Глава 5. Часть 10 "Найдем ли мы семью среди отверженных душ?"

Временное убежище погрузилось в состояние приглушенного, тревожного ожидания. Воздух стал густым от запахов антисептика, лекарств и немытого тела. В медицинском блоке царил полумрак, нарушаемый только мерцанием мониторов и тусклым светом настольной лампы. Каин превратился в статую, высеченную из боли и воли. Он сидел на полу у койки Лэйн, скрестив ноги, его спина упиралась в холодную стену. Белые крылья, частично зажившие, но все еще хрупкие и лишенный прежней мощи, были бессильно распластаны вокруг, как сломанный балдахин. Он не спал в привычном понимании: его сознание отключалось спонтанно, на десять-пятнадцать минут, погружая в кошмары его воспалённый и измотанный мозг, где Лэйн тонула в бассейне с жидкостью, а Ворон превращался в пепел. Странно, бессмертным сны не снятся, так откуда эти навязчивые мысли, каждый раз выворачивающие его наизнанку? Бессмертный просыпался от собственного судорожного вздоха, и первым делом его рука тянулась к ее запястью — искать пульс. Раз в несколько часов ангел заставлял себя подниматься, но тело протестовало скрипом костей и ноющей болью во всех мышцах. Он шел к раковине, умывался ледяной водой, пил из-под крана. Затем подходил к соседней койке и смотрел. Ворон был зрелищем, от которого сжималось сердце. Его массивное тело было опутано трубками и проводами. Дренаж в боку, капельницы с антибиотиками и обезболивающим, датчики на груди — человеческие лекарства вряд ли могли ему нормально помочь, но это было лучше, чем ничего. Его лицо, обычно искаженное саркастической усмешкой или тихой яростью, было спокойным и безвольным. Только легкий хрип на выдохе и едва заметное движение век выдавали внутреннюю битву, которую вело его бессмертное тело. Каин стоял над ним молча: не говорил пустых слов ободрения. Они бы ничего не значили. Вместо этого ангел иногда клал руку на неповрежденный участок плеча демона, как бы передавая через прикосновение простую мысль: "Ты не один. Мы здесь. Дерись. Ты всегда выдирал свою жизнь из лап смерти". И только потом возвращался на свой пост. Реджина стала призраком, перемещающимся между медицинским блоком и импровизированной лабораторией, которую она устроила в соседнем помещении — бывшей кладовой. Ее раненое плечо заживало медленно, и каждое движение давалось ей с трудом, но в ее глазах горел тот же огонь, что и в операционной — огонь задачи, которую нужно решить. На третий день после их разговора она подошла к Каину, держа в руке пустой шприц. — Мне нужна твоя кровь. Немного. 50 мл. Он поднял на нее взгляд, пустой и усталый. Ангел знал, что в ее голове уже мог созреть план, как помочь хотя бы одному из лежащих на койках. — Зачем? — Для них,— она кивнула в сторону Ворона и Лэйн.— Его регенерация работает, но слишком медленно. Травмы колоссальные, плюс общая интоксикация и потеря сил. А она... Ей нужна поддержка. У меня нет моего старого оборудования, нет запасов стимуляторов. Но есть ты. Твой биоматериал — это нечто необыкновенное. В твоей крови, в клетках костного мозга, которые я когда-то изучала, заложен уникальный адаптационный механизм. Он учится, запоминает повреждения и находит пути восстановления, даже когда ресурсов почти нет. Я хочу попытаться выделить этот фактор, синтезировать его аналог и ввести Ворону. Чтобы дать его системе толчок. Каин молча протянул руку. Он не спрашивал о деталях, о шансах. Он видел, как Реджина работает — с той же одержимостью, с какой когда-то причиняла боль, но теперь направленной на спасение. На ее запястьи, поверх бинта, блестел серебряный крестик. Он заметил, что она иногда касается его бессознательным движением, когда сосредоточена. Доктор взяла кровь, ее движения были точными и быстрыми. Пальцы уже не дрожали. Либо она очень старалась, чтобы Каин этого не заметил. — Спасибо,— коротко бросила она и удалилась в свою лабораторию. Там, среди принесенных Ноа остатков оборудования с "Cadere", самодельных горелок и химической посуды, началась тяжелая борьба с самой жизнью. Она работала с тем, что было: с образцами крови Каина, с сохранившимися у нее личными записями (спасибо привычке все дублировать на защищенный планшет), с примитивными реактивами из аптечки и того, что смог раздобыть Мехмед. Основой стал плазматический фактор роста из клеток Каина, усиленный синтезированным на основе его же митохондриальной ДНК катализатором. Но одной его крови было недостаточно. Она была мощным стимулятором, но и агрессивным антигеном. Нужен был стабилизатор, проводник, что-то, что позволит чужеродным клеткам не отторгаться, а мягко стимулировать собственные силы организма. И здесь ей помог Ноа. Вместе они проанализировали образцы тканей Ворона, взятые при операции, и остатки того самого зеленого яда «Cadere». Идея была парадоксальной и рискованной: использовать нейтрализованные компоненты яда, который так эффективно подавлял бессмертную регенерацию. В микроскопических, тщательно выверенных дозах определенные его ингибиторы могли, по ее гипотезе, не блокировать, а перенаправить и усилить естественные процессы заживления, «подтолкнуть» их, сняв излишние биохимические ограничения. Работа шла круглосуточно. Она синтезировала прототипы, Ноа моделировал их взаимодействие на своем планшете, используя украденные с серверов «Cadere» фрагменты данных. Они спорили о дозировках, о периодах полураспада соединений. Оливия стала их подопытным кроликом, разрешив делать анализы и тесты на себе — ее человеческая физиология была хорошим контролем безопасности, хоть Мехмед ее и отговаривал. Сайрекс, с его гибридной природой, и Рэя, хоть и не хотя, также сдавали кровь для сравнения. Это было соревнование отчаяния и надежды. Реджина дробила, смешивала, центрифугировала, ее пальцы, привыкшие к скальпелю, теперь работали с пипетками и пробирками. Она спала урывками, прямо за столом, и просыпалась от кошмаров, в которых ее сыворотка не помогала, а убивала. Но она продолжала. Потому что другой надежды не было. А Каин продолжал свою вахту. Он начал разговаривать с Лэйн. Тихими, монотонными монологами, заполняющими гнетущую тишину. Он рассказывал ей о том, что происходит за дверью. О мелочах. Это был его способ оставаться в здравом уме и, как он безумно надеялся, давать ей нить, за которую можно было бы уцепиться в темноте.

***

Ночь 8. "Лэйн, Рэя сегодня молча починила замок на двери в подсобку. Никто не просил. Мехмед кивнул одобрительно: "А ты хорошо справилась." Она в ответ лишь плечами повела. Она не говорит, но делает. Иногда этого достаточно. Оливия принесла ей кружку чая после. Та взяла, кивнула. Молча. Но взяла." Ночь 9. "На улице дождь. Слышишь, как по крыше стучит? Монотонно, настойчиво. Ты всегда говорила, что дождь смывает все плохое. Пусть смоет. Пусть смоет всю боль отсюда, с этой земли… с тебя." Ночь 10. "Лэйн…Сегодня Сайрекс снова чуть не взорвал генератор. Полез чинить что-то проводкой, которую сам же и перегрыз. Искры, дым… Лив вышла, посмотрела на него своим таким взглядом… и отчитала, как провинившегося мальчишку. Он стоял, потупившись, весь в саже. Ты бы… ты бы посмеялась. У тебя бы засверкали глаза. Потом, уже вечером, я увидел, как он что-то перебирает у входа на базу. Подошёл — а он выбирает камень. Гладкий, тёмный. Увидел меня, смутился, пробормотал: "Для… атмосферы. Чтобы не так пусто". И ушёл, оставив его на ящике." Ночь 11. "Лив сегодня присела рядом, сунула мне в руки кружку с чем-то тёплым. "Мятный отвар,— сказала коротко.— Собрала у входа. Не чай, но пахнет прилично". Я принял кружку, кивнул. Мы молча сидели плечом к плечу, слушая, как Сайрекс ворчит на слетевшую гайку в другом конце ангара. "Он отвлекается,— тихо заметила Лив.— Это хорошо. А ты перестань в стену смотреть. Выпей". Я сделал глоток. Горьковато, но с ароматом лета, которого давно не видели. Простой жест. Но в нём была вся её тихая, упрямая забота, которая не спрашивает разрешения." Ночь 12. "Реджина выходила из лаборатории только за образцами. Каменное лицо. Но сегодня вечером она остановилась, глядя, как Оливия пытается одной рукой завязать повязку Сайрексу. Вздохнула. "Дай сюда,— сказала без раздражения,— так быстрее". И быстро, профессионально, сделала всё сама. Отошла. Сайрекс пробормотал "Спасибо". Она не ответила. Но кивнула. Чуть заметно. Прогресс. Она не доктор Берн сейчас. Она просто человек, который умеет завязывать узлы лучше других." Ночь 13. "Сегодня умывал тебя.Теплой водой, осторожно, сантиметр за сантиметром. Кожа, такая бледная, почти прозрачная. Я водил тряпкой по твоим рукам, и мне вспомнилось, как ты однажды, смеясь, обняла меня, и твои пальцы вцепились мне в спину. Сильные, живые. А сейчас они лежат, такие легкие и безвольные. Я поднес твою ладонь к своему лицу, прижался губами к тому месту, где бьется твой слабый пульс. И шептал: "Я здесь". И мне показалось… нет, почудилось… что твой мизинец дрогнул. Наверное, почудилось. Но я буду ждать, пока это не станет правдой." Ночь 14. "Лэйн. Ты не поверишь. Мехмед объявил войну консервной банке. Той, с тушенкой. Она не открывалась. Он бил по ней ножом, камнем, пинал… Потом взял автомат. Сайрекс еле оттащил. Оливия сказала, что у нас теперь два пациента с огнестрельными — Ворон и банка. Мне… мне пришлось отвернуться. Плечи тряслись. Ты бы точно не сдержалась и рассмеялась..."

***

К концу второй недели Реджина получила первый стабильный прототип. Прозрачная жидкость с легким золотистым оттенком. Она протестировала его на культурах клеток, выращенных из образцов Каина и Ворона. Результаты обнадеживали: скорость деления увеличивалась в три раза без признаков мутаций или агрессии. Первым пациентом стал Ворон. Его организм был крепче, а риск, что его бессмертная система справится с побочными эффектами, был выше. Реджина ввела сыворотку внутривенно, капельно, в минимальной дозе. Первые сутки ничего не происходило. На вторые они заметили изменения. Температура его тела, до этого пониженная, стабилизировалась. Хрипы в легких стали менее выраженными. К концу недели глубокие раны на его груди и боку, которые до этого затягивались со скоростью обычного смертного, начали заметно сокращаться, появились розовые грануляции здоровой ткани. Это работало. Но с Лэйн все было сложнее. Ее тело было смертным, ослабленным, с пережившим гипоксию мозгом. Стандартная доза могла убить ее, перегрузив и без того истощенную систему. Реджина разработала специальный протокол: микродозы, вводимые подкожно, почти гомеопатические. Цель была не ускорить регенерацию в десятки раз, а мягко поддержать ее собственные силы, дать организму дополнительный ресурс. Пока доктор колдовала над пробирками, жизнь в бункере обретала подобие рутины. Страх и отчаяние не исчезли, но покрылись слоем бытовых забот, которые стали своеобразной терапией. Мехмед, с его солдатской прямотой и черным юмором, невольно стал цементом, скрепляющим эту странную группу. Он не давал им распасться на отдельные островки горя, вовлекая всех в работу, подтрунивая, раздавая задания. Его ворчание стало фоном, знаком того, что жизнь, пусть и уродливая, продолжается. Сайрекс и Оливия выстраивали свои хрупкие, немые отношения. Он, ведомый чувством вины за Ворона и своей яростью, находил отдушину в физической работе и в ее тихом, но непоколебимом присутствии. Она, в свою очередь, видела под его колючками того же раненого зверя, что и в Каине, и лечила его не лекарствами, а простыми бытовыми ритуалами: едой, починкой одежды, молчаливым участием. Ноа и Рэя, два самых молчаливых члена группы, нашли общий язык в тишине и общей задаче — обеспечении жизнедеятельности базы. Их общение состояло из взглядов, коротких фраз, совместной работы. Это было похоже на танец, где партнеры предугадывают движения друг друга. А Каин… Каин начал понемногу возвращаться. Не отходя от Лэйн, он начал замечать происходящее вокруг. Его ночные монологи становились длиннее, детальнее. Он видел, как на его глазах из обломков катастрофы собирается что-то новое. Хрупкое, но настоящее.

***

Ночь 15. "Мехмед сегодня рассказал анекдот про двух снайперов и одного голубя. Настолько чёрный и абсурдный, что все замолчали на пять секунд, переваривая. А потом Сайрекс фыркнул. Потом Оливия сдавленно издала какой-то звук. Потом я почувствовал, как мои плечи дёргаются. И понеслось. Мы смеялись, как ненормальные, до слёз, до боли в животе. Реджина смотрела на нас, не понимая, но в её глазах было не отторжение, а… любопытство. Как будто она изучала новый, странный феномен – коллективную истерику выживших. Это был лучший звук за последние недели. Шум жизни, пусть и сумасшедшей." Ночь 16. "Сегодня вечером Мехмед подошёл ко мне. Не говорил ничего. Просто поставил рядом с моим местом кружку с дымящимся бульоном. И кусок хлеба. И ушёл. Я не ел. Но бульон остыл рядом, и его запах смешался с запахом лекарств. Это был не жест жалости. Это был жест… признания. Что я часть этой системы. Что и меня надо кормить, чтобы система работала. Я выпил бульон. Он был солёный. И невероятно вкусный." Ночь 17. "Лэйн. Мехмед сегодня выдал нечто. Смотрит на Сайрекса, который пятый час ковыряется в генераторе, и говорит таким мёртвым голосом: "Если ты сейчас не включишь свет, я использую твой зад в качестве динамо-машины. Уверен, от твоего горячего воздуха хоть лампочка загорится". Сайрекс аж поперхнулся от возмущения, но... засмеялся. Скрипуче, но засмеялся. А через десять минут свет действительно загорелся. Мехмед просто кивнул: "Видишь, стимул работает". Он, кажется, единственный, кто может так вскрыть Сайрекса без последующего взрыва. В нём есть эта... старая солдатская ирония. Горькая, но точная." Ночь 18. "Заметил странное сегодня. Мехмед остановил Реджину в коридоре. Не словами — телом. Спросил тихо: "Твой гнев где? Спрятала в морозилку?" Взял её руку, прижал к своему горлу. "Мой — здесь. Живой. А твой так и останется там?». Она не отдернулась. Пальцы сжались на его коже, будто искали пульс. "Он и не размораживался", — выдохнула она. "Значит, пора", — прошептал он. И отпустил. Реджина ушла, сжав кулак. Он потом развернулся и ударил бетонную стену от злости. Не на неё. На то, что узнал в её пустоте своё отражение." Ночь 19. "Сайрекс сегодня получил посылку. От Лив. Она взяла его изодранную куртку и незаметно зашила все дыры. Но не просто зашила — слева, у сердца, она вышила маленький, кривоватый щит. Из голубых ниток. Он нашёл это утром, долго молча смотрел, трогал пальцем. Потом надел и не снимал весь день. А когда она проходила мимо, он вдруг сказал, глядя в пол: "Крепче, чем кевлар". Она только кивнула, но щёки у неё порозовели. Мехмед позже спросил его: "Что, курс молодого бойца прошёл? Теперь и под пули со щитом?" Сайрекс ответил без обычной ехидны: "Нет. Теперь есть ради чего из них уворачиваться". Даже Мехмед приумолк. Это было серьёзно. И... правильно. " Ночь 20. "Сегодня Ноа пытался научить Сайрекса играть в шахматы на самодельной доске. Через полчаса Сайрекс обвинил коня во вседозволенности, потому что "ходит херней, а не буквой Г". Ноа вздохнул и собрал фигуры. Он сказал, что это "логический коллапс". Мне кажется, просто Сайрекс проигрывал." Ночь 21. "Лэйн. Странную вещь заметил. Ноа и Рэя. Они почти не разговаривают. Но сегодня он три часа чинил сломанный аппарат, а она сидела рядом и просто подавала инструменты. Не спрашивала, не комментировала. Просто… была там. А он, обычно такой колючий, объяснял ей что-то тихим голосом, тыкая в схемы пальцем. И в конце, когда загорелся индикатор, они просто переглянулись. И оба… улыбнулись. Молча. Как будто поделились секретом. Странно. Я никогда не видел, чтобы Ноа улыбался просто так. Она, кажется, его не боится. И он… перестал быть просто "технарем" рядом с ней. Ты бы, наверное, уже строчила бы им свадебные планы в уме. Даже если это не в твоем характере." Ночь 22. "Тот камень теперь лежит у тебя на тумбочке. Оливия протирает его от пыли. Реджина сегодня утром, делая обход, поправила его, чтобы не скатывался. Мельком, будто невзначай. Но поправила. Она замечает эти мелочи теперь. Замечает нас. Не как объекты, а как… часть обстановки, которую нужно учитывать. Для неё и это шаг вперёд. А камень… он стал чем-то вроде общего знака. Немого подтверждения, что все мы здесь, у этой койки. Даже если мы молчим. Кстати, Лив принесла к нему еще какую-то книжную закладку, Мехмед — гильзу, Ноа — винтик, Рэя — клепку, и даже Реджина — пробирку. А я... Я положил свое перо. Теперь у нас небольшой алтарь у твоей кровати." Ночь 23. "Рэя нашла где-то старый примус. Решила "разнообразить рацион". Подпалила брови Мехмеду. Теперь он ходит с опаленными полосками над глазами и выглядит вечно удивленным. Даже Ворон, кажется, сегодня дышал ироничнее. Ты бы, наверное, назвала его "хмурым медвежонком". Не говори ему, что я это сказал." Ночь 24. "Про Лив и Сайрекса. Сегодня она заставила его мыть полы в медблоке. С тряпкой и ведром. Он ворчал, что это "не его профиль", но делал. И когда он наклонился, чтобы отжать тряпку, с его шеи выскользнул тот самый жетон... жетон Ворона. Он упал в ведро с грязной водой. Сайрекс замер, будто окаменел. Просто смотрел на воду. А Лив... она ничего не сказала. Просто опустила руку в ведро, достала жетон, вытерла его край своего же халата и молча повесила ему обратно на шею. Потом взяла ведро и вылила сама. Он не благодарил. Он просто сжал жетон в кулаке и вышел. Но вечером я видел, как он принес ей кружку того ужасного чая, что варит Мехмед. Поставил перед ней и быстро ушел. Она выпила. Не поморщилась. Кажется, они нашли какой-то свой, немой язык. Как мы с тобой, пока ты спишь." Ночь 25. "История с кулинарными экспериментами Мехмеда теперь подстрекает и Сайрекса. Твой коллега сегодня поймал Сайрекса, который пытался сварить "энергетический напиток" из растворимого кофе, сахара и чего-то шипящего. Отобрал силой, вылил, а на ужин выдал всем по строго отмеренной порции обычной каши. "Без самодеятельности,— сказал он.— Хотите творчества — рисуйте на стенах". Ноа, кстати, этим вечером нарисовал на двери в уборную схематичное изображение динозавра. Подписал: «Осторожно, древняя жизнь». Рэя добавила стрелочку. Теперь у нас есть первое произведение искусства." Ночь 26. "Про Рэю и Ноа — продолжение. Сегодня он нашел старый термос, отмыл его до блеска и принес ей. Не сказал ни слова, просто поставил рядом, когда она разбирала аптечку. Она посмотрела на термос, потом на него, кивнула. А вечером я видел, как она налила в него чай и отнесла ему, когда он дежурил у рации. Они снова не говорили. Просто обменялись взглядами. Как два одиноких корабля в тумане, которые нашли друг друга по неслышным сигналам. Интересно… неужели так и начинается? Тишиной и термосом? Хотя... У нас ведь все началось еще хуже..." Ночь 27. "Сегодня Ноа устроил презентацию. Про то, как оптимизировать энергопотребление. Все сидели, кивали. Рэя смотрела на него так, будто он расшифровал тайны мироздания. Мехмед в конце поднял руку, как в школе: "Вопрос от чайника. Этот ваш "оптимизированный поток" даст мне наконец дожарить тушёнку без скачков напряжения, или мне продолжать молиться древним богам электричества?" Ноа смутился, начал что-то про сопротивление. Рэя вдруг чётко сказала: "Даст. На двадцать процентов стабильнее". Мехмед посмотрел на неё, потом на Ноа, и вздохнул: "Ладно. Верю ей. У неё честное лицо. А у тебя, технарь, только графики". Ноа не обиделся. Он покраснел и улыбнулся. Мехмед, кажется, своим сарказмом... скрепляет нас. Как грубый, но прочный цемент. Он не даёт нам закиснуть в собственной важности или отчаянии." Ночь 28. "Оливия устроила "банный день". Грела воду на том злополучном примусе. Сайрекс зашел, не зная. Увидел пар и закричал: "Опять что-то взрывается?!". Потом стоял красный, как рак, когда Оливия выгнала его мочалкой. Он теперь моет полы с таким видом, будто обезвреживает бомбу. А пол… блестит. Блестит, любовь моя, в этом сарае. Как будто и правда можно все смыть... И еще кое-что... Мехмед сегодня привёл Реджину в старую котельную. Показал засыпанный песком мешок. "Вот альтернатива, — сказал. — Бей. Пока не забудешь, как дышать". Она смотрела на него, будто на умалишённого. Потом ударила. Раз. Слабый звук. Потом ещё. В третий раз кулак влетел в песок с хрустом — и она зарычала. Низко, по-звериному. Никогда не видел ее такой... А он стоял сзади и молчал, глядя, как её спина изгибается в немом крике. Не учил. Просто дал ей место, где можно не быть доктором."

***

На следующих неделях произошло два ключевых события. Первое — Ворон начал реагировать на раздражители. Ненадолго, всего на несколько минут. Его глаза задергались под закрытыми веками, а после и его пальцы слабо дернулись. Рэя, стоявшая рядом, схватила его руку, сжала, но демон вновь замер. Но все понимали, что это была уже не кома, а глубокий, исцеляющий сон. Сыворотка делала свое дело. Второе событие касалось Лэйн. После недели микродоз ее показатели начали устойчиво улучшаться. Уровень кислорода в крови стабилизировался, давление пришло в норму. И на 29-й день Реджина приняла решение: отключить аппарат ИВЛ и перевести ее на самостоятельное дыхание через кислородную маску. Это был момент предельного напряжения для всех. Каин стоял за дверью, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Он слышал, как смолкло привычное шипение, и сердце его упало. А потом раздался звук — хриплый, рвущийся из самых глубин, первый собственный кашель Лэйн. Реджина завершила работу над сывороткой. Теперь это был не прототип, а стабильный, проверенный препарат. Она разлила его в несколько шприцов, пометила и положила в холодильник — на будущее, на черный день. Ее миссия здесь, в этой импровизированной лаборатории, была завершена. Теперь оставалось только ждать, как и всем.

***

Ночь 29. "Сегодня тебя отключили от аппарата. Я стоял за дверью и слышал, как смолкло его мерное шипение. Потом раздался звук — хриплый, разрывающий тишину. Твой первый кашель. Горловой, беззвучный сначала, потом набирающий силу. В нем была вся боль мира, и вся его надежда. Я прижался лбом к холодному металлу и слушал, как ты учишься дышать заново. Мне позволили войти. Ты лежала с тонкими прозрачными канюлями у носа вместо той страшной трубки. Губы, бледные и потрескавшиеся, были чуть приоткрыты. Из горла вырывался короткий, свистящий звук на вдохе. Твой собственный ритм. Я взял твою руку — она была холодной и влажной от усилия — и почувствовал, как с каждым этим хриплым вдохом под моими пальцами чуть учащается пульс. Ты дышишь. Это пока всё, что имеет значение." Ночь 30. "Лив сегодня… плакала. Тихо, в уголке, вытирая пыль. От усталости, наверное. Или от всего этого. Сайрекс ее увидел. Я ждал, что он смутится, сбежит, скажет что-то дурацкое. А он… подошел. Взял тряпку из ее рук. И сказал: "Иди поспи часик. Я сам. Я, в конце концов, зажигалочка, а не хрустальная ваза". И знаешь, он стал вытирать. Тщательно, с тем же видом, как обезвреживает мину. А она посмотрела на него… и улыбнулась сквозь слезы. И ушла спать. Я… я не знаю, что из этого выйдет. Но впервые за все время я подумал: может, ему ее можно доверить. Не защитить — с этим она и сама справится. А именно доверить. Он, кажется, научился не просто брать, но и… давать. Ради нее." Ночь 31. "Реджина сегодня удивила. Принесла в общую зону несколько пробирок с разноцветными жидкостями (безвредными, как она заверила) и сказала: "Если уж пить непонятные смеси, то пусть они будут хотя бы эстетически приятными и стерильными". Получился "научный коктейль". Сайрекс выпил синий, скривился и сказал, что на вкус как "жидкая тоска по нормальной еде". Оливия выбрала розовый и заявила, что он "напоминает детскую микстуру, только без надежды на выздоровление". Ноа, конечно, начал строить теории о красителях. А Мехмед, попробовав зелёный, хмыкнул: "Приятное послевкусие. Как после хорошего боя". Ты бы наверняка выбрала самый ядовито-фиолетовый цвет. Просто из принципа." Ночь 32. "Рэя и Сайрекс сегодня чуть не подрались. Он сказал, что ее способ чинить проводку — это "вандализм". Она сказала, что его способ — "приглашение к самосожжению". Они стояли друг перед другом с кусками проводов, как на дуэли. Потом Оливия прошла между ними с тазом грязного белья и спросила: "Вы закончили измерять, кто из вас быстрее нас в могилу сведет?" Они разошлись. А вечером я видел, как она показала ему, как правильно делать скрутку. Он слушал. Кивал. У них на лице была одна и та же сосредоточенная складка между бровей. Странно. Будто… будто мы стали чем-то вроде семьи. Нелепой, сломанной, но… своей. Кстати... Реджина снова пришла к Мехмеду ночью. Я прошелся, чтобы хоть немного размяться, но застал их. Она, взведённая, с трясущимися руками спустилась в генераторную. Не для драки — внутри всё сжималось. И я даже знаю почему... "Я не могу…", — начала она. Он не дал договорить. Встряхнул за плечи. "Можешь. Выпусти. Через меня, если надо". Она ударила его в грудь. Слабо. Потом сильнее. Он не защищался, лишь глухо ворчал: "Сильнее. Это же не твои скальпели, это — твои руки. Чувствуй". Она била, пока не захрипела от рыданий. Он держал её, когда она обмякла, прижимая к себе так, будто пытался вдавить в неё собственное бешеное сердцебиение." Ночь 33. "Реджина сегодня... улыбнулась. По-настоящему. Это был жутковато, потому что она в этот момент резала какие-то образцы. Но улыбнулась. Оказалось, Ноа принес ей результат какого-то своего расчета по стабильности ее сыворотки. Цифры, графики. Она посмотрела и сказала: "Элегантно. Неожиданно, но элегантно". А Ноа так весь и засветился. Потом она вышла в общую зону, где Сайрекс и Оливия спорили о том, как правильно складывать одеяла. Послушала минуту и выдала: "Армейский уголок — пережиток. Простыни в стерильной упаковке складываются вчетверо по длинной стороне. Это оптимально". И показала. И они, представь, сложили! Все! Молча! Она вернулась в лабораторию, а они стояли и смотрели на эти идеально сложенные простыни, как на чудо. Иногда она выходит из своей скорлупы, и оказывается... просто очень компетентным человеком. Странно. Я до сих пор не знаю, как к ней относиться. Но когда она улыбается своим расчетам... в этом есть что-то чистое. Почти как у тебя, когда ты находишь красивую схему расшифровки. Но твоя улыбка всегда будет для меня самой прекрасной..." Ночь 34. "Забавная картина сегодня. Оливия пыталась научить Сайрекса отличать антисептик от перекиси. У нее целая лекция вышла. А он сидел и слушал, уставившись на нее, как на самое сложное задание в жизни. Потом честно попробовал. Перепутал. Она вздохнула. А он такой: "Ладно, запомнил. Розовая бутылка — жжется, синяя — шипит. Практический подход". И она рассмеялась. И он — тоже. Не своим привычным натянутым смехом, а… простым. Таким настоящим... Ты бы порадовалась за Лив. Она заслуживает кого-то, кто будет смотреть на нее так, будто она открыла ему все тайны вселенной. Даже если эти тайны — про бутылки с антисептиком." Ночь 35. "Сегодня случился великий кризис: закончилась та самая тушёнка, которую все ненавидели, но ели. Настала тишина. Все сидели и смотрели на пустые полки. Потом Мехмед объявил: "Сегодня у нас диетический ужин. Вода, сухари и воспоминания о былой роскоши". И знаешь, Оливия достала последнюю банку варенья, которое прятала "на самый край". Рэя раздобыла где-то крепкий чай. Ноа смог настроить рацию на какую-то старую волну, где играл джаз, полный помех. И мы сидели вкруг, ели сухари с вареньем, пили чай и слушали это шипящее, прерывистое музыкальное чудо. Сайрекс пробормотал: "Похоже на похороны клоуна". Реджина, неожиданно, добавила: "С биохимической точки зрения, сахар сейчас полезнее белка. Поднимает уровень серотонина". Мехмед посмотрел на неё, потом на всех нас и сказал: "Значит, это не похороны. Это банкет выживших. Приятного аппетита, черти". И мы... мы засмеялись. Все вместе. Тихо, устало, но засмеялись. Впервые за много недель. Ты должна была это видеть, любовь моя. Этот смех — он был как первый глоток воздуха после долгого ныряния. Мы ещё на дне. Но мы уже не тонем. Мы просто... сидим на дне и едим сухари с вареньем. И это почему-то не страшно. Потому что мы вместе. Все. И я так хочу, чтобы ты была с нами за этим столом." Ночь 36. "Сегодня было... почти мирно. Мехмед и Сайрекс чинили дверь ангара, спорили о сварке, но без злости. Как отец и сын, которые ругаются из любви к процессу. Рэя помогала Ноа настраивать рацию, и он, запинаясь, объяснял ей принципы модуляции. Она кивала, и в ее глазах не было скуки, а было понимание. Оливия заставила Реджину наконец сменить повязку на плече, и та, скрипя зубами, но подчинилась. А потом все ели ту самую тушенку Мехмеда у печки. Молча. Но это было не тяжелое молчание ожидания. Это было... усталое, но общее. Как будто мы все на одном корабле в очень плохую погоду, но уже научились не раскачивать лодку. А я сидел тут, держал твою руку и думал: вот он, тот самый хрупкий мир, который мы пытаемся построить на обломках. Он пахнет тушенкой, ржавчиной и антисептиком. И он... ценнее любой победы. Потому что в нем есть они. И есть надежда, что ты проснешься и станешь его частью. Станешь его сердцем. Я так жду этого дня, Лэйн. Жду, чтобы ты увидела это своими глазами. Чтобы ты тоже могла улыбнуться тому, как Ноа краснеет, или как Мехмед ворчит, заботясь о всех нас. Это стоит того, чтобы бороться. Стоит того, чтобы жить." Ночь 37. "Сегодня вечером был момент полного абсурда. Мехмед объявил "инвентаризацию". Мы все, как проклятые, пересчитывали патроны, банки, бинты. Ноа пытался вести учёт на планшете. Рэя молча перепроверяла каждую его цифру. Сайрекс устроил соревнование с самим собой, кто быстрее разберёт-соберёт автомат. Оливия ворчала, что мы поднимаем пыль. А Реджина... Реджина вышла, посмотрела на этот хаос и спросила Мехмеда: "Это армейский метод борьбы с выгоранием? Создать административный кошмар?" Мехмед, не моргнув, ответил: "Реджи, это называется "если не можете драться, сидите и считайте гвозди. Порядок в вещах — порядок в голове". Потом пауза. "И да, от скуки не сойдёте с ума". И знаешь, к концу вечера, когда всё было разложено по ящикам и подписано, в ангаре витало странное чувство... удовлетворения. Мы не просто ждём. Мы обустраиваемся. Мехмед, этот циник, заставляет нас жить. Не выживать — жить. С его чёрным юмором, приказами и этой безумной верой в простые действия. Он, пожалуй, самый здравомыслящий из нас всех. И я... я рад, что он здесь. Что он смотрит за Лив, подкалывает Ноа, не даёт Сайрексу сорваться в бездну. Он — наш якорь. Ржавый, колючий, но невероятно прочный." Ночь 38. "Знаешь, любовь моя, сегодня вечером я выглянул из нашей комнаты. И увидел… жизнь. Настоящую. Ноа и Рэя сидели у потрескивающей печки-буржуйки. Она что-то чертила на планшете, а он смотрел ей через плечо и что-то тихо говорил. Их тени сливались на стене. В другом углу Оливия зашивала Сайрексу куртку, а он вертел в руках разобранный пистолет, но смотрел не на него, а на ее руки. И что-то бубнил, а она поддакивала, улыбаясь в нитку. И я подумал… мы все здесь — обломки. Но, кажется, даже обломки могут притираться друг к другу. Находить свои пазы. Создавать новую, кривую, но свою конструкцию. Может, и у нас всех есть шанс. Не просто выжить. А построить что-то после. Если… когда ты вернешься. Ты — мой главный паз, Лэйн. Без тебя моя конструкция развалится." Ночь 39. "Они начали беспокоиться за меня. Незаметно, но начали. Оливия приносит еду и ставит так, чтобы я не мог не заметить. Рэя иногда просто садится рядом, не говоря ни слова, как будто давая понять, что может подменить. Ноа молча починил кресло-раскладушку и поставил его в угол, смотря на меня многозначительно. Мехмед вчера просто принёс ведро с водой и тряпку: "Приведи себя в порядок, ангел. Она проснётся и испугается". А Реджина... Реджина просто смотрит иногда. И в её взгляде нет ни прежней холодности, ни жалости. Есть понимание. Она знает эту вахту у постели. Она её несёт тоже, просто у другой койки. И когда наши взгляды встречаются, я вижу в её глазах то же, что и в своих: упрямую, измученную надежду. Мы все сплелись здесь, Лэйн. В эту странную, колючую сеть из заботы, иронии, тишины и совместных дежурств. Мы стали экипажем этого неподвижного корабля. И я жду... я жду, чтобы ты открыла глаза и увидела это. Увидела, ради чего мы все здесь держимся. Увидела свой новый, нелепый, безумно дорогой дом." Ночь 40. "Завтра сорок первый день. Кажется, воздух в комнате стал другим. Плотнее, наэлектризованным каким-то. Даже Реджина сегодня замерла над твоими показаниями дольше обычного, потом перевела взгляд на меня и просто кивнула — коротко, почти невидимо. Этого было достаточно. Алтарь из камня и безделушек на тумбочке пополнился: Сайрекс притащил отполированную до блеска гильзу 9мм, Оливия — высушенный цветок, прижатый в старой книге. Даже Мехмед, проходя мимо, положил рядом чистый, сложенный вчетверо кусок брезента. "Чтобы не пылилось", — пробурчал. Никто не говорит это вслух, но все чувствуют: скоро. Ты сегодня дышала ровнее. Без этого надрывного свиста. Иногда твои пальцы сжимали мою руку так крепко, будто пытались что-то удержать во сне. Я не отпускал. Я шептал тебе всё, что будет, когда ты откроешь глаза: про смешную картину Ноа на двери, про то, как пахнет мятный отвар Лив, про саркастические вздохи Мехмеда и даже про безмолвное понимание Реджины. Твой мир уже ждёт тебя. Он готов. И я готов. Просто открой глаза, любовь моя. Мы все здесь." Ночь 41. "Сорок первый день, любовь моя. Я держу твою руку, и она теплая. По-настоящему теплая, как живая. Не та теплота, что идет от аппаратов. Та, что идет изнутри. Ты дышишь ровно и глубоко, и я ловлю каждый твой вдох, как будто дышу с тобой заодно. Я все рассказывал тебе эти сорок ночей. Про дождь на крыше. Про тот дурацкий камень. Про бульон, который был соленым, и про смех, который рвался у нас из горла, когда мы уже не могли не смеяться. Я говорил, чтобы ты не забывала звук жизни, пока спишь. Чтобы знала, за что возвращаться. Я скучаю. По твоему голосу. По огню в твоих глазах, когда ты споришь или что-то придумываешь. По тому, как ты говоришь мое имя. Никто… никто не говорит его так. Каин. Для всех я — Каин. Ангел. Бессмертный. А для тебя… для тебя я просто тот, кто рядом. Тот, кого ты зовешь, и в одном этом слове — целая вселенная. Я готов слушать эту вселенную вечность. Просто… вернись. Вернись и скажи. Скажи хоть что-нибудь. И не бойся. Когда проснешься, будет странно. Будут хрипеть легкие, будет болеть тело, мир покажется слишком громким и ярким. Но я буду рядом. Я возьму всю эту громкость и яркость на себя. Обещаю. А потом мы посмотрим на наш алтарь. На этот глупый, бесценный музей из камня и железа. И ты все поймешь без слов. Я жду не подвигов. Не геройства. Я жду просто утра. Обычного утра, когда ты откроешь глаза, поморщишься от света, и я увижу в них — не боль, не страх — просто усталое узнавание. Как будто ты долго шла и наконец дошла. До дома. Так что спи пока. Набирайся сил. Мы все здесь. Мы никуда не ушли. И когда ты проснешься… мир будет таким же трудным. Но в нем будет мятный чай, и сарказм Мехмеда, и тихие разговоры Ноа и Рэи у печки, и щит на куртке Сайрекса, и точные руки Реджины. И я. Всегда. Просто вернись. Я здесь. Я подожду еще одну ночь. Еще сто. Но, пожалуйста, вернись завтра. Мне не терпится увидеть, как ты улыбнешься сквозь сон."