Глава 5. Часть 4 "Стигматы молчания"

Реджина, побледнев еще сильнее, бросилась к ним. Она присела на корточки, ее пальцы проверили пульс на шее Лэйн — слабый, нитевидный, едва уловимый. Она быстро, профессиональным взглядом оценила рану. — Сквозное ранение,— ее голос был резким, чеканящим слова, но в нем слышалось напряжение.— Пуля с экспансивной деформацией. Разрушено легкое, вероятно, задет крупный сосуд. Массивное внутреннее кровотечение. Пневмоторакс с гемотораксом.— Она посмотрела на Каина, и в ее глазах читалась суровая правда.— У нее есть минуты, Каин. От силы пять. Мы не успеем даже дотащить ее до медицинского отсека. — НЕТ! —Каин тряхнул ее за плечи, не отпуская Лэйн.— СДЕЛАЙ ЧТО-НИБУДЬ! ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ! — Я могу...— Реджина заколебалась, ее взгляд метнулся к своему чемодану. — Я могу попытаться интубировать ее и наложить герметичную повязку, чтобы остановить пневмоторакс. С кровью разберусь позже, это наименьшая из проблем. И ввести адреналин, поддержать сердце. Но это лишь отсрочит неизбежное! Ей нужна операция. Сейчас. Иначе она истечет кровью внутри. — ДЕЛАЙ! — приказал Каин, его голос не оставлял места для возражений. — СИЮ ЖЕ СЕКУНДУ! Реджина кивнула и, пошатываясь, побежала к своему чемодану. Тем временем Каин прижимал к себе безжизненное тело Лэйн, его крылья бессильно опустились. Он зажимал рану на ее груди, чувствуя, как жизнь утекает от него вместе с теплой кровью, заливающей его руки. Ангел шептал ей что-то на ухо, молил, уговаривал, проклинал всех и вся. Ворон, наблюдая за этой сценой, сжал кулаки. Его рана ныла, но боль в сердце была сильнее. Он посмотрел на Донован. Та, даже находясь на пороге вечной агонии, смотрела на них с торжествующим, полным ненависти взглядом. Она добилась своего. Она отняла у Каина самое дорогое. Реджина вернулась с интубационной трубкой, окклюзионным пластырем и шприцем с адреналином. Ее движения были быстрыми и точными, несмотря на дрожь в руках от потери крови и шока. Одна из ее рук работала хуже, но это почти не мешало ей. — Держи ее,— скомандовала она Каину, вскрывая упаковку с пластырем.— Ворон, свети! Ворон, ковыляя, подошел ближе, направил луч тактического фонаря на грудь Лэйн. Реджина одним точным движением наложила пластырь на выходное ранение, пытаясь герметизировать плевральную полость. Затем, с помощью ларингоскопа, который она всегда носила с собой на случай крайней необходимости, ввела интубационную трубку в трахею Лэйн, обеспечив проходимость дыхательных путей. Последним она ввела адреналин прямо в сердце. Тело Лэйн дернулось, из ее груди вырвался хриплый, механический звук через трубку. Пульс на секунду стал чуть отчетливее, но тут же вновь ослаб. Ее лицо оставалось смертельно бледным. Кровотечение немного уменьшилось, но не остановилось. Лэйн была стабилизирована, но лишь на очень короткое время. — Это все, что я могу сделать здесь,— выдохнула Реджина, ее лицо покрылось потом.— Теперь только операция. И переливание крови. Сейчас же. Каин поднял на них взгляд. В его глазах не осталось ничего, кроме холодной, бездонной решимости, за которой скрывалась бездна отчаяния. — Веди нас. Самый короткий путь. Мы заберем все, что нужно, и уйдем. Но если она умрет... — он снова не договорил, но все поняли. Реджина кивнула, ее лицо было серьезным. — Тогда пойдемте. Каждое мгновение на счету. Каин осторожно, как хрустальную вазу, поднял Лэйн на руки, стараясь не сместить дыхательную трубку и повязку. Ее голова беспомощно откинулась, длинные волосы свесились, капая кровью на пол…

***

Медицинский отсек на уровне B4 был крошечным, но стерильным. Яркий свет хирургической бестеневой лампы выхватывал из полумрака центральный стол, на котором лежала Лэйн, бледная из-за острой кровопотери, ее тело казалось хрупким и безжизненным. Дыхательная трубка, подключенная к портативному аппарату ИВЛ, ритмично шипела, имитируя дыхание, которого у нее почти не оставалось. Воздух пах озоном, антисептиком и сладковатым, тошнотворным запахом крови. Реджина, скинув окровавленный халат, осталась в темно-зеленом хирургическом костюме. Ее рану на плече кое-как заклеил Ворон — ни времени, ни сил на большее не было. Руки хирурга, несмотря на легкий тремор от боли и истощения, двигались с выверенной, автоматической точностью: она мыла их под струей ледяной воды, счищая засохшую кровь, пока Сайрекс, прислонившись к стене и все еще слабый от яда, подавал ей стерильный хирургический халат и перчатки. Ассистентов у нее было двое. Ворон — его лицо было маской ледяного сосредоточения — стоял у аппарата ИВЛ, следил за показателями кардиомонитора, который они с грехом пополам подключили, и подавал инструменты. Его рана в боку дымилась, но он игнорировал боль. Его демоническая выносливость и армейская дисциплина были как никогда кстати. Каин был вторым ассистентом. Его роль была самой сложной — он должен был держать ретракторы, разводя края жуткой раны на груди Лэйн, и подавать свою энергию — не для разрушения, а для поддержания. Слабые электрические импульсы должны были создавать иллюзию работы водителей ритма, как бы запуская сердце вновь и вновь и заставляя его биться в едином монотонном ритме. Его единственная сейчас пара крыльев, одно из которых было изуродовано ядом, распласталась по стенам, словно охватывая комнату защитным коконом. От его рук исходило мягкое багровое свечение, которое он направлял на тело Лэйн, не давая ей окончательно угаснуть. Ангел не смотрел на ее лицо — не мог. Его взгляд был прикован к зияющей ране… К ее все еще бьющемуся лишь из-за его энергии сердцу… — Торакотомия. По пятому межреберью, слева,— голос Реджины был ровным и лишенным эмоций. Лезвие скальпеля провело дугообразный разрез от грудины до задней подмышечной линии. Кожа и мышцы расступились.— Ретракторы реберные. Шире. Каин, стиснув зубы, вставил металлические пластины и с силой раздвинул края раны. С хрустом разошлись ребра, открыв грудную полость. Картина, представшая перед ними, была ужасающей. Правая плевральная полость была заполнена темной, почти черной кровью и сгустками, пузырьки воздуха шипели на ее поверхности. Само легкое, обычно розовое и упругое, было бледным, спавшимся, и в его верхней доле зияла рваная рана размером с кулак. Края раны были размозжены, из них торчали обломки ребер. Пульсирующим фонтаном, синхронно с остатками сердечного ритма, из глубины раны била темно-алая кровь — из крупной ветви легочной артерии. Осколки ребер, как шипы, впились в ткань легкого. Поврежденная легочная ткань вокруг раны была отечной, синюшной, с обширными гематомами, явно нежизнеспособной. — Вижу,— коротко бросила Реджина.— Правое легкое перфорировано. Реберные осколки. И... да, не аорта. Крупная ветвь легочной артерии. Именно поэтому она еще жива. Аорта бы не оставила ей и минуты,— голос Реджины оставался холодным, но ее пальцы уже двигались с выверенной скоростью.— В первую очередь — сосуд. Зажимы Дебейки. Сейчас. Ворон молча вложил в ее руку длинный изогнутый зажим с продольными тонкими рифлеными полосками. Рука Реджины нырнула в кровавую массу. Почти вслепую, ориентируясь по пульсации и струе, она нащупала поврежденную артерию и наложила по зажиму выше и ниже разрыва. Фонтан крови мгновенно ослаб, превратившись в слабый ручеек. — Теперь можно работать. Наложу сосудистый шов. Нить 5/0 «Пролен». Под лупой хирургического света ее пальцы, не дрогнув ни разу, начали ювелирную работу. Игла входила в тончайшую, но упругую стенку сосуда, нить ложилась ровными петлями. Каждый узел был идеальным. — Отпускаю проксимальный зажим.— Она ослабила хватку. Кровь не хлынула. — Сосуд проходим. Шов герметичен, — констатировала Реджина, и в ее голосе впервые прозвучала слабая нота облегчения. Она отпустила зажим, и кровь больше не хлестала из артерии. — Теперь — гемоторакс. Справа. Плевральная полость заполнена. Она говорила четко и быстро. Гемоторакс — скопление крови в плевральной полости — был абсолютно ожидаемым и смертельно опасным осложнением такой травмы. Кровь, продолжавшая сочиться из поврежденных мелких сосудов и тканей, сдавливала легкое, не давая ему расправиться, что смещало средостение, грозя остановкой сердца. — Аспиратор. Дренажную трубку 32-го размера. Сейчас эвакуируем. Ворон молча подавал ей инструменты. Реджина быстрым движением ввела дренажную трубку через отдельный прокол в седьмом межреберье по средней подмышечной линии. Как только трубка вошла в плевральную полость, по ней хлынул темный, почти черный поток свернувшейся крови. Она подключила трубку к аспиратору, и аппарат с глухим урчанием начал откачивать кровь. Все наблюдали, как уровень жидкости в прозрачной камере аспиратора быстро поднимался. Объем был пугающим — 800, 900 миллилитров... Каин невольно сглотнул, понимая, что каждый миллилитр — это украденная у Лэйн жизнь. — Дренаж функционирует. Эвакуировано около литра, — сообщила Реджина, следя за процессом. — Легкое начинает расправляться.— Действительно, на мониторе показатель сатурации медленно, но верно пополз с 65 до 78. Аппарат ИВЛ вздохнул чуть свободнее, встречая меньшее сопротивление. — Теперь можно работать с легким. Она снова обратила внимание на рваную рану легочной ткани. — Нужна резекция. Размозженная ткань нежизнеспособна. Скальпель. Она быстрыми, точными движениями иссекла края раны, удаляя размозженные, истерзанные участки легкого, формируя ровные, жизнеспособные края. — Теперь — ушивание. Подайте аппарат для линейного степлера или толстый шовный материал. Аппарата не оказалось. Ворон молча протянул ей иглодержатель с прочной хирургической нитью и большую тупоконечную иглу. — Придется ушивать вручную. Без автоматического степлера ей пришлось накладывать швы вручную. Двухрядный шов — сначала погружной, чтобы герметизировать, затем серозно-мышечный для прочности. С каждым стежком легкое приобретало более целостный вид, а хрипы и бульканье в дренажной трубке ослабевали. — Пневмоторакс и гемоторакс контролируются. Легкое расправляется, — констатировала она, завязывая последний узел. Только теперь можно было приступить к окончательному ушиванию торакотомической раны. Аппарат ИВЛ тихо запищал — сатурация кислородом на мониторе стала 88 процентов. Только теперь, когда основная угроза жизни была устранена, Реджина выпрямилась и вытерла лоб. — Теперь переливание. Универсальная плазма и эритроцитарная масса. Каин, твоя энергия... она поддерживала перфузию мозга, но ей нужна кровь. Настоящая. Ворон, не дожидаясь указаний, уже налаживал систему для переливания. Сквозь прозрачную трубку в вену Лэйн медленно потекла живительная алая жидкость. Почти сразу, через несколько минут, на мониторе чуть подросло артериальное давление, а губы Лэйн потеряли мертвенно-синюшный оттенок. — Все, что я могла сделать... сделано,— сказала Реджина, снимая перчатки. Ее руки дрожали от перенапряжения.— Сосуд восстановлен. Проведена резекция и ушивание легкого. Кровь переливается. Но...— она посмотрела на Каина,— ее мозг пережил гипоксию. Теперь все зависит от ее воли и твоей поддержки. И я верю, что ее воля к жизни не уступает твоей. Операция была окончена. Битва за жизнь Лэйн была выиграна, но война еще продолжалась. И в этой маленькой, освещенной операционной лампой комнате, среди запаха крови и антисептика, зажглась крошечная, хрупкая искра надежды. Искра, которую три израненных существа, демон, ангел и бывший палач, охраняли теперь как величайшую ценность.

***

Свет в медицинском отсеке был приглушен. Монотонный писк кардиомонитора и ровное шипение аппарата ИВЛ были единственными звуками, нарушающими гнетущую тишину. Каин не двигался, его пальцы были сцеплены с безжизненной рукой Лэйн так крепко, будто он пытался силой воли перелить в нее свою собственную жизнь. Его крылья, одно — обугленное и с осыпавшимися наполовину перьями — и второе — уже начавшее заживать, но перепачканное в крови, лежали на полу, распластавшись по замытому хлоркой кафелю. Он не смотрел на Реджину. Ангел смотрел на Лэйн, но видел, кажется, все десять лет, что провел в ее лаборатории. Реджина стояла по другую сторону стола, в тени. Она в темном хирургическом костюме казалась призраком, застрявшим между мирами. Ее руки дрожали. Она не смотрела на Каина, ее взгляд был прикован к мониторам, к ровной линии кардиограммы, но не видела цифр. Доктор видела лишь свою вину, материализовавшуюся в пространстве между ними. Тишину нарушил Каин. Его голос был низким, лишенным привычной стали, сорванным до хриплого шепота. — Твои руки... они дрожат. Впервые за все время я вижу, как они дрожат. Когда ты резала меня... когда вскрывала мою грудную клетку... они были тверже гранита. Его большой палец медленно проводил по костяшкам Лэйн, словно пытаясь передать через прикосновение всю свою волю. Он не поднимал на Реджину взгляд, говоря в сцепленные пальцы любимой. — Тогда…— Ее голос прозвучал слишком тихо, слишком беззащитно,— тогда я была доктором Берн. Сейчас... я не знаю, кто я. Инструмент сломался. В нем появилась трещина.— Она подняла руки, рассматривая их при ярком свете, как будто видела впервые.— Я не чувствую скальпель... не чувствую сопротивление ткани. Я чувствую... только тяжесть. — Трещина?— Он наконец поднял на нее глаза. В его синеве не было огня, лишь ледяная, бездонная усталость. — Ты называешь это трещиной?— Его пальцы чуть сильнее сжали руку Лэйн.— Ты переступила черту, Реджина. Ты не просто спасла ее. Ты предала все, чему служила. Ради чего? Ради того самого монстра, которого ты препарировала все эти годы? Его крылья нервно вздрогнули, задев стоявший рядом столик. Пустая мензурка с грохотом разбилась о пол. Каин не шелохнулся, не повернул голову на звук. Его взгляд был прикован к Реджине. — Не называй себя так!— Доктор шагнула назад, прижимая поврежденную руку к груди.— Ты знаешь, что я... я перестала видеть в тебе монстра задолго до сегодняшнего дня.— Ее голос сорвался.— В тот день, когда ты, истекая кровью, посмотрел на меня и не проклял. Ты просто... смотрел. Как будто видел не доктора Берн, а... ту, что стоит перед тобой сейчас. Испуганную женщину в луже чужой крови. Каин тяжело, глубоко вздохнул, его плечи опустились. — Я видел пустоту. Такую же, как у меня.— Он медленно покачал головой.— Только мою заполнила она,— его взгляд скользнул по лицу Лэйн,— а твою... твою заполнило «Cadere». Ты стала ее логикой. Ее холодом.— Он снова посмотрел на Реджину.— И сегодня... сегодня ты пошла против этой логики. Почему? Скажи мне правду. Не как ученый. Как женщина. Как Саврити. Услышав это имя, Реджина вздрогнула, словно ее ударили током. Она отступила на шаг, ее спина уперлась в холодный металл стола с инструментами. — Ты не имеешь права…— Ее голос был почти беззвучным, а губы едва шевелились.— Ты не имеешь права называть ее. Она умерла. Ее похоронили.— Женские пальцы вцепились в край стола так, что костяшки побелели. — Нет. Она просто молчала.— Каин наклонился вперед, не отпуская руки Лэйн.— Как молчал я.— Он говорил теперь тихо, но каждое слово внутри опускалось тяжелым грузом.— Мы оба... мы профессионалы в искусстве молчания, не так ли? Ты молчала, когда твои скальпели касались моей плоти. Я молчал, терпя эту боль…— его голос дрогнул,— потому что знал — любой звук, любой стон отдастся в ней, и ей будет больнее. Поначалу, да, это была гонка на упрямство, но после встречи с ней… Ее жизнь стала важнее всего моего существования.— Он перевел взгляд на Реджину.— Так кто мы теперь? Сообщники в этом молчаливом аду? Или... нечто иное? Реджина закрыла глаза. Ее лицо исказила гримаса боли — не физической, а той, что сидела глубоко внутри. Доктор открыла глаза, и в них стояли слезы. — Я ненавидела тебя.— Выдохнула она.— Я ненавидела ту силу, что позволяла тебе терпеть. Ненавидела ту пустоту в твоих глазах...— Она обвела рукой операционную.— А потом я увидела, как эта пустота заполнилась. Ею.— Голос ее дрогнул.— И эта ненависть... она превратилась в нечто иное. В зависть. Да, Каин. Я позавидовала бессмертному ангелу. Потому что он смог найти то, что я потеряла навсегда. — Ты ошибаешься. — Прошептал он, качая головой и всматриваясь в лицо Лэйн: в ее прикрытые глаза, в трубку, по которой подается воздух, в бледные щеки, в холодную испарину на лбу.— Ты не завидуешь мне. Ты завидуешь ей.— Его большой палец снова задвигался по руке Лэйн.— Ты хочешь, чтобы кто-то держал твою руку так... чтобы кто-то смотрел на тебя так...— Он поднял на Реджину взгляд, полный боли.— Даже сейчас, когда она между жизнью и смертью, я не могу отвести взгляд. Потому что боюсь, что если перестану смотреть... она исчезнет. — А если бы я исчезла?— Она, шепча, сделала шаг вперед, ее фигура в полумраке казалась особенно хрупкой.— Если бы я умерла сегодня... что бы ты почувствовал? Облегчение? Или... еще одну пустоту? Каин замер. Он долго смотрел на Реджину, его взгляд скользил по ее побледневшему лицу, по темным кругам под глазами, что были почти незаметны на смуглой коже, но не могли ускользнуть от зоркого взгляда. Бессмертный наклонил голову, пытаясь разобраться в том, что поистине испытывает к человеку напротив. — Я бы почувствовал... что мир стал проще. Чище.— Он сделал паузу, его пальцы сжали руку Лэйн чуть сильнее.— Но я бы также почувствовал...— он запнулся,— что потерял единственного человека, который понимает цену каждой капли крови, пролитой в этих стенах.— Его голос стал глухим.— Мы связаны, Реджина. Не выбором. Болью. Ты — архитектор моей. А я...— он горько усмехнулся,— я стал твоим самым живучим творением. И самым неудачным. Потому что я выжил. И принес с собой любовь. Ту самую, что ты пыталась вырезать из меня. Реджина беззвучно засмеялась. Слеза скатилась по ее щеке и упала на пол. Удивительно, сегодня был тот день, когда каждая слеза, пролитая в этих стенах не приносила боль, а, как будто, смывала с ее сердца сажу, что, казалось, стала твердой, застывшей коркой. Поднеся тонкую ладонь к своему лицу, женщина начала стирать след со своего лица. — Я думала, что стану богом в этом аду... а стала смотрителем в музее собственных ошибок.— Она посмотрела прямо на него.— Ты — мой главный экспонат. И я не могу... не могу больше смотреть на тебя как на экспонат. Когда я вижу, как ты смотришь на нее... мне хочется сжечь весь этот музей. — Тогда сожги.— Его пальцы сомкнулись вокруг руки Лэйн так крепко, что костяшки побелели.— Начни с сегодняшнего дня. Ты не вернешь мне тех лет... но ты можешь перестать быть доктором Берн. Прямо сейчас. — И кем мне быть? — Ее голос сорвался, а глаза широко распахнулись.— Саврити мертва! А та, что осталась...— она с отвращением посмотрела на свои руки,— у нее нет имени. Только кровь... и запах ладана, который уже не спасает! Ангел повернул к Реджине искаженное болью лицо. Одна тема мучила его все это время — брат. Он практически не чувствовал его влияния, что казалось ему странным. Если бы Авель проснулся и бродил где-то по коридорам базы… Да даже если бы просто сидел в своей камере, но живой и в сознании… Это не могло не отразиться на его состоянии. Головная боль уже давно захлестнула бы его еще на подступах к лаборатории, но он не чувствовал… Ничего? — Знаешь…— Бессмертный резко перевел тему.— Меня сейчас волнует еще один вопрос… В документах я увидел сведения о состоянии брата. Это ты сделала с ним? — Да.— Утверждение, в котором смешались отчаяние, признание и надежда. — И что? Теперь я должен сказать “спасибо”?— Его голос стал резким, в нем зазвучала накопленная годами горечь.— За то, что ты, наконец, решила прекратить свои эксперименты? Или, может быть, за то, что все эти месяцы лгала Донован о его “скором пробуждении”?— Он сделал паузу, давая этим словам повиснуть в воздухе.— Я чувствовал это, Реджина. Чувствовал каждую твою ложь. Его жизнь не возрождалась — она тихо утекала, как песок сквозь пальцы. И ты стояла над этим, наблюдая. Хранительница вечного угасания. — Это началось не сразу... — Ее голос стал тихим, почти исповедальным. Она медленно опустилась на стул по другую сторону стола, её плечи были сгорблены под тяжестью признания.— Сначала я действительно верила, что смогу его пробудить. Что смогу исправить то, что сломало вас обоих. Но с каждым месяцем... с каждым твоим взглядом, полным немого вопроса... я понимала, что не хочу этого. Что не могу этого хотеть. — Ты... — Холодно, с толикой изумления произнес бессмертный,— ты травила его. Сознательно. Медленно. Холодно. Как ученый, ставящий эксперимент над собственной совестью. — Это был самый долгий и самый мерзкий эксперимент в моей жизни. Над ним. Над тобой. Надо мной. — Ее пальцы сжались в бессильные кулаки. — Я наблюдала, как его показатели становятся все стабильнее и... безжизненнее. И в глубине души... я радовалась. Потому что знала — пока он спит, ты жив. Пока он не проснулся... у тебя есть время. У тебя есть она. Доктор подняла на Каина заплаканные глаза, в которых смешались стыд, отчаяние и странное облегчение от сказанного. — Я знала, что если он очнется, он первым делом прикончит тебя. Это была его единственная мысль, зафиксированная в последней энцефалограмме перед операцией на сердце. Ненависть. Чистая, беспощадная. И я... я не могла этого допустить. Не после того, как увидела, что в тебе может быть что-то кроме ненависти. — Все эти годы…— Ангел медленно прикрыл глаза, сжимая дрожащей рукой пальцы Лэйн,— эта давящая связь... этот гул в крови... И ты... ты усугубляла это. Ты продлевала его страдания. И мои. — Да. Потому что его смерть стала бы твоей. Окончательной. А твоя смерть...— Её голос срывается,— стала бы и моей. Ведь ты... ты стал единственным, кто видел в Реджине Берн не только монстра. Ты видел трещины. И в этих трещинах... я боялась увидеть свое отражение. Она замолчала, давая ему переварить эту горькую исповедь. Воздух наполняется тяжестью этого признания в любви, замаскированной под предательство. В милосердии, выраженном через жестокость. Каин открыл глаза. В них не было гнева, лишь бесконечная усталость и странное понимание. — Значит, это и есть твое искупление? Медленное убийство моего брата, чтобы сохранить меня? Чтобы сохранить нас? — Это не искупление. Это... признание поражения. Признание того, что я не могу быть ни спасителем, ни судьей. Я могу быть только... тюремщиком. В тюрьме, которую построила сама. Для него. Для себя. И теперь... теперь я прошу тебя разделить со мной эту тяжесть. Знать об этом. — И что мне делать с этим знанием? Я хочу избавиться от брата больше, чем ты думаешь… — Это знание даст тебе понимание одного простого факта: после подрыва базы, он будет похоронен под обломками навсегда. Его тело попросту не выдержит. Хотя бы что-то я смогу сделать для тебя по-настоящему ценное… Бессмертный сидел несколько минут, обдумывая ее слова. Сама мысль, что Авель наконец-то исчезнет, и он сможет дышать свободно, медленно достигала мозга, ведь лед пальцев в его руке отрезвлял лучше, чем все остальное. — Ты спросила, кем тебе быть… Будь... Реджиной. Просто Реджиной. Женщиной, которая сегодня спасла жизнь той, кого я люблю. Женщиной, которая испугалась. Устала.— Он отвернулся.— Этого достаточно. Для начала... Он снова умолк, его взгляд прикован к бледному лицу Лэйн. Казалось, он забыл о присутствии Реджины, полностью погрузившись в свое отчаяние. Но все же шепотом добавил: — Я не прощаю тебя. Не сейчас. Прощение... оно должно созреть.— Каин провел рукой по бледной щеке любимой. — Но я... перестаю тебя ненавидеть. В этой тишине... во мне просто нет места для ненависти. Есть только страх за нее. И... странная благодарность. За то, что твои руки, дрожа, все же держали скальпель правильно. Реджина медленно выдохнула. Она провела рукой по лицу, смахивая следы влаги, и выпрямила плечи. Подошла к раковине, начала снова и снова мыть руки, смывая с них невидимую кровь. — Тогда я буду просто Реджиной.— Произнесла она ровно.— И буду держать скальпель наготове. Пока она не проснется.— Она выключила воду и повернулась к нему.— Пока мы не найдем способ жить с этой... странной благодарностью. Доктор достала из шкафа стерильный бинт и антисептик. Медленно подошла к Каину и молча протянула их ему, указывая взглядом на глубокую рану на его руке, оставшуюся от воткнутого в него отломка — рана затягивалась плохо, ведь все силы ангел тратил на поддержание Лэйн, а яд тормозил регенерацию. Молчаливый жест заботы, первый за все годы их знакомства. Каин не отпускал руку Лэйн, но его пальцы дрогнули в ответ. И в этой дрожи было больше понимания, чем в тысячах произнесенных слов. — Позволю тебе самой перевязать мою рану, Реджина.