнув ком в горле, она зажмурилась на несколько мгновений, а после вновь распахнула глаза, начав всматриваться в беленый потолок. — Он прав. Я — мутное зеркало, как он и говорил. Отражаю лишь то, что меня окружает. Сначала — боль, и я стала болью. Потом — ненависть, и я стала ненавистью. А теперь... Теперь здесь лишь холодный металл и тишина. Но с ним... с ним было иначе. Когда я стояла над ним с инструментами, я видела в его глазах не того бессмертного ангела, каким его представляла все эти годы. Я видела того самого мальчика из рассказов Донован — того, кого предали, того, кто искал тепло и нашел его в смертной. И в самые жестокие моменты, когда я вскрывала его плоть, мне казалось, что мы похожи. Два излома, два сломанных существа, нашедших свое искривленное отражение друг в друге. Когда я забрала его сердце... О, это был не просто орган. Это была сама его суть. Оно билось у меня в руках с такой яростью, с таким упрямством, словно хотело вырваться и вернуться к ней. К Лэйн. И в тот момент я возненавидела его еще сильнее — не как бессмертного, а как человека, который смог сохранить способность любить там, где я сохранила только способность ненавидеть. Ее рука зарылась в волосы, сжимая у корней пепельные, поседевшие от горя пряди. Реджина пыталась сдержать слезы, но те упрямо лились… Она держала все в себе так долго… Не позволяла. Не разрешала. Думала, что это ее сломает окончательно. Что ж… Так и случилось. — А тот поцелуй... Господи, этот поцелуй в слепые глазницы. Я думала, это будет моей победой. Мой триумф над существом, которое считало себя выше меня. Но это было поражение. Самое сокрушительное поражение в моей жизни. Потому что в тот момент, когда мои губы коснулись его холодной кожи, я поняла — я не хочу власти над ним. Я хочу... Я хочу того огня, что горит в нем для другой. Хочу той преданности, которую он дарит не мне. Я хочу забрать у него не сердце, а ту самую человечность, которую он, бессмертный, сохранил, а я, человек, растеряла по дороге в этот ад. И теперь его сердце бьется в груди Авеля. Оно делает свою работу. Оно поддерживает жизнь. Но оно больше не любит. Оно просто бьется. Как и мое. Два механических насоса, лишенные своего настоящего предназначения. Может, в этом и есть справедливость? Мы оба потеряли то, что делало нас живыми. Только он — на время. А я — навсегда. Ее взгляд снова уперся в монитор. Стабильные показатели. Идеальные кривые на графиках. Сердце Каина билось в груди его брата. Оно было таким же живучим, как и его прежний хозяин. Живучесть... Проклятие или благословение? Доктор смотрела на ровную линию кардиограммы и думала о том, что некоторые вещи продолжают жить даже после смерти. Ненависть. Боль. Память. — Ты был прав, ангел,— как само собой разумеющееся обратилась она к нему.— Время не лечит. Оно лишь помогает свыкнуться с болью. Я свыклась. Я срослась с ней, как кость с плохим переломом. Она стала моей сутью. И теперь, когда я добилась того, ради чего, как мне казалось, все это затевала... я не чувствую ничего. Ни триумфа, ни удовлетворения. Лишь эту вечную головную боль и вкус ладана на языке. Саврити встала и подошла к небольшой полке, где стояла странная для лаборатории вещь — маленькая бронзовая статуэтка Шивы Натараджи, Повелителя Танца. Танец созидания и разрушения. Отец подарил ей ее, когда девушка поступила в медицинский. “Помни, дочь,— говорил он, — врач держит в руках и жизнь, и смерть. Это танец. И ты должна знать его шаги”. — Я забыла шаги, папа,— прошептала она, касаясь холодного металла, словно надеясь почувствовать хоть каплю того тепла, что когда-то было в отцовских руках.— Я только разрушаю. Я танцую на обломках чужих жизней, и моя музыка — это тишина после их криков. Саврити закрыла глаза, и на мгновение перед ней возник образ отца — не того уставшего врача, каким он стал после переезда в Англию, а того, каким она помнила его в Кашмире. Сильного, полного жизни мужчину, чьи руки могли одинаково уверенно держать и нож, и ветку цветущего абрикоса. — Ты учил меня, что врач должен быть как Шива — и созидать, и разрушать, но всегда во имя жизни. Но я... я помню только разрушение. Каждый разрез, каждый шов — не для спасения, а для удовлетворения любопытства. Не для облегчения боли, а для ее изучения. Ей вдруг с мучительной ясностью представилось, что бы сказал отец, увидев ее сейчас. Увидев эти стены, эти инструменты, эти отчеты. Увидев ее руки в крови, которая никогда не была пролита во имя спасения. — Ты бы меня не узнал, папа. Твоя Саврити, которая так хотела быть похожей на тебя... Она стала пародией на врача. Пародией на человека. Я ношу белый халат, но под ним — только грязь и пепел. Девушка сжала статуэтку так сильно, что металл впился в ладонь. — Ты говорил, что главное в нашей профессии — не знания, а сердце. Что нужно сохранять его мягким, даже когда руки должны быть твердыми. Но мое сердце... оно стало холоднее этого металла. Оно бьется только тогда, когда я причиняю боль. И это... это самое страшное предательство. Я предала все, чему ты меня учил. Все, во что ты верил. Прости меня, папа. Я не смогла... Я позволила боли съесть меня целиком. И теперь я не знаю, можно ли что-то исправить. Я хотела бы сказать, что сделала это ради науки. Ради знаний. Но это ложь. Я делала это из ненависти. И теперь эта ненависть съела все, что во мне оставалось от твоей дочери. Реджина поставила статуэтку обратно на полку и проморгалась. Ей нужно было продолжить работу, а потому доктор вернулась к столу, к незаконченному протоколу. Рука сама потянулась к ручке: пальцы привычно обхватили ее, а холодный пластик вновь проехался по старой мозоли, заставляя тихо прошипеть. — Прогноз…— Она вывела размашистый, резкий росчерк.— Неопределенный. И поставила точку. Такую жирную, что паста проступила с обратной стороны листа. Вокруг снова была лишь тишина, прерываемая гулом света и собственным тяжелым дыханием. Никакого освобождения. Никакого покоя. Лишь холодная, вычищенная до блеска пустота и запах ладана, который уже не мог скрыть запах крови, въевшейся в нее навсегда. Ее личный ад был не в пламени, а в этой стерильной, беззвучной вечности. Она подошла к раковине, чтобы умыться. Вода была ледяной, но девушка этого почти не чувствовала. Глядя на свое отражение в металлической поверхности, она поймала себя на мысли, что не узнает женщину, смотрящую на нее из глубины. Где-то там, за этим безжизненным взглядом, все еще должна была оставаться Саврити. Но добраться до нее было невозможно — слишком много слоев боли, ненависти и отчаяния легло между ними. Завтра будет новый день. Новые эксперименты. Новые отчеты. И она снова будет делать то, что умеет лучше всего — причинять боль во имя науки, которая давно перестала быть для нее смыслом, превратившись в оправдание собственного падения.