Глава 5. Часть 9 "Вера в отблесках серебра"

Пять дней. Пять дней тикали секунды в ритме со вдохами аппарата ИВЛ, с хриплым присвистом дренажей, с мягкими шагами Оливии, меняющей капельницы. Пять дней этот бункер жил в полумраке ожидания, где каждый звук был приглушен, а каждый взгляд устремлялся в сторону медицинского блока. Каин стал тенью: он был неподвижным изваянием у койки Лэйн, вросшим в пол спиной к холодной стене. Его крылья, частично перевязанные, лежали за спиной тяжелым, бесполезным грузом. Он не спал — сон был предательством —, а лишь на мгновения проваливался в короткие, тревожные отключки, где сливались воедино гул сирен «Cadere», свист пуль и тихий шепот Лэйн, которого не было. Он просыпался от собственного рывка, от стука сердца, и его первым делом было проверить пульс на ее запястье. Почти неуловимый, но устойчивый. Его собственная боль превратилась в фоновый гул — глухой шум из сломанных ребер, затягивающихся ожогов, ноющей пустоты в месте, где когда-то была связь с Авелем. Пустота была не физической: новому сердцу в его груди было всего несколько месяцев, но оно уже знало свой ритм — яростный, живой, наполненный образом зеленых глаз. Но та пустота была метафизической. Шрам на душе. И он предпочитал не думать о ней, загоняя сознание в узкий коридор: дыхание Лэйн, показания мониторов, звуки за дверью.

***

Реджина появилась на шестой день. Вернее, она всегда была где-то рядом, проверяла показатели и корректировала лечение, но теперь она стояла в дверях медицинского блока, опираясь здоровым плечом о косяк. Она выглядела… собраннее. Бледная, с темными кругами под глазами, но в ее взгляде снова появилась та самая сталь, что резала истерику Сайрекса. Повязка на плече была свежей. Доктор смотрела на Каина, который, казалось, не замечал ее присутствия. — Каин. Он не ответил. Взгляд прикован к лицу Лэйн. — Каин,— повторила она, и в голосе прозвучала не просьба, а тихая команда.— Мне нужно с тобой поговорить. Наедине. — Здесь и говори,— его голос был хриплым от многодневного молчания. — Нет. Не здесь. Не при них. Ангел медленно, словно ржавый механизм, повернул голову. Его ледяные глаза встретились с ее темными. В них не было ничего — ни ненависти, ни интереса. Пустота. — Зачем? — Потому что я устала смотреть, как ты гниешь заживо,— отрезала она. Ее слова были резки, но в них не было злобы. Была усталая констатация.— И потому что у меня есть кое-что твое. Что я должна была вернуть… раньше. Каин напрягся едва заметно. Что у нее могло быть его? Все его "имущество" состояло из окровавленной одежды, сброшенной в углу. — Что? — Пойдем, и увидишь. Это займет десять минут. Оливия будет рядом с ними. Ничего не случится. Он смотрел на нее, взвешивая в голове стоит ли ему идти, — любое движение от койки Лэйн было мукой. Но что-то в ее тоне, в странной смеси упрямства и чего-то, похожего на стыд, зацепило его. Он кивнул, коротко. Поднялся. Кости заскрипели протестом. Он сделал шаг, другой, почувствовав, как мир качнулся. Реджина наблюдала, не предлагая помощи, и это было к лучшему. Она повела его не в общую зону, а по узкому коридору вглубь временной базы, к тому самому маленькому помещению, которое неделю назад служило им убежищем. Их комнате. Той самой, где пахло пылью, старым деревом и… ею. Шоколадом и миндалем... Где на грубом столе валялись ее резинки для волос, на спинке стула рядом свисала ее кофта, а на подоконнике стояла недопитая бутылка воды. Реджина толкнула дверь. Комната была пуста. Следы их спешного ухода — скомканное одеяло, сдвинутый стул — застыли, как экспонаты в музее. Она вошла, жестом приглашая его следом, и закрыла дверь. Звук щелчка был оглушительно громким в тишине. Они остались одни. Впервые с той ночи в операционной, где они были просто инструментами. Теперь они были просто… ими. Ранеными, измотанными, зараженными взаимной историей, которая висела между ними тяжелым, невысказанным грузом. Каин остановился посреди комнаты, не садясь. Его спина была прямой, но напряжение в ней выдавало желание немедленно вернуться назад. — Ну?— Его голос прозвучал глухо. Реджина обернулась к нему. Она не смотрела в глаза, ее взгляд блуждал где-то в районе его груди, будто ища там ответа. — Ты пошел назад,— начала она не с того. Ее голос был тихим, без интонаций.— В самый ад. Когда все было кончено. Когда мы были уже вне досягаемости. Ты рисковал всем — своей жизнью, ее шансом на спасение, спокойствием всех, кто только что вытащил тебя с того света. Зачем? Вопрос повис в воздухе. Он не ожидал этого. Думал, речь пойдет о лекарствах, о состоянии Ворона, о практических вещах. — Я уже отвечал,— пробормотал он, отводя взгляд к запыленному окну. — Ты сказал "за своим". Это ничего не объясняет. Это детский лепет. Обоснуй. Мне. Себе. Потому что я видела твое лицо, когда ты вернулся. Это было не лицо победителя, отнявшего трофей. Это было лицо человека, только что совершившего самый отвратительный поступок в своей жизни. Так зачем? Его скула резко дернулась. Он почувствовал, как старые стены, возведенные вокруг этой боли, задрожали под натиском ее прямого, безжалостного вопроса. — Ты не поймешь. — Попробуй. Я специалист по непониманию. По разбору сложных систем на запчасти. Объясни систему, Каин. Логику этого самоубийственного поступка. В нем что-то сорвалось. Тихий, хриплый смех вырвался наружу, лишенный всякой веселости. — Логику? Хорошо. Логика в том, что я столетия носил в себе частичку того, кто сделал меня изгоем! Кто украл у меня мать, жизнь, само право дышать без чувства вины! Он лежал там, в своей стерильной скорлупе, вечный, нетронутый, святой, пока меня резали, ломали, пытали! И этот кусок меня — МОЙ! Все это время моя жизнь билась для него! Подпитывала его вечный, бесполезный сон!— Его голос нарастал, срываясь на низкий, яростный рык.— Они взяли у меня все, Реджина! ВСЁ! И последнее, что они взяли — это право на мою собственную боль! Потому что даже мои страдания служили ЕМУ! Он был… он был моим вечным надзирателем. В моей собственной голове! И я должен был это терпеть? Оставить эту часть себя там, в руинах, продолжать служить памятником их победе надо мной? Он замолчал, тяжело дыша. В комнате, казалось, сгустился воздух, наполнившись отзвуками его крика. Реджина слушала, не перебивая. Ее лицо было серьезным, внимательным. — Так это была месть,— сказала она наконец, не как вывод, а как уточнение. —Нет!— Он резко отвернулся, сжимая кулаки.— Это… это было закрытие двери. Навеки. Чтобы знать, что связь разорвана. Что он больше не может брать у меня ничего. Ни капли крови, ни секунды моей жизни. Что он — просто труп. А я…— Его голос сдавило.— Я свободен. Даже если эта свобода… пуста. Реджина медленно кивнула, как будто ставя диагноз. — Ты пошел не за сердцем. Ты пошел за границей. Чтобы провести черту между "до" и "после". Даже ценой того, что "после" могло и не наступить. — Да. — И ты считаешь, это стоило риска? — Не знаю,— честно выдохнул он, и в этой честности была новая, зияющая рана.— Но я знаю, что не смог бы жить, зная, что оно все еще там. Что часть меня все еще принадлежит тому месту. Ей. Ему. Этому проклятому прошлому. Он обернулся к ней. В его глазах, обычно ледяных, бушевало пламя старой, незаживающей боли. — Ты спрашиваешь, почему я рисковал Лэйн? Потому что я хотел принести ей целого себя. Не того, в ком навсегда заперт кусок ее мучительницы и моего… брата. Не того, кто вечно будет чувствовать эту связь. Я хотел прийти к ней и сказать: "Вот он я. Весь твой. Отныне и навсегда". Даже если она никогда не проснется, чтобы это услышать. Реджина смотрела на него долго. Потом ее рука медленно потянулась к карману ее потертых штанов. Она что-то вынула, зажав в кулаке. — Я тоже кое-что взяла,— тихо сказала она.— Не для того, чтобы владеть. Не знаю зачем. Может, как трофей. Может, как напоминание. О том, кем я была. О том, что я сделала. Она разжала ладонь. На ее смуглой коже лежал маленький серебряный крестик на тонкой, потертой цепочке. Он блеснул тусклым светом в пыльном воздухе комнаты. Каин замер. Все звуки мира ушли. Он смотрел на крестик, и время сплющилось, вернув его на триста лет назад, в маленькую церковь где-то в забытой Богом деревне, к запаху ладана и воска, к звуку расстроенного пианино и тихому, доброму голосу старого священника по имени Ансельм. Этот крестик… Он не был религиозным символом. Не для него. Это был символ… признания. Человечности. Ансельм, полуослепший, больной старик, нашел его, окровавленного и отчаявшегося, в своем сарае. И вместо того, чтобы прогнать или предать, он отмыл его раны, накормил, дал крышу над головой. Священник не видел в нем монстра. Он видел заблудшую душу. И однажды, когда Каин, зарывшись лицом в руки, рыдал от безысходности своего бессмертного существования, Ансельм молча снял с своей шеи этот крестик — единственную ценную вещь, что у него была — и протянул ему. "Носи, сын мой,— прошептал он своим хриплым голосом.— Не как ярмо веры, которой у тебя нет. А как знак… что кто-то в этом мире верит в тебя. Видит в тебе человека. Может, это поможет тебе когда-нибудь увидеть его в себе". Каин носил его. Всегда. На запястье, обмотав цепочку несколько раз. Она стукалась о клавиши пианино, на котором учил играть его Ансельм, отбивая тихий, успокаивающий ритм. Это было его талисманом. Последней нитью, связывающей его с чем-то добрым, чистым, человеческим в этом мире. Пока он не попал в лапы Донован. Пока его не выпотрошили, не сковали, не превратили в исследуемый объект. Он помнил, как холодные, безжалостные пальцы доктора Берн сдирали с его запястья последний кусочек его прошлой жизни. Бессмертный рванулся, услышав звон цепочки, но был слишком слаб. Это была последняя капля. После этого внутри него что-то окончательно погасло. И вот он здесь. В ее руке. Символ его потерянной человечности, украденный той, кто эту человечность методично вытравляла. — Откуда?— Его голос был шепотом, полным какой-то невыносимой щемящей боли. — Я забрала его у тебя тогда, в лаборатории,— ответила Реджина, не опуская глаз. Ее лицо было напряженным.— Ты был без сознания. Без глаз. Цепочка порвалась и валялась на полу. Я увидела его… и взяла. Не думала, что ты выживешь. Думала, это будет просто… артефакт. Доказательство работы. Потом… потом ты выжил. Сбежал. А я… я не смогла его выбросить. Он лежал в моем столе. Как обвинение. Она сделала шаг к нему, протягивая ладонь. — Он твой. Я должна была вернуть его тогда, в фургоне. Или после операции. Но… я боялась. Боялась, что это будет выглядеть как насмешка. Что ты швырнешь его мне в лицо. И будешь прав. Каин не двигался. Он смотрел на крестик, потом на ее лицо. В ее глазах он не видел ни злорадства, ни фальшивого раскаяния. Он видел ту же усталую, тяжелую честность, что звучала в ее голосе в операционной. Честность, которой нечего было терять. — Зачем теперь? — спросил он. — Потому что я увидела, за что ты готов умереть,— просто сказала она.— Не из-за ненависти. Не из-за мести. Из-за любви. Из-за права быть целым. Я украла у тебя этот символ целостности. Вернее, та, кем я была, украла. А теперь я вижу, что ты, даже без него, нашел в себе что-то более сильное. Ты вырастил новое сердце, Каин. Буквально и… фигурально. Оно любит. Оно болит за других. Оно заставляет тебя быть человеком больше, чем этот кусок серебра когда-либо мог. Но он… он был началом. Первой верой в тебя. И он должен быть у своего владельца. Реджина все еще протягивала руку. Каин медленно, будто сквозь толщу воды, поднял свою. Его пальцы дрогнули, когда он взял крестик. Металл был холодным. Цепочка, тонкая и изношенная, мягко легла на его ладонь. Он сжал ее в кулаке, чувствуя, как острые края впиваются в кожу. Волна воспоминаний нахлынула на него: запах старой церкви, тепло печки, скрипучий голос Ансельма, учившего его аккордам с прутиком в руках… Одиночество. Такое всепоглощающее одиночество, что он готов был превратиться в пыль. И эта крошечная вера одного-единственного человека, которая согревала его целыми столетиями. Он поднял взгляд на Реджину. На женщину, которая вырезала ему сердце. Которая с холодным любопытством изучала пределы его боли. Которая украла последнюю нить, связывающую его с тем, кем он был до всего этого ада. А потом… потом стала его руками в бою за жизни тех, кого он любит. Стала тем холодным, безжалостным голосом рассудка, который удержал его от саморазрушения. Стала… партнером в самом опасном деянии — спасении его близких. Кто она? Доктор Берн? Саврити? Реджина? Монстр? Союзник? Или просто… еще один сломанный человек, пытающийся залатать дыры в мироздании, которые сама же отчасти и проделала? — Ты носила его?— Тихо спросил он. Она покачала головой. — Нет. Не смела. Он лежал в самом дальнем углу ящика. Я иногда открывала его и смотрела. И чувствовала… стыд. Такой глубокий, что его не выразить словами. Это был не мой стыд — того, кем я притворялась. Но он стал моим. Каин разжал кулак. Он смотрел на крестик, лежащий на его окровавленной, исцарапанной ладони. Символ веры. Веры в него. Ансельм верил. Лэйн поверила. Ворон… Ворон, кажется, тоже. Сайрекс, Оливия, даже вечно ворчливый Мехмед — они сражались за него. Рисковали. А она? Она украла эту веру. А теперь… возвращала. Не требуя прощения. Просто потому что должна. Он вдруг понял, что больше не хочет носить его. Не потому что он не ценен. А потому что эта вера… Она больше не была внешним амулетом. Она поселилась внутри. В этом новом, любящем сердце. В связях, которые он, против всякой логики, обрел здесь, в этом аду. Ансельм дал ему веру в то, что в нем есть человечность. Лэйн и другие доказали, что это правда. Он посмотрел на Реджину. На ее истощенное, уставшее лицо. На ее раненое плечо. На темные глаза, в которых он теперь видел не холод расчетливого ученого, а тяжелую, вымученную усталость от совершенных ошибок и желание — пусть неуклюжее, пусть запоздалое — что-то исправить. — Протяни руку,— тихо сказал Каин. Она нахмурилась, не понимая.— Правую. Недоумевая, она сделала шаг ближе и протянула ему правую руку — ту самую, что держала скальпель, чинила Ворона, дрожала от истощения. Руку хирурга. Руку, которая причиняла боль и которая эту же боль исцеляла. Каин взял ее: кожа была прохладной. Он почувствовал тонкие, сильные сухожилия, шрам на внутренней стороне запястья. Он размотал цепочку, взял крестик, и начал аккуратно, с той же сосредоточенностью, с какой подавал ей зажимы, обматывать цепочку вокруг ее запястья. Один оборот. Второй. Третий. Потом провел последнее звено вокруг пястья, закрепив все застежкой: серебро блеснуло на ее смуглой коже. Реджина смотрела, застыв. Ее глаза были широко открыты, в них мелькнула паника, непонимание. — Что… Что ты делаешь? Это же твое… — Было,— перебил он ее. Его голос был тихим, но твердым. Он закончил завязывать узел и не отпускал ее руку, держа ее своей.— Ансельм дал мне его, чтобы я помнил, что кто-то верит в меня. Теперь я передаю эту веру тебе. Она попыталась вырвать руку, но он держал крепко, но без боли. — Нет! Я не заслуживаю этого! Я… После всего, что я с тобой сделала… — Ты — это ты,— он посмотрел ей прямо в глаза.— Ты — это и то, что ты сделала тогда, и то, что ты сделала сейчас. Ты спасла Лэйн. Ты спасла Ворона. Ты заставила Сайрекса стать человеком, а не зверем. Ты… ты остановила меня, когда я был готов все потерять. Ты была моими руками, когда у тебя самой была только одна. Мы…— Он искал слова,— мы дополняем друг друга, Реджина. Как два обломка, которые, если сложить определенным образом, могут хоть как-то держаться. Каин, наконец, отпустил ее руку. Крестик лежал на ее запястье, чуть поблескивая. — Я не прощаю тебя,— сказал он откровенно, и она вздрогнула.— Не могу. Не сейчас. Та боль… она слишком реальна. Но я… вижу тебя. Не того монстра из лаборатории. А того человека, который стоит передо мной сейчас. Который возвращает украденное. Который делает правильный выбор, даже когда это тяжело. И я верю… я начинаю верить, что этот человек — настоящий. Ангел сделал паузу, глядя на серебряный символ на ее руке. — Носи это. Не как мой крест. А как знак того, что я верю в тебя. В ту часть тебя, что борется, что исправляет, что остается. Врач. Союзник. Возможно… когда-нибудь… друг. Пусть это напоминает тебе, что кто-то видит в тебе не только доктора Берн. Так же, как Ансельм увидел во мне не только монстра. Реджина смотрела на крестик. Потом подняла на него взгляд. В ее темных глазах что-то дрогнуло, заплыло влагой. Она быстро моргнула, отводя лицо, но было поздно: слеза скатилась по ее щеке и упала на пыльный пол. Она сжала руку в кулак, чувствуя холод металла на коже. — Я… я не знаю, что сказать,— прошептала она, и ее голос снова сорвался на хрип. — Ничего не говори,— ответил Каин. В его собственном голосе появилась новая нота — не мягкость, но прекращение войны. Перемирие.— Просто… будь. Делай то, что делаешь. И давай… давай просто попробуем донести их до финиша. Вместе. Он повернулся, чтобы уйти. Вернуться к Лэйн. К своему посту. Но теперь груз на его плечах казался чуть легче. Не потому что прошлое стерлось. Оно никогда не сотрется. Но потому что в настоящем появилась новая, хрупкая, но реальная опора. — Каин,— окликнула она его у самого выхода. Он обернулся. — Спасибо,— выдохнула она. Это было просто слово. Но оно несло в себе вес целого мира — мира признаний, возвращений и первого, неуверенного шага из тьмы прошлого в неясное, но общее будущее. Он кивнул. Коротко. И вышел, оставив ее одну в комнате, где пахло пылью, болью и зарождающимся, хрупким доверием. Реджина осталась стоять, глядя на серебряный крестик на своем запястье. Она прикоснулась к нему пальцами. Холодный. Чужой. И в то же время… теперь часть ее истории. Символ веры, которой она не чувствовала в себе, но которую кто-то другой решил в нее вложить. Впервые за долгие-долгие годы, глубоко внутри, в той пустоте, что оставила после себя доктор Берн, что-то дрогнуло. Не радость. Не счастье. Что-то гораздо более простое и основополагающее. Чувство, что она, Саврити, наконец-то может перестать просто выживать. Что у нее, возможно, появился шанс… начать жить. Искупать. Строить. Не в одиночку. Она разжала кулак, и крестик мягко упал на ее кожу. Она смотрела на него еще мгновение, потом решительно кивнула про себя, вытерла щеку тыльной стороной ладони и направилась к двери. К своим пациентам. К своей новой, странной, изломанной, но живой семье. А в медицинском блоке Каин снова опустился на пол у койки Лэйн. Он взял ее руку в свою. И впервые за пять дней его губы, сухие и потрескавшиеся, дрогнули в едва уловимом, неуверенном подобии улыбки. Не к ней. К самому себе. К тому призрачному будущему, что теперь, благодаря странному обмену в пыльной комнате, казалось чуть менее безнадежным. Стены из боли и непонимания не рухнули. Они остались стоять, массивные и неприступные. Но в них, как тончайшая, но невероятно прочная серебряная нить, протянутая через трещину, появился мост. Мост под названием "доверие". И этого, для начала, было достаточно.