Часть 25

Утро в Топкапы всегда начиналось одинаково: с терпкого запаха свежеиспеченного хлеба, звона медных тазов в хамаме и тихого, словно шелест ядовитых змей, шепота в коридорах. Но сегодня этот шепот казался мне оглушительным. Всю ночь я не сомкнула глаз. Мои губы все еще помнили обжигающую ярость отчаянного поцелуя Керима, а разум лихорадочно, раз за разом, прокручивал сцену в ночном саду. Тот момент, когда я, разорвав на себе шелк платья, бросила открытый вызов самому Малкочоглу Бали-бею. Я блефовала на грани жизни и смерти, и я знала, что он этого не оставит. Такие мужчины, как он — выкованные из гордости, пропитанные порохом и абсолютной преданностью династии, — не прощают, когда их загоняют в угол. Тем более, когда это делает женщина, которую они считают пылью. И я не ошиблась. Солнце едва успело позолотить свинцовые купола мечетей, когда дорогу мне преградил один из стражников. Он не смотрел мне в глаза, его рука привычно покоилась на рукояти кинжала. — Хатун. Хранитель султанских покоев желает видеть тебя. Немедленно. Внутри меня всё оборвалось и сжалось в тугой, ледяной узел, но на лице не дрогнул ни один мускул. Я лишь плавно кивнула. «Ну что ж, бей. Посмотрим, кто из нас сегодня выйдет из этой комнаты непобежденным», — подумала я. Я вернулась в свои покои лишь на несколько минут. Выбрала платье глубокого изумрудного цвета — не слишком вызывающее, но из дорогого, тяжелого шелка. Собрала волосы в строгую прическу, не оставив ни одной легкомысленной пряди. Сегодня мне не нужна была красота, мне нужны были доспехи. Коридоры, ведущие к его кабинету, казались бесконечными. Я шла, чеканя каждый шаг, высоко подняв подбородок. Я знала: стоит мне показать хоть каплю страха, и он разорвет меня на части. Двери распахнулись с тяжелым скрипом. Кабинет Бали-бея был под стать ему самому: аскетичный, пропитанный запахом старой кожи, пергамента и оружейного масла. На массивном дубовом столе лежали развернутые карты и обнаженный кинжал с рубином в рукояти. Малкочоглу стоял у окна спиной ко мне. Широкие плечи, идеальная выправка воина, не знающего поражений. Он даже не шелохнулся, когда я вошла, заставляя меня ждать. Это была старая, как мир, игра в доминирование. Он хотел, чтобы тишина давила на меня, чтобы я начала нервничать и заговорила первой, оправдываясь. Но я молчала. Я остановилась в центре комнаты, сложила руки перед собой и стала ждать с поистине королевским терпением. Наконец, он медленно обернулся. В свете утреннего солнца его лицо казалось высеченным из камня. Темные глаза — те самые, в которых вздыхали все девушки гарема, — сейчас напоминали два направленных на меня мушкета. В них не было ни гнева, ни ярости. В них было абсолютное, ледяное презрение. — Ты играешь в очень грязные игры, хатун, — начал он низким, вибрирующим голосом, который эхом отразился от каменных стен. Он не предложил мне сесть. Он медленно обошел стол, словно хищник, присматривающийся к добыче. — Вчерашний дешевый спектакль в саду… Разорванное платье, угрозы кричать. Ты возомнила, что правосудие Повелителя — это игрушка в твоих руках? Я не отвела взгляда. — Я думаю, что ты человек чести, Малкочоглу, — ответила я, и мой голос прозвучал ровно, без единой дрожи. — А люди чести не любят пачкаться в скандалах. Нам обоим невыгодна эта война. Я молчу о том, что ты подглядываешь в темноте, а ты забываешь о том, что случайно увидел. Баланс сохранен. Бали-бей остановился в двух шагах от меня. Он издал короткий, глухой смешок, лишенный всякого веселья. — Баланс? Война? С тобой? — он презрительно прищурился. — Не льсти себе, девочка. Чтобы вести войну, нужно быть кем-то. А что ты вообще можешь, хатун? Он сделал еще один шаг, нависая надо мной. От него пахло сандалом и скрытой угрозой. — Ты забываешься. Ты ослепла от благосклонности молодого шехзаде и возомнила себя неприкасаемой, — его слова падали тяжело, как удары молота. — Я — Малкочоглу. Мой род веками проливал кровь за эту Империю. Мое слово в Диване имеет вес золота. А ты? Посмотри правде в глаза. Ты — всего лишь рабыня. Очередная смазливая девка, купленная на невольничьем рынке. Наложница. И даже не Повелителя мира, а всего лишь шехзаде. Твоя жизнь стоит ровно столько, сколько стоит шелк, который ты так картинно на себе рвешь. Одно мое слово Повелителю — и тебя сотрут в порошок, а твоего янычара обезглавят на площади. Воздух в кабинете стал невыносимо тяжелым. Бали-бей ждал. Он привык ломать врагов на поле боя, и сейчас он ждал, что я сломаюсь здесь. Ждал слез, мольбы, паники. Но он забыл, что я не из этого времени. И он понятия не имел, что за душа скрывается за этим красивым лицом. Вместо страха внутри меня разлилось кристально чистое, обжигающее спокойствие. Страх исчез, оставив место холодному, расчетливому разуму. Я медленно, почти лениво, растянула губы в ухмылке. Это была не улыбка испуганной наложницы. Это был оскал игрока, который держит в рукаве козырного туза. Я не отступила. Наоборот, я сделала плавный шаг вперед, бесстрашно вторгаясь в его личное пространство. Я увидела, как в его глазах мелькнуло секундное замешательство от моей наглости. — Будь очень осторожен, Бали-бей, — мой голос упал до бархатного, пробирающего до самых костей шепота. Я смотрела ему прямо в глаза, не моргая. — Следи за своими словами. Его челюсти сжались. — Ты смеешь мне угрожать в моем же кабинете? — Я не угрожаю. Я даю тебе урок истории, — мягко парировала я. — Ты стоишь здесь, ослепленный своей безупречной репутацией, своим мечом и властью, и думаешь, что этот мир принадлежит мужчинам вроде тебя. Но однажды на этом самом месте стоял другой мужчина. Великий визирь Османской империи. Человек, чье имя заставляло дрожать послов и королей. Я заметила, как резко напряглись широкие плечи Малкочоглу. Мускул на его скуле нервно дернулся. Имя Ибрагима-паши, не произнесенное вслух, но абсолютно узнаваемое, невидимой, кровавой тенью повисло между нами. — Он точно так же, как и ты, смотрел свысока на другую женщину, — каждое мое слово чеканило безжалостную правду. — Он точно так же называл её «всего лишь рабыней», «русской ведьмой». Он смеялся над её силой, упивался своей неуязвимостью и думал, что легко раздавит её своим сапогом. Я чуть склонила голову набок, наслаждаясь тем, как в глазах закаленного воина презрение медленно сменяется холодным, острым пониманием. Он был умен. И он всё понял. — И что с ним сейчас, бей? — я произнесла это ласково, но в этой ласке скрывалась гильотина. — Где его статус? Где его гордость? Он гниет в безымянной могиле без надгробия. А та самая «простая рабыня» сегодня управляет сердцем Повелителя и половиной этого мира. Я отступила на полшага назад, давая ему пространство переварить яд моих слов. Бали-бей молчал. Его поза оставалась напряженной, но он больше не пытался давить на меня. Взгляд Хранителя покоев изменился: теперь он смотрел на меня не как на глупую девку, а как на ядовитую змею, свернувшуюся в кольца. — Надеюсь, ты будешь умнее него, — бросила я напоследок, изящным жестом поправляя идеальную складку на рукаве, с поистине королевским равнодушием. — И, наконец, усвоишь один закон выживания в Топкапы: никогда не недооценивай силу женщины. Особенно той, которой нечего терять. Я не стала дожидаться его ответа. Грациозно развернувшись, я направилась к дверям. Моя спина была идеально прямой, походка — безупречно ровной. И только когда тяжелые створки кабинета закрылись за мной, оставляя прославленного Хранителя покоев в абсолютной, звенящей тишине наедине с призраком Паргалы Ибрагима-паши, я позволила себе прикрыть глаза и судорожно, с облегчением выдохнуть.

***

После леденящей душу стычки с Бали-беем мне жизненно необходимо было выдохнуть. Топкапы вытягивал из меня все соки, поэтому я сбежала туда, где воздух был чище — в вакф Хюррем-султан. Там, среди простых забот и благодарных глаз, я смогла успокоить колотящееся сердце и убедить себя, что Хранитель покоев пока останется в тени. Но долго прятаться я не собиралась. Я скучала по нему. По моему Мехмеду. Вернувшись во дворец, я выбрала самое красивое платье цвета сапфира, распустила волосы, позволив им тяжелыми волнами лечь на плечи, и, сияя счастливой улыбкой, направилась к его покоям. Однако у самых резных дверей мой радостный порыв разбился о скрещенные алебарды стражников. — Хатун, тебе нельзя, — сухо произнес один из них, даже не глядя мне в глаза. — В покоях шехзаде сейчас Эсмахан-султан, дочь Шах-султан. Приходи позже. Моя улыбка медленно сползла с лица. Позже? Я замерла, скрестив руки на груди, и смерила стражников таким ледяным, тяжелым взглядом, что один из них невольно сглотнул. Я не произнесла ни слова, но весь мой вид кричал: "Я пережила темницу, шантаж и интриги Династии. Вы правда думаете, что две деревянные палки меня остановят?" Стражники переглянулись, прочитав в моих глазах обещание огромных проблем, и, поняв, что сморозили глупость, поспешно расступились, открывая передо мной двери. Я вошла бесшумно. И от картины, представшей перед моими глазами, внутри мгновенно вспыхнул пожар. Эта змея, Эсмахан, стояла непозволительно близко к моему мужчине. Мехмед сидел за столом, задумчиво глядя в раскрытую книгу, а дочь Шах-султан склонилась над ним. Я видела её профиль — её щеки горели легким румянцем, а грудь вздымалась чуть быстрее положенного. Она смотрела не на старинные страницы, она смотрела на его губы. «Ну уж нет, милочка. Не на ту напала», — пронеслось у меня в голове. Но как только Мехмед поднял голову и увидел меня, его лицо мгновенно преобразилось. В его карих глазах вспыхнуло такое искреннее, светлое счастье, что моя жгучая ревность послушно свернулась в клубок. Он резко встал, откладывая книгу, и шагнул ко мне. Я тут же натянула на лицо самую нежную из своих улыбок, скользнула в его объятия и крепко прижалась к его груди, краем глаза наблюдая, как вытягивается лицо Эсмахан. Затем я нехотя отстранилась и изящно, по всем правилам этикета, поклонилась дочери Шах-султан. — Госпожа, — я обнажила зубы в безупречно фальшивой улыбке. — Какая неожиданность. Что это вы тут делаете? Она захлопала ресницами, явно сбитая с толку моим прямым напором. — То есть... что вас привело сюда, в покои шехзаде? — невинно уточнила я, подходя к Мехмеду вплотную и по-хозяйски беря его за руку. Мехмед, совершенно не замечающий женских битв, происходящих прямо у него под носом, мягко улыбнулся и ответил за неё: — Эсмахан просто зашла навестить меня, Мария. Она просила прочитать ей одну сложную книгу, которую никак не может понять. — Ах, книгу, значит... — я протянула это так сладко, что слова можно было намазывать на хлеб. Я перевела пронзительный взгляд на побледневшую султаншу. — Ну и о чем же эта невероятно сложная книга, госпожа? Эсмахан нервно сцепила пальцы. — Шехзаде еще не успел мне её прочесть, хатун, — процедила она, пытаясь сохранить остатки гордости. — Так что я пока не знаю. Если Мехмед не против, я хотела бы услышать продолжение прямо сейчас. Она сделала попытку вернуть себе внимание наследника, но я лишь сильнее, с нажимом, сжала ладонь Мехмеда. Он удивленно опустил взгляд на наши переплетенные пальцы, затем перевел взгляд на мое лицо. Моя улыбка была лучезарной, но в глазах плясали такие черти, что он мгновенно всё понял. — Извини, Эсмахан, — его голос прозвучал мягко, но непреклонно. — Давай в другой раз. Её лицо вспыхнуло красными пятнами, но она заставила себя выдавить жалкое подобие улыбки. — Конечно, шехзаде. Не буду вам мешать. Как только тяжелые двери закрылись за её спиной, отсекая эту надменную особу от наших покоев, я повернулась к Мехмеду. Моя улыбка стала искренней, но с примесью опасной хитринки. — Другого раза не будет, Мехмед, — безапелляционно заявила я. Он чуть нахмурился, глядя на меня с забавным непониманием. — Мария, что ты такое говоришь? Она же моя сестра. Мы выросли вместе. — Ну и что? — я скрестила руки на груди, упрямо вздернув подбородок. — Я не слепая. Я видела, как эта "сестра" строит тебе глазки. И я не желаю, чтобы она стояла к тебе так близко. Мехмед несколько секунд смотрел на мое насупленное лицо, а затем его губы дрогнули в теплой, абсолютно обезоруживающей усмешке. Он шагнул ко мне, обхватил мои плечи сильными руками и заглянул прямо в душу. — Мария, тут нет ни малейшей причины для ревности, — произнес он с такой глубокой, непоколебимой серьезностью, что у меня перехватило дыхание. — Между нами ничего нет и быть не может. Запомни: пока я жив, ни одна другая женщина не будет стоять рядом со мной. Кроме тебя. Вся моя напускная воинственность рухнула. Я посмотрела в его преданные глаза, чувствуя, как сердце тает от нежности, и расплылась в лукавой улыбке. — Кто бы сомневался, шехзаде, — промурлыкала я, обвивая руками его шею. Он попытался сохранить серьезное лицо, но я звонко, счастливо рассмеялась и притянула его к себе для поцелуя. И уже через мгновение он смеялся вместе со мной, крепко прижимая меня к себе, пока все тени дворца оставались там, за закрытыми дверями.

***

На следующее утро гарем гудел, как растревоженный улей, но для нас этот гул звучал сладчайшей музыкой. Новость разлетелась по Топкапы со скоростью лесного пожара: место бывшего старшего слуги занял Аслан-ага. Человек Хюррем-султан. Когда евнух передал, что Хасеки желает меня видеть, я шла к ней с легкой, торжествующей улыбкой на губах. Я прекрасно понимала: госпожа выиграла еще одну битву, и этот день принадлежал ей. Хюррем-султан сидела на роскошной софе, и от нее буквально исходило сияние абсолютной власти. Я приблизилась, низко и грациозно поклонилась, а затем с глубоким почтением поцеловала край ее расшитого платья, приложив его ко лбу. — Да продлит Аллах ваши дни, госпожа, — произнесла я мягко. — Пусть ваше здоровье и благополучие лишь крепнут с каждым рассветом. Хюррем тепло заулыбалась. В ее глазах плясали торжествующие огоньки. — Ты ведь уже знаешь, зачем я позвала тебя, Мария? — спросила она с хитрой, почти кошачьей грацией в голосе. — Догадываюсь, моя госпожа, — я чуть склонила голову, отвечая ей столь же понимающей улыбкой. — Аслан-ага теперь старший слуга, — произнесла Хюррем, и в ее тоне зазвенела сталь победительницы. — Это значит, что мои руки полностью обхватили весь гарем обратно. Я посмотрела ей прямо в глаза, не скрывая своего искреннего восхищения. — Ваш блестящий ум и ваша удача не знают равных, госпожа. Вы всегда оказываетесь на шаг впереди тех, кто роет вам яму. — Да, дорогая. Спасибо, — Хюррем кивнула, принимая заслуженную похвалу. Но уже через секунду ее расслабленная улыбка исчезла. Лицо стало сосредоточенным и строгим. Она стремительно поднялась, шурша тяжелым шелком юбок. — А теперь иди за мной. Я молча последовала за ней, стараясь не отставать. Мы миновали длинные, прохладные коридоры дворца и вышли в сад. Ветер легко играл листьями кипарисов, но я не обращала внимания на красоту природы. По направлению нашего пути я быстро догадалась, куда мы направляемся. Впереди сквозь зелень уже белели изящные колонны. Мраморный павильон. Место самых мрачных тайн и великих союзов. И я точно знала, кто именно ждет там Хюррем-султан — Рустем-паша. Я осталась ждать снаружи, вслушиваясь в шелест листвы и мерное журчание фонтана, пока за тяжелыми дверями Мраморного павильона вершилась история. Ожидание казалось бесконечным, но когда Хюррем-султан наконец вышла, её лицо светилось тем самым пугающим, величественным триумфом, который не предвещал её врагам ничего хорошего. Поравнявшись со мной, госпожа чуть замедлила шаг и тихо, почти на выдохе, произнесла: — Золото Ибрагима-паши. Его всё это время прятала Хатидже-султан. И теперь Рустем-паша знает, где оно. Внутри меня всё ликовало. Шах и мат! Но главное — в её словах не было ни малейшего упоминания о Кериме. Мое сердце радостно забилось. Рустем-паша проглотил наживку целиком, не заподозрив подвоха, а Хатидже вот-вот лишится своего главного тайного ресурса. Я с трудом сдержала победный вздох, чувствуя, как с плеч рухнула невидимая гора тревоги. Но в следующий миг двери павильона распахнулись вновь. Сначала на залитую солнцем дорожку ступил сам Рустем-паша — хмурый, сосредоточенный, уже просчитывающий свои следующие безжалостные шаги. А следом за ним, словно бесшумная тень, появился он. Керим. На долю секунды наши взгляды пересеклись. В суматохе собственных мыслей и опьяняющем чувстве нашей общей победы я совершенно забыла о нашей последней стычке в ночном саду. Забыла о своём гневе, о его отчаянном поцелуе и ледяном страхе разоблачения перед Малкочоглу. В этот момент я просто была счастлива, что он жив, невредим и что наш безумный план сработал идеально. Сама того не ожидая, я широко, искренне улыбнулась — сначала своим собственным мыслям, а затем, поймав его взгляд, подарила эту лучезарную улыбку ему. Керим на мгновение замер. В его темных глазах, привыкших скрывать любые эмоции под маской янычара, промелькнуло удивление, быстро сменившееся чем-то невероятно тёплым и глубоким. Он не посмел нарушить субординацию, не сделал ни единого лишнего движения, но уголки его губ дрогнули. Он ответил мне слабой, едва уловимой, но такой щемяще-нежной улыбкой — улыбкой, которая в этом опасном дворце принадлежала только мне одной.

***

На следующий день меня позвали в покои Михримах-султан. Едва переступив порог, я поняла: случилась беда. Тяжёлые бархатные шторы были наполовину задёрнуты, пряча комнату от яркого утреннего солнца. Михримах сидела на краю своей роскошной постели, обхватив колени руками. Её обычно сияющее лицо померкло, а покрасневшие, припухшие глаза кричали о том, что полночи Луноликая госпожа провела в слезах. Заметив меня, она шмыгнула носом и с невероятно грустной, обиженной моськой тихо произнесла: — Ты пришла... — Конечно пришла, моя госпожа, — мягко ответила я, подходя ближе. — Разве я могла оставить вас? Она попыталась выдавить слабую улыбку, но губы её дрогнули. Я мысленно закатила глаза. Ну конечно! Эта наивная, влюблённая девочка всё-таки написала письмо Бали-бею. И, судя по её разбитому виду, этот усатый чурбан ответил ей в своей излюбленной манере: «Вы — Династия, а я — просто ваш верный раб». Шурша юбками, я бесцеремонно присела прямо на край её кровати, отбросив строгий этикет. Взяла её холодные, дрожащие ладони в свои и, посмотрев прямо в глаза, произнесла тоном всезнающей старшей сестры: — Он тебе ответил, да? И совсем не то, что ты хотела прочесть. Михримах замерла. Её глаза округлились, она театрально вздохнула и возмущённо закатила глаза: — Откуда ты всё знаешь, Мария?! Тебе птицы на хвосте приносят? — Я всё вижу, госпожа, — усмехнулась я, ласково поглаживая её пальцы. — Вижу, что вы всё-таки отправили весточку, а этот... идиот не оценил оказанной ему чести. Слово «идиот», применённое к прославленному воину Империи, прозвучало так нелепо и дерзко, что Михримах не выдержала. Она фыркнула, и сквозь слёзы пробился искренний, звонкий смех. Я тоже рассмеялась, радуясь, что тяжелая туча над её головой начала рассеиваться. Но затем я глубоко вздохнула и сжала её руки чуть крепче, становясь абсолютно серьёзной. — Госпожа моя, послушайте меня. Не нужно тревожиться и загонять себя в угол из-за него. Я говорила вам это уже тысячу раз: забудьте вы этого бея. Он воин, солдат, человек долга. Он не принесёт вам в жизни ничего хорошего, кроме бесконечных ожиданий и горьких слез. Михримах тут же нахмурила свои изящные бровки. Гордость Династии снова взяла верх над здравым смыслом — ей явно не хотелось признавать поражение. Я лишь тихо рассмеялась, видя её упрямство. — Так вы не хотите мне верить? Хорошо. А хотите, я устрою вам встречу? Такую, где вы окончательно убедитесь в том, что этот слепец вас не достоин. Её брови взлетели вверх. Грусть мгновенно сменилась жгучим, опасным любопытством. Она подалась вперёд, понизив голос до заговорщицкого шёпота: — Как ты это сделаешь, Мария? Он же Хранитель покоев, к нему просто так не подобраться. Я хитро прищурилась и растянула губы в самоуверенной улыбке. — Просто предоставьте это мне, моя госпожа. Я обязательно что-нибудь придумаю.

***

На организацию этой встречи у меня ушел всего день. Я отправила Кезар-агу с короткой, дерзкой запиской для Хранителя покоев, зная, что его уязвленная гордость воина не позволит ему проигнорировать мой вызов. Местом я выбрала отдаленную каменную беседку в дальнем саду, стены которой были густо увиты плющом и диким виноградом. Когда мы с Михримах пришли туда, солнце уже клонилось к закату, отбрасывая длинные, тревожные тени на мраморные плиты. Я спрятала госпожу за плотной деревянной решеткой, скрытой за широкими листьями лозы. Отсюда ей было прекрасно видно и слышно всё, что будет происходить на террасе, но сама она оставалась абсолютно невидимой. Михримах дрожала. Её огромные глаза смотрели на меня с испугом и затаенной, отчаянной надеждой. Она всё ещё верила, что он придет и скажет что-то светлое, что всё это лишь недоразумение, злая шутка судьбы. Я отвернулась, делая глубокий, прерывистый вдох, чтобы она не увидела, как дрогнули мои губы. «Боже, как же это жестоко», — пронеслось у меня в голове, и сердце болезненно сжалось в груди. «Она ведь еще совсем девочка. Моя подруга, которая искренне, чисто и наивно полюбила. И сейчас я собственными руками растопчу её первую любовь, сломаю эту хрустальную мечту вдребезги. Я поступлю с ней, как самый безжалостный палач. Но... это необходимо. Если не вырвать эту занозу сейчас, она будет гнить годами. Она выйдет замуж, будет страдать, продолжит строить воздушные замки и однажды разрушит свою жизнь. Лучше один раз пережить эту агонию, чтобы потом возродиться из пепла. Я делаю это ради неё». Я заставила себя надеть непроницаемую маску холодного спокойствия и вышла в центр беседки. Бали-бей появился бесшумно, словно тень. Его статная фигура возникла из сумерек, а на губах играла та самая снисходительная полуулыбка, которая меня так раздражала. — Ты снова играешь с огнём, хатун, присылая мне тайные записки, — произнес он своим низким, бархатным голосом, останавливаясь в паре шагов от меня. — Что тебе нужно на этот раз? Неужели в саду осталось что-то недосказанное? В его тоне скользнула едва уловимая насмешка, понятная лишь нам двоим. Я почувствовала, как по спине пробежал знакомый, предательский холодок, но быстро взяла себя в руки. Я не могла бить в лоб — гордость Малкочоглу мгновенно выстроила бы стену. Нужно было зайти с другой стороны. Сыграть на его благородстве и моей "преданности" госпоже. Я скрестила руки на груди, всем своим видом изображая ледяное презрение и гнев. — Мне нужно, чтобы ты оставил мою госпожу в покое, бей, — процедила я, намеренно чеканя каждое слово. — Я устала смотреть, как она изводит себя из-за тебя. Ты бродишь по дворцу, принимаешь её письма, бросаешь на неё эти свои глубокомысленные взгляды, а потом прячешься в кусты. Ты отравляешь её жизнь своим присутствием, давая ей ложные надежды. Улыбка мгновенно стёрлась с лица Бали-бея. Его спина напряглась. — Ложные надежды? — его голос стал жестче. — Я никогда не давал госпоже повода думать о большем. Я соблюдаю границы. — Твои "границы" заставляют её плакать по ночам! — я сделала резкий шаг вперёд. — Если бы ты действительно чтил её покой, ты бы нашел способ разрубить этот узел. Но тебе, видимо, льстит внимание юной султанши. Тешит самолюбие великого воина, не так ли? В глазах Малкочоглу вспыхнул опасный огонёк. Он не терпел, когда ставили под сомнение его честь. Он шагнул ко мне вплотную — так близко, что я ощутила терпкий запах кожи и сандала. Расстояние между нами сократилось до непозволительного минимума. — Не суди о моей чести по своим меркам, хатун, — произнес он тихим, рокочущим шепотом, наклоняясь ко мне. Его взгляд, тяжелый и обжигающий, скользнул по моему лицу и на мгновение, всего на долю секунды, задержался на вырезе моего платья — ровно там, где в нашу прошлую встречу был разорван шелк. Воздух между нами вдруг стал густым и наэлектризованным. Я почувствовала, как вспыхнули мои щеки, а сердце пропустило удар. В его глазах я прочла не только гнев, но и то самое темное, хищное напряжение, которое связало нас в ночном саду. Мы оба замерли в этой невидимой петле. Это была искра, понятная только нам — безмолвный диалог хищников, изучающих слабости друг друга. Михримах, спрятанная за густой листвой плюща, не могла видеть этого обжигающего зрительного контакта; для неё мы просто тихо, ожесточенно спорили. Я с трудом сглотнула, заставляя себя не отступать, и, глядя прямо в его тёмные глаза, бросила последнюю спичку в пороховую бочку: — Если в тебе есть хоть капля смелости, Малкочоглу, перестань прятаться за сухими отписками. Почему ты бежишь от неё? Боишься стать «рабом Династии»? Или великий воин просто трусит перед искренним чувством юной девочки? Это сработало. Уязвлённое мужское самолюбие прорвало плотину его выдержки. Он резко отстранился от меня, словно сбрасывая наваждение, и его голос, громкий, резкий и абсолютно безжалостный, разрезал вечернюю тишину. — Я не трушу, хатун! И я не играю чужими чувствами! — отчеканил он, сверкая глазами. — Моя жизнь — это походы, сабли и свобода. Мой меч принадлежит Повелителю. Мне не нужна золотая клетка, и мне не нужен титул зятя Династии! Он сделал глубокий вдох, окончательно добивая ту, что скрывалась за решеткой: — Михримах-султан для меня — ребенок. Избалованная, наивная девочка, которая придумала себе красивую сказку от скуки во дворце. Я никогда не смотрю на неё как на женщину, и я не собираюсь гнуть спину перед капризной девчонкой до конца своих дней. Я не люблю её. И никогда не полюблю. Передай это своей госпоже, если у тебя хватит смелости. Повисла звенящая, мертвая тишина. Искры между нами погасли, смытые ледяной волной его слов. Я не оборачивалась, но почти физически ощутила, как за листвой рухнул целый мир. Оттуда донесся едва слышный, прерывистый вздох — звук, с которым ломается хрупкое девичье сердце. — Я услышала тебя, бей, — тихо, уже без всякой игры произнесла я. В моем голосе осталась лишь глухая усталость. — Можешь идти. Твоя честь... очищена. Бали-бей тяжело посмотрел на меня, его челюсти всё ещё были плотно сжаты. Он явно хотел сказать что-то ещё, возможно, о нас, но лишь коротко кивнул и, резко развернувшись, растворился в тенях сада. Как только его шаги стихли, я бросилась к беседке. Михримах сидела на мраморном полу, прижав руки к груди, словно ей не хватало воздуха. В её глазах застыл настоящий ужас разбитых иллюзий. Она не истерила, лишь беззвучные, крупные слёзы катились по её побледневшим щекам. Её сказочный герой только что собственными руками растоптал её любовь, назвав её избалованной обузой. Я опустилась перед ней на колени, обхватила её дрожащие плечи и крепко прижала к себе. — Плачьте, моя госпожа... плачьте, — шептала я, гладя её по волосам. — Этот яд должен выйти. Вы достойны того, кто будет смотреть на вас с обожанием, а не с тягостью долга. Она уткнулась мне в плечо, и её хрупкое тело сотряслось от горьких рыданий. Это было невыносимо жестоко, но сейчас, в этот самый миг, в слезах рождалась новая Михримах — та, что больше не позволит ни одному мужчине вытирать ноги о свою гордость.